salt under the skin

      Берег к позднему вечеру менялся почти незаметно, но ощутимо. Днём здесь царили тренировки, детские крики и строгие голоса старших, раздававшие указания с платформ. Песок хранил следы сотен ног, отпечатки хвостов, вмятины от упавших вёсел и игрушек. Воздух был наполнен деловой суетой: запахом пота, свежепойманной рыбы и мокрых водорослей.       А теперь пространство постепенно заполнялось иным шумом. Молодёжь Меткайина стекалась к выбранному месту, как тёплые течения сходятся у рифов повинуясь инстинктивному зову. Кто-то тащил плоские камни для круга, чтобы удержать тепло. Кто-то уже смеялся так заразительно, будто праздник начался задолго до первого языка пламени.       Аонунг был среди них с естественной уверенностью, привыкший к любой коллективной работе. Он двигался быстро и ловко, без лишней суеты, но с очевидной придирчивостью к деталям. Ветви он укладывал не просто на глаз, а с почти художественной точностью, поправляя выступающие палки, которые, по его твёрдому убеждению, нарушали гармонию будущего костра.       Пламя ещё не родилось, а он уже мысленно видел его форму и высоту. Знал, как оно будет взмывать вверх, как станет танцевать, пожирая сухое дерево. Иногда это выглядело так, будто он не костёр собирает, а строит маленький, почти священный храм для огня.       Вокруг гудели голоса, вспыхивали короткие споры и раздавались смешки. Ночь дышала прохладой пробирающей до костей, океан же лениво перекатывал волны, одна за другой они набегали на берег и отступали, оставляя на песке тонкие, светящиеся линии биолюминесценции. В воздухе витало предвкушение свободы, которая приходит только когда взрослые перестают следить и можно быть собой.       И всё же мысли Аонунга упрямо держались не за костёр. Они возвращались к одному и тому же имени.       Он выпрямился, огляделся, и, не обнаружив знакомой высокой фигуры, почти сразу нашёл глазами Ло'ака. Тот возился у круга из камней, задумчиво вертя в руках какую-то ракушку, словно решал судьбу вселенной. Его лицо было сосредоточенным до комичности, будто от правильности выбора этой конкретной раковины зависело будущее всего клана.       Аонунг подошёл ближе. Песок мягко хрустел под его шагами.       — Лесной.       — Что? — лениво отозвался тот, не поднимая головы.       — Где твой брат?       Ло'ак медленно вскинул взгляд. В глазах мгновенно вспыхнула хитрая искра, которая появлялась у него всегда, когда он чувствовал возможность подшутить над сыном вождя.       — Какой именно? У меня, знаешь ли, их двое.       Аонунг раздражённо качнул хвостом. Кончик нервно дёрнулся, выдавая внутреннее напряжение.       — Старший Салли.       — А-а, — Ло'ак расплылся в ехидной улыбке. — Моего отца ищешь?       — Сейчас как втащу!       — Ладно, ладно!       Он всё-таки выпрямился, неторопливо, с явным намерением растянуть удовольствие. Позволил себе паузу, наслаждаясь моментом.       — Отказался.       Слово прозвучало с нарочитой небрежностью. Аонунг нахмурился и тени от только зажигающегося костра плясали на его лице, делая выражение более резким.       — В смысле?       — В прямом. Сказал, что давно не тренировался с луком. Решил пойти пострелять.       — Сейчас?       — Представь себе, да.       В груди неприятно кольнуло. Остро и неожиданно, как укус мелкого существа. Аонунг попытался скрыть это за внешней невозмутимостью, но взгляд стал чуть тяжелее, уголки губ напряглись.       — Я пойду к нему.       Ло'ак фыркнул так выразительно, что ответ стал ясен ещё до слов.       — Не мешай ему.       — С каких пор ты мне указываешь?       — С тех пор, как знаю Нетейама лучше, чем ты.       Аонунг скрестил руки на груди. Поза была закрытой, но в глазах мелькнуло что-то другое: неуверенность, которую он так отчаянно пытался спрятать.       — Я не собираюсь ему мешать.       — Ага, — Ло'ак кивнул с преувеличенной серьёзностью. — Ты просто случайно окажешься рядом, будешь совсем ненавязчиво стоять над душой и смотреть так, будто он обязан ценить твоё присутствие.       — Я так не делаю.       — Ты именно так делаешь.       — Нет.       Они уставились друг на друга с тем особым упрямством, в котором больше игры, чем настоящей злости. Лунный свет подчёркивал напряжение в их позах, но глаза смеялись.       Ло'ак первым усмехнулся. Уголки его губ дрогнули, и напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.       — Если бы он хотел, чтобы ты был рядом, он бы позвал тебя.       Фраза прозвучала легко, почти безобидно, но ударила точно. Аонунг отвёл взгляд к океану. Волны мерцали биолюминесценцией, тысячи крошечных огоньков вспыхивали и гасли в такт движению воды, равнодушные к его внезапному разочарованию.       — Может, он просто…       Он замолчал. Слова застряли где-то в горле.       — Просто что? — тут же подхватил Ло'ак.       — Ничего.       Тишина повисла на короткое мгновение. Только волны шумели в такт их дыханию. Потом Ло'ак склонил голову и расплылся в ехидной улыбке.       — О, Эйва. Что с твоими дурацкими волосами?       Аонунг моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы.       — Всё с ними нормально.       — Тебя можно спутать с Циреей, если смотреть сзади.       Аонунг прищурился и в его бирюзовых глазах вспыхнуло возмущение.       — Ты слишком много болтаешь.       — А ты странно выглядишь. Серьёзно. Что ты с ними сделал?       — Ничего не…       Ло'ак вдруг демонстративно оглядел его с головы до ног. Медленно, с преувеличенным вниманием, будто оценивал диковинного чужака.       Аонунг тяжело вздохнул. Этот вздох был полон наигранного страдания.       — Даже не начинай, лесной ублюдок.       — Хотя… — Ло'ак сделал вид, что задумался, почесал подбородок. — Так даже лучше, чем с пучком. Честно говоря, пучок делал тебя похожим на надувшегося детёныша илу.       Аонунг оскорблённо вскинул подбородок. Его хвост возмущённо взметнулся.       — Я собираю волосы в пучок исключительно из скромности.       — Скромности? — Ло'ак закатил глаза. — Ты?       — Чтобы окружающие не падали от моей красоты. — Аонунг говорил с таким пафосом, будто объявлял важнейшую истину мироздания. — Это акт милосердия.       Ло'ак расхохотался заразительным смехом. Несколько ближайших меткайинцев обернулись на звук, улыбаясь. Смех Ло'ака вообще обладал свойством распространяться, как волны по воде.       — Что за чушь ты несёшь?       — Ты завидуешь.       — Чему? Твоим глупым волосам?       — Моему природному великолепию.       — Конечно, конечно. — Ло'ак вытер выступившие от смеха слёзы. — Великий и прекрасный Аонунг, победитель волн и укротитель собственной причёски.       — Смейся, лесной. Однажды я тебя размажу.       — Я и смеюсь!       Аонунг толкнул его плечом. Не сильно, скорее дружески, чем враждебно.       — Болтун.       — Рыбья голова.       Они переглянулись и почти одновременно ухмыльнулись. Лёгкость вернулась, но где-то глубоко внутри у Аонунга всё ещё жило упрямое чувство.       Он всё-таки неохотно кивнул.       — Ладно. Пусть тренируется.       Аонунг отошёл к воде. Ночной океан встретил его прохладным дыханием и влажным ветерком, который касался кожи как невидимые пальцы. Тысячи крошечных существ загорались и гасли в такт волнам, создавая светящуюся кайму, отделявшую тьму воды от тьмы берега.       Отражение дрожало на поверхности, растянутое волнами, искажённое и чужое. Аонунг присел на корточки, задержал взгляд на собственном образе.       Волосы тяжело скользнули вниз, рассыпаясь по плечам густой тёмной волной. Кудри ожили, поймали ветер и мягко заиграли в лунном свете, переливаясь глубокими, синеватыми оттенками там, куда падала тень, и почти золотыми там, где их касалась луна.       Аонунг провёл пальцами сквозь них с привычной тщательностью. Движение было медленным, почти ласкающим. Послушные пряди скользили между пальцев. Он чуть повернул голову и оценивающе прищурился.       Неплохо. Совсем неплохо. Губы едва заметно дрогнули в тени самодовольства.       Вот бы Нетейам это увидел.       Мысль вспыхнула неожиданно ярко, как искра от костра. Аонунг тихо усмехнулся своему отражению. Усмешка вышла горьковатой, даже грустной.       — Skxawng…       Лунный свет мягко подчёркивал линии его лица: острые скулы, резкую линию челюсти, чувственный изгиб губ. Кудри обрамляли голову вызывающе красиво, падали на лоб и виски, касались шеи и плеч. Он прекрасно знал, как это выглядит. Знал цену своей внешности и какое впечатление производит.       Но сейчас в этом не было привычного самодовольства. Только одно простое, болезненное подростковое желание чтобы один конкретный взгляд задержался чуть дольше обычного. Чтобы одни конкретные золотистые глаза увидели его таким.       За спиной вспыхнул язык пламени. Костёр оживал. Ночь начиналась.       Огонь ещё только набирал силу, но берег уже жил своей праздничной жизнью. Пламя металось, жадно глотая сухие ветви, и в его свете всё становилось ярче и контрастнее. Тени плясали на лицах, делая их то почти неузнаваемыми, то вдруг высвечивая каждую чёрточку с пугающей ясностью.       Биолюминесцентные узоры на коже юных меткайинцев мягко вспыхивали бирюзой и глубоким синим там, куда не доставал свет костра. Казалось, сама ночь решила принарядиться к их веселью, надеть свои лучшие украшения. Смех разлетался над водой, звонкий и беззаботный, пьяный без всякого напитка, просто от ощущения молодости и свободы.       Музыка рождалась прямо здесь, на берегу. Из хлопков ладоней, отбивающих ритм и низких, вибрирующих ударов по натянутой коже барабанов. Из голосов, вплетавшихся в общую песню, создававших особую гармонию, перед которой невозможно устоять.       Аонунг опустился рядом с друзьями, туда, где привычный круг уже сомкнулся, принимая его без лишних приветствий. Просто раздвинулся чуть шире, освобождая место.       Чаша с напитком пошла по рукам. Терпкий аромат щекотал ноздри, обещая лёгкое тепло в крови и ту самую приятную беззаботность, за которую молодёжь так любила этот напиток.       Разговоры текли легко и бессистемно, как вода в ручье, находящая себе путь между камнями. Кто-то обсуждал, как Ре'ну сегодня умудрился запутаться в собственном хвосте, слетая с илу. История обрастала подробностями с каждым новым пересказом.       — Так он не запутался, — важно заявил Коро, поднимая палец вверх. — Это был новый стиль посадки.       — Лицом в воду? — уточнил Ротхо, приподнимая бровь с идеально рассчитанным скептицизмом. — Это такой новый стиль?       Смех прокатился по кругу, как волна. Аонунг усмехнулся, принимая чашу. Тёплая горечь привычно скользнула по языку, обожгла горло и растеклась по груди приятным, расслабляющим теплом.       Плечи расслабились сами собой. Временами он стрелял хмурым взглядом прямо на Ротхо, который умудрился не попадаться ему на глаза весь этот день до костра. Тот, конечно, не понимал, чем заслужил этот взгляд, но на всякий случай отсел дальше, предусмотрительно сохраняя дистанцию.       И всё же мысли упрямо возвращались к Нетейаму. Имя возникало внезапно, как вспышка света под водой.       Аонунг ловил себя на том, что уже в который раз машинально ищет взглядом высокую фигуру среди танцующих. Что он всё-таки надеется на то, что лесной передумает и появится из темноты так же тихо, как умеет только он. Просто возникнет на границе света и тени, и всё встанет на свои места.       Когда бы извиниться?       Как сказать это так, чтобы выглядело максимально искренне?       Мысль согревала и одновременно нервировала.       — Ладно, — Коро забрал чашу обратно и трагично вздохнул так, будто на его плечи легло бремя всего мира. — У меня катастрофа.       — Что опять? — лениво поинтересовался Ротхо, даже не поворачивая головы. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, где танцевали девушки.       — Талари.       Имя прозвучало с таким пафосом, что Ротхо мгновенно оживился. Даже Аонунг, погружённый в свои мысли, краем уха уловил знакомое имя.       — О нет. — Ротхо приложил ладонь к груди в притворном ужасе. — Всё серьёзно.       — Она меня поцеловала.       Круг дружно замер. Повисла театральная пауза, ровно настолько длинная, чтобы Коро успел почувствовать себя в центре внимания. А потом все резко заулюлюкали, разразившись смехом.       — Кто-то добровольно поцеловал тебя?! — Нету округлил глаза с преувеличенным изумлением.       — Свидетели были? Ты уверен, что тебе это не приснилось?       Коро раздражённо махнул рукой, но в этом жесте сквозило самодовольство.       — Да. Поцеловала. Сама!       — Невероятно. — Ротхо покачал головой. — Нужно записать это в хроники клана.       — А когда я предложил ей быть со мной…       Выразительная пауза. Коро обвёл взглядом друзей, смакуя момент.       — Она рассмеялась и ушла.       Ротхо согнулся пополам от смеха. Слёзы выступили на глазах, он хватался за живот, сотрясаясь всем телом.       — Подожди. — он пытался выговорить сквозь смех. — Ты серьёзно? Ты сделал предложение после одного поцелуя?       — Это был очень страстный поцелуй! Но она сказала, что слишком молода для таких серьёзных решений.       — Гениально, — выдохнул Ротхо, утирая слёзы. — Поцеловать Коро и только потом вспомнить о благоразумии.       — Это не смешно!       — Это очень смешно.       — Я ей нравлюсь!       — Конечно-конечно. Именно поэтому она сбежала сразу после того, как ты ляпнул глупость.       — Ротхо…       Смех взорвался громче прежнего. Коро толкнул его плечом, но без злости, скорее для вида.       — Ты просто завидуешь.       — Чему? Тому, что тебя снова отшили? Прямо скажем, завидовать нечему.       — Меня хотя бы поцеловали.       Ротхо картинно выпрямился, расправил плечи и принял величественную позу.       — Меня, между прочим, тоже могли бы.       — Могли бы? — Коро прищурился. — Если бы ты перестал бояться девушек?       — Я не боюсь девушек!       — Ага. Поэтому ты краснеешь каждый раз, когда Кири на тебя смотрит?       Ротхо запнулся. Его лицо на мгновение стало пунцовым даже в свете костра.       — Что ты несёшь?       Снова громкий смех.       — А где Кири? — ехидно спросил Коро, мгновенно меняя направление атаки.       Ротхо запнулся. Его хвост мгновенно дёрнулся.       — Не пришла.       — О-о-о… — Коро расплылся в улыбке. — Наш нежный Ротхо страдает в одиночестве.       — Она осталась с Тук.       — Кири выбрала ребёнка вместо тебя! Это жестоко.       Ротхо покраснел ещё сильнее. Аонунг, наблюдавшей за этой сценой, на мгновение отвлёкся от своих мыслей, уголки его губ дрогнули в мстительной тени усмешки.       — Да идите вы…       Коро всё ещё ворчал, делая вид, что история с Талари его нисколько не задела. Но было заметно, как он то и дело бросает взгляд в сторону танцующих, выискивая знакомую фигуру.       — А вообще, — заявил он с нарочитой небрежностью, — она просто испугалась серьёзности моих намерений.       — Серьёзности? — фыркнул Ротхо, мгновенно забывая о собственном смущении. — Ты сказал ей что-то вроде «будь моей навсегда и пусть Эйва благословит наш союз» прямо после первого поцелуя?       — Это было достойно!       — Это пугающе!       — Вы вообще ничего не понимаете.       — Мы понимаем лучше тебя, — лениво протянул Нету. Он сидел, опираясь на локти и глядя в огонь. — Девушки не любят, когда на них смотрят так, будто уже выбирают им имена для будущих детей.       Круг дружно захохотал. Смех стал мягче, без той колкости, которая была вначале.       — Ладно, — Нету хитро прищурился, переводя взгляд с одного на другого. — Раз уж вечер признаний пошёл, давайте дальше. Кто следующий страдалец?       — Ре'ну, — мгновенно выпалил Коро, забыв о собственных неудачах.       — Эй! — возмутился тот.       — Он три недели пытался впечатлить Коа.       Ротхо оживился. История звучала многообещающе.       — Это тот, что ныряет лучше половины воинов? С идеальной техникой?       — Тот самый. Красавец, умный и ныряльщик от Эйвы.       — И что?       Коро ухмыльнулся, явно наслаждаясь моментом. Он подался вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота.       — Он подплыл к нему весь такой важный, хвост трубой, грудь колесом, мышцы напряжены…       — Я просто хотел поговорить! — в отчаянии воскликнул Ре'ну.       — …и врезался в коралл.       Секунда абсолютной тишины. Даже волны, казалось, замерли.       Потом произошел взрыв смеха.       — Нет.       — Да!       Ре'ну закрыл лицо ладонями. Его уши горели так ярко, что это было заметно даже в темноте.       — Мой взгляд был только на Коа!       — Кораллы теперь официально считаются твоими врагами, — выдохнул Ротхо, вытирая слёзы. — Запиши их в личный список недоброжелателей.       — Он хотя бы помог тебе? — спросил кто-то.       — Помог, — с обречённым достоинством ответил Ре'ну, опуская руки. — Спросил, жив ли я.       — Романтика, — театрально вздохнул Коро. — Настоящая любовь, рождённая в столкновении с рифом.       — Зато он на меня посмотрел и уделил внимание!       — Конечно. Проверял, не потерял ли ты последние мозги после удара.       Чаша снова передалась дальше.       — А Коа потом сказал, — добавил Нету, едва сдерживая смех, — что ему нравятся смелые воины.       — Вот! — обрадовался Ре'ну.       — Но не те, кто побеждается неподвижными объектами.       Смех стал почти истерическим. Даже Аонунг коротко усмехнулся от такого грандиозного провала друга. Усмешка вышла негромкой, но тёплой и впервые за вечер он позволил себе расслабиться.       — Хорошо, — Ротхо вытер слёзы смеха, всё ещё всхлипывая. — А теперь про тебя, Нету.       Нету сидел чуть в стороне от огня, ровный и собранный. Его поза была идеальной, спина прямой, взгляд устремлён в огонь с почти медитативным спокойствием.       — Только не начинай, — простонал Коро, закатывая глаза. — Я чувствую, сейчас будет что-то ужасное.       — Мы с Мейлан думаем, что у нас всё будет по-настоящему.       Тишина. Потом дружный, почти синхронный стон.       — О нет.       — Спасите нас от взрослого Нету!       Ротхо театрально схватился за грудь, изображая сердечный приступ.       — Слышите? Это звук зависти, умирающей в наших юных телах.       Но Нету даже не улыбнулся. В его голосе была тихая уверенность, которая не нуждается в одобрении.       — После нашей Икнимайи мы сделаем тсахейлу перед Эйвой.       Слова легли в воздух неожиданно весомо. Шутки оборвались сами собой, сдулись, как проколотые пузыри.       — Серьёзно? — первым выдохнул Ротхо.       Нету кивнул одним коротким, уверенным движением.       — Мы решили давно.       Коро смотрел на него несколько мгновений, потом закатил глаза без искренней злости.       — Ты невыносимо скучный. Просто катастрофически скучный.       — Ужасающе скучный, — поддержал Ротхо.       И всё же в этом ворчании не было злости. Только завистливая, но тёплая насмешка.       — Но если ты облажаешься, — добавил Коро, ткнув в него пальцем с преувеличенной серьёзностью, — я лично приду и напомню Мейлан, что ты когда-то боялся маленьких илу.       — Это было в детстве!       — Это было позорно.       Ротхо качнул головой, уже мягче, почти нежно.       — Рад за тебя, правда.       — Мы все рады, — нехотя признал Коро. — Хоть кто-то у нас живёт как нормальный на'ви, а не как ходячая трагедия.       Нету наконец позволил себе лёгкую улыбку. Она осветила его лицо, сделав его мягче.       — Спасибо.       Чаша снова пошла по кругу, но настроение изменилось. Смех стал чуть тише, разговоры мягче. Даже поддразнивания звучали уже не так колко, согретые теплом, которое осталось после слов Нету.       Аонунг слушал, глядя в огонь. Слова друга неприятно кольнули где-то глубоко внутри.       «Мы думаем, что у нас всё будет по-настоящему».       Где-то внутри что-то болезненно сжалось, потому что он тоже думал. Думал об этом постоянно и навязчиво, как о наваждении. О том, что могло бы быть и о том, чего он, возможно, никогда не получит.       Аонунг машинально принял чашу и сделал глоток, почти не чувствуя вкуса. Тёплая горечь напитка растеклась по языку, но не смогла заглушить единственную упрямую мысль, пульсирующую в голове.       Нетейам.       Аонунг сжал челюсть и заставил себя вернуться в разговор, где друзья уже снова спорили и обсуждали кого-то нового. Коро что-то рассказывал, жестикулируя, Ротхо подкалывал его, Нету согласно кивал.       Но ощущение осталось. Нету был «скучным», потому что строил планы на будущее, когда другие просто жили одним днём.       И всё же именно у него сейчас было то, чего Аонунгу хотелось больше всего на свете.       Пламя костра колыхалось в такт барабанам, и вечер постепенно входил в ту стадию, когда смех становится громче, движения свободнее, а слова перестают быть осторожными. Молодые на'ви сидели тесным кругом, передавая друг другу чашу с терпким напитком. В воздухе смешались запах дыма, солёной воды и сладковатой горечи трав, от которых в голове появлялась приятная лёгкость.       Аонунг, откинувшись на локти, слушал друзей вполуха. Он смеялся вместе со всеми, вовремя подхватывал чужие шутки, делал вид, что полностью здесь, среди них, но мысли его снова и снова ускользали в сторону.       Туда, где должен был быть Нетейам. В памяти всплывали недавние сцены. Его сдержанная улыбка и спокойный, глубокий взгляд. Упрямая вежливость, от которой становилось невыносимо тепло и странно тревожно одновременно. То, как он держал спину, даже когда уставал. Как молчал и терпел, когда хотелось кричать. Как носил свою боль внутри, никого не обременяя.       Коро, всё ещё задетый собственной неудачей, раздражённо покрутил чашу в руках и скривился.       — Кстати о трагедиях.       Он кивнул куда-то в сторону поселения, туда, где темнели платформы.       — Наш лесной герой сегодня опять решил строить из себя великого воина?       Ротхо лениво приподнял бровные дуги. В его глазах мелькнуло любопытство.       — Ты про кого?       — Про кого же ещё, — усмехнулся Коро, откидываясь назад. — Про золотого мальчика Салли.       Фамилия прозвучала почти небрежно, но Аонунг мгновенно напрягся. Каждая мышца его тела подобралась, хотя внешне это никак не выдал. Только кончики ушей чуть дрогнули.       — Нетейам, конечно, весь такой правильный, благородный… — Коро театрально скривился, изображая отвращение. — Но иногда у меня ощущение, что он просто ходячая тень своего отца. Скука смертная.       Ротхо усмехнулся, но в его усмешке не было согласия, скорее желание поддеть приятеля.       — Или у него просто есть дисциплина, которой тебе явно не хватает.       Коро отмахнулся, даже не слушая.       — Дисциплина, говоришь? Со стороны это больше похоже на вечную маску идеального сына. С ним даже подурачиться толком нельзя.       Слова падали легко, как камешки в воду, но внутри Аонунга они отзывались тяжёлыми ударами. Он медленно выпрямился. Взгляд, до этого рассеянно скользивший по огню, стал тяжёлым.       — Следи за языком, Коро.       Голос прозвучал тихо, но в этой тишине была такая жёсткая нота, что ближайшие друзья невольно насторожились. Ротхо замер с чашей на полпути к губам. Нету поднял взгляд.       Коро удивлённо поднял глаза. Он явно не ожидал такой реакции.       — Что?       — Ты прекрасно меня услышал.       Теперь в голосе Аонунга не осталось ни капли привычной мягкой насмешки и ленивой снисходительности, с которой он обычно общался с друзьями. Только едва сдерживаемая злость, готовая выплеснуться в любую секунду.       — Не смей так говорить о нём.       Тишина, возникшая вокруг, была почти ощутимой. Даже барабаны на мгновение показались далёкими, приглушёнными. Круг друзей замер, переводя взгляды с Аонунга на Коро и обратно.       Коро медленно нахмурился. В его глазах вспыхнуло недоумение, смешанное с раздражением.       — С каких это пор ты стал его защитником?       Аонунг не отвёл взгляда. Его глаза горели в свете костра.       — С тех пор, как ты начал нести чушь.       В глазах Коро вспыхнуло раздражение уже откровенное.       — Ты серьёзно сейчас? Ты же сам над ним издевался больше всех. А теперь что, внезапно стал защитничком лесных?       Напряжение в груди Аонунга стало болезненным и острым, как натянутая до предела тетива, готовая лопнуть в любую секунду. Он чувствовал, как пульс бьётся в висках и кровь приливает к лицу.       — Ещё одно слово, — произнёс он с угрозой. — и я выбью тебе все зубы.       Коро уже подался вперёд, готовый ответить тем же, его кулаки сжались, но Нету внезапно вскинул голову, глядя куда-то за их спины.       — Подождите…       Его голос прозвучал иначе, с явной долей удивления, даже изумления.       — Это что… Нетейам?       Аонунг резко повернул голову. И в тот же миг всё внутри него оборвалось.       У самой линии огня, в переливах света и теней, в самом сердце танцующей толпы, двигался Нетейам. Его движения были неожиданно свободными, плавными, почти текучими, словно напряжение последних дней, вся эта тяжёлая броня, которую он носил не снимая, вдруг растворилась в ритме музыки и жаре костра.       Биолюминесцентные точки на его коже вспыхивали мягким белым светом при каждом повороте и лёгком шаге по песку. Они мерцали в такт музыке и его дыханию, создавая вокруг него сияющий, живой ореол.       Рядом с ним были Талари, Певей и Нима. Они смеялись, кружились и касались его в танце так естественно, будто имели на это полное право. Будто так и должно быть. Талари что-то сказала, приблизившись к его уху, и Нетейам наклонился к ней, улыбаясь тёплой улыбкой, которую Аонунг видел всего несколько раз в жизни.       Певей провела ладонью по его плечу, медленно и изучающе, задержалась, погладила. Нима, смеясь, перехватила его руку и закружилась, увлекая за собой.       Ревность ударила Аонунга внезапно как холодная, ледяная волна, от которой перехватывает дыхание. Как удар под дых, от которого сгибаешься пополам. Сердце тяжело, болезненно толкнулось в груди. Раз, другой, третий. Так сильно, что, казалось, рёбра не выдержат.       В висках загудело. Кровь шумела, как прибой в шторм. Взгляд прилип к этой сцене, и оторваться от неё было невозможно, как невозможно отвернуться от раны, которую сам же себе и наносишь, рассматривая её снова и снова.       Он видел всё. Каждую деталь, движение и прикосновение. Как огонь скользит по телу Нетейама, подчёркивая линию его спины и изгиб поясницы, напряжение мышц, перекатывающихся под кожей. Живую, завораживающую грацию его движений, ту самую, лесную, которую невозможно было не заметить.       Как девушки смеются рядом с ним, запрокидывая головы, желанные. Как смотрят на него с женским голодом, который Аонунг узнавал безошибочно. Как аккуратно касаются.       И самое страшное. Как он не отстраняется.       Он позволяет и принимает чужие прикосновения. Умудряется даже улыбаться в ответ.       Каждое их прикосновение отзывалось внутри Аонунга почти физической болью. Будто чужие пальцы касались не Нетейама, а его собственного обнажённого сердца, медленно и упрямо сжимая его в кулак. В груди стало горячо и пусто одновременно.       Почему он позволяет им быть так близко?       Танец продолжался. Музыка усиливалась, набирала темп. Смех становился громче и откровеннее. Нетейам повернулся, и Талари оказалась совсем рядом. Её ладонь мягко, почти невесомо легла на его щёку. Большим пальцем она провела по скуле и линии челюсти, задержалась у подбородка.       На долю секунды их лица оказались слишком близко.       А затем…       Она поцеловала его.       Мир перед глазами Аонунга качнулся резко и неожиданно, как лодка во время шторма. Воздух словно исчез, испарился, оставив после себя только пустоту.       В груди вспыхнула такая острая смесь боли, ярости и отчаянного, ревностного чувства утраты, что на мгновение стало трудно даже стоять. Ноги подкосились бы, если бы он не сидел.       Он не слышал больше ни барабанов, ни голосов друзей. Всё исчезло, растворилось. Свелось к одной-единственной сцене у костра.       Талари медленно целовала Нетейама. Её пальцы перебирали его косички, притягивая ближе. Женское тело прижималось к нему в танце, гибкое и горячее.       Нетейам, всё ещё чуть растерянный после поцелуя, выглядел ошеломляюще живым и невозможным. Его губы, занятые чужими губами, казались припухшими, влажными. Его глаза, когда он закрыл их, были дрожащими.       Аонунг стоял неподвижно с ощущением, будто кто-то медленно, безжалостно сжал его грудную клетку в руке и не собирался отпускать. Сдавливал всё сильнее, пока не стало больно дышать.       Огонь перед глазами стал ярче, воздух гуще. Пальцы сами собой сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Он не заметил, как напряглись плечи и вытянулась спина, как хвост нервно, судорожно дёрнулся за спиной, выдавая бурю, которая стремительно разрасталась в нём, грозя затопить всё вокруг.       Внезапно Нетейам открыл глаза и посмотрел прямо на него.       Этот взгляд, растерянный, чуть затуманенный напитком, ещё не до конца пришедший в себя после поцелуя, стал последней искрой.       Аонунг ответил ему взглядом, полным такой невыносимой, жгучей ярости, что в иной момент сам бы испугался собственной откровенности. В этом взгляде было всё: боль и ревность, отчаяние и гнев, и под всем этим такая бездна нежности, что она граничила с безумием.       Цирея замерла. Она резко повернулась к брату, и её лицо побледнело до того оттенка, который бывает только при сильном испуге. В глазах вспыхнула сестринская тревога, которая видит то, чего не видят другие.       Ло'ак, стоявший рядом с ней, наоборот оживился.       — Оооо! — вырвалось у него весело, почти восторженно. — Вот это он жжёт!       Он даже хлопнул в ладони, не скрывая радости от увиденного, как будто перед ним разыгралась особенно зрелищная сцена. В его глазах горело настоящее веселье, которое невозможно ни с чем спутать.       Аонунг резко поднялся. Песок взметнулся из-под ног. Ротхо, сидевший рядом, удивлённо вскинул голову, чаша чуть не выпала из его рук. Коро оборвал фразу на полуслове. Нету прищурился, провожая его взглядом, в котором читалось осознание.       Он сделал шаг прочь от костра. Гнев кипел в крови, требуя выхода. Пульсировал в висках, жег горло и сжимал грудь. В груди пульсировала унизительная обида.       Перед глазами всё ещё стоял этот образ: чужие губы на губах Нетейама.       Чужие.       Не его.       Рука внезапно крепко сомкнулась на его запястье.       — И ты вот так просто уйдёшь? — голос Ротхо прозвучал негромко, но твёрдо, без тени сомнения.       Аонунг дёрнулся, собираясь вырваться, однако хватка друга оказалась неожиданно настойчивой.       — Отпусти.       — Нет, — Ротхо смотрел на него пристально, без насмешки. В его глазах было только понимание и спокойная уверенность. — Поговори с ним.       — Мне не о чем с ним говорить.       — Врёшь.       Короткое слово прозвучало почти мягко, но попало точно в цель. Как стрела, выпущенная опытным охотником.       Аонунг замер. Несколько ударов сердца он стоял неподвижно, чувствуя, как внутри всё клокочет, затем с тяжёлым выдохом опустился обратно на своё место. Песок тихо хрустнул под ним, принимая вес его тела.       Он уставился в сторону костра, уже не скрывая напряжения. Взгляд нашёл Нетейама мгновенно. Приклеился, как привязанный.       Нетейам снова улыбался. Смущённо и неловко, будто сам не до конца понимал, как оказался в центре этого внимания. Девушки смеялись рядом, касались его, а он отвечал им, слегка покачиваясь, с этой своей доброй, светлой открытостью, от которой у Аонунга всё переворачивалось внутри.       Он смотрел не мигая. В голове вспыхивали слова, резкие, отчаянные, почти болезненные.       Ты должен был целовать меня.       Мысль ударила внезапно горячо, обожгла изнутри. Он резко сжал челюсть. Это звучало жалко и по-детски, но было правдой.       Он отвёл взгляд лишь на секунду, провёл рукой по распущенным кудрям, которые мягкими тёмными волнами спадали на плечи. Волосы свободно обрамляли лицо, упрямо падая на виски, несколько прядей скользнули на глаза, и он раздражённо откинул их назад.       Коро внезапно зашипел рядом.       — Талари… — в его голосе звенело возмущение, смешанное с обидой. — Так быстро нашла мне замену?!       Он уставился на сидящих с таким видом, будто его только что лично предали и уничтожили.       — Как она могла? Я же… я же думал, что у нас всё серьёзно!       Нету фыркнул, не отрывая взгляда от чаши.       — Успокойся. Девушки развлекаются. Это танец, а не брачная церемония.       — Развлекаются?! — Коро возмущённо вскинул руки, чуть не опрокинув чашу. — Это называется «развлекаются»?! Это называется измена!       — Она тебе ничего не обещала.       — Но она меня поцеловала!       Нету тихо рассмеялся.       Аонунг не слышал их по-настоящему. Он продолжал жадно, неотрывно смотреть на Нетейама. Впитывать каждое его движение, улыбку и взгляд. Пытаться унять бурю в груди и одновременно понимая, что эта буря уже никуда не денется.       Пламя костра плясало в ночи, вырывая из темноты лица, изгибы тел и вспышки смеха. Аонунг сидел среди друзей, но его внимание уже давно ускользнуло от разговоров, чаши и шуток. Взгляд, упрямый и тяжёлый, снова и снова возвращался к одному и тому же месту у огня.       К Нетейаму.       Девушки вокруг лесного воина становились всё смелее. Сначала это были почти невинные касания, лёгкие, будто случайные. Ладонь на предплечье, пальцы, скользнувшие по плечу. Смех, слишком близко к уху. Нетейам отвечал им с привычной мягкой вежливостью, немного смущённой и растерянной, и эта его открытая доброжелательность только раззадоривала их.       Потом касания стали смелее. Нима, прижавшись ближе остальных, провела пальцем по груди Нетейама, медленно и изучающе, очерчивая контуры мышц. А затем, смеясь чему-то своему, позволила руке опуститься ниже. Кончик её пальца скользнул по животу, задержался на мгновение, а потом двинулся ещё ниже, опасно близко к краю набедренной повязки.       В груди Аонунга резко что-то вспыхнуло. Мир на мгновение потерял чёткость, расплылся, как картинка на воде. Шум голосов стал вязким, далёким гулом. Кровь ударила в виски с такой силой, что зазвенело в ушах. Пальцы сами собой сжались, ногти до крови впились в кожу ладоней.       Он поднялся так быстро, что песок под ногами разлетелся веером. Друзья не успели ничего сказать. Аонунг уже шёл.       Шаги были быстрыми, почти рваными. Плечи напряжены до предела, взгляд горел в темноте. Огонь костра отражался в его глазах, делая выражение лица пугающим, почти безумным.       Девушки заметили его первыми. Смех оборвался мгновенно, будто его отрезали ножом. Нима замерла с рукой на животе Нетейама. Талари вопросительно вскинула бровные дуги, в глазах мелькнуло любопытство. Певей напряглась, почувствовав что-то неладное.       Нетейам поднял взгляд. В его глазах мелькнуло искреннее удивление без тени настороженности, с которой он обычно встречал Аонунга.       Аонунг остановился прямо перед ним. Несколько ударов сердца он просто смотрел, тяжело дыша, будто преодолел не расстояние в несколько метров, а целую бесконечность.       — Пойдём, — голос прозвучал глухо, сдержанно, но в этой сдержанности чувствовалось напряжение стальной пружины.       Нетейам моргнул.       — Что?       — Нам нужно поговорить.       Вокруг повисла короткая, неловкая тишина. Девушки переглянулись, растерянные и слегка задетые внезапной резкостью вторжения.       Нетейам колебался всего мгновение. Он уже выглядел уставшим от внимания и бесконечных прикосновений, от необходимости постоянно улыбаться и отвечать. Его плечи чуть опустились, будто он выдохнул.       — Хорошо, — тихо сказал он.       Аонунг развернулся, даже не взглянув на остальных.       Нетейам пошёл за ним. Чем дальше они отходили от костра, тем тише становился праздник. Смех растворялся в шуме волн, превращаясь в размытое, далёкое эхо. Свет огня слабел, уступая место холодному лунному серебру, которое заливало всё вокруг призрачным, почти нереальным сиянием.       Ночной берег встречал их прохладой и почти болезненной ясностью. Нетейам остановился первым. Он всё ещё чувствовал лёгкое головокружение от напитка: мир чуть покачивался, но в то же время был необыкновенно отчётливым. Взгляд уже становился внимательным и настороженным, когда он смотрел на напряжённую спину Аонунга.       — Аонунг… что случилось?       Тот стоял к нему спиной. Плечи были напряжены так, будто на них легла невидимая, но чудовищная тяжесть. Каждая линия его тела выдавала борьбу с собой и гневом, что рвалось наружу.       Он медленно повернулся. Лунный свет скользнул по его распущенным кудрям, резкой линии скулы и сжатым в тонкую линию губам. Глаза горели, в них было всё: и боль, и ярость, и отчаяние, и надежда, которую он так отчаянно пытался скрыть.       — Я… — слова давались трудно, каждое приходилось вырывать из себя с усилием. — Я хотел сказать тебе кое-что.       Нетейам нахмурился. В его взгляде мелькнуло беспокойство.       Аонунг глубоко вдохнул, словно нырял в холодную воду. Словно от этого вдоха зависела его жизнь.       — Прости меня.       Тишина. Только бескрайний океан шумел где-то рядом, равнодушный к драмам.       Нетейам замер. Его глаза расширились.       — За всё, — продолжил Аонунг, глядя прямо в жёлтые глаза, не отводя взгляда. — За то, как я вёл себя. За Ло'ака и Кири. За тебя.       Каждое признание звучало как удар по собственной гордости, но он не останавливался.       — Я был жестоким. Я видел, что причиняю боль, и всё равно продолжал. Потому что боялся. Потому что проще было ненавидеть, чем признать, что ты… что ты достоин быть одним из нас.       Нетейам смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них было чистое изумление.       — Аонунг…       — Мне действительно жаль.       Слова прозвучали тихо, почти хрипло, вырванные из самой глубины.       Нетейам долго молчал. Мысли метались в его взгляде, как испуганные рыбы. Наконец он мягко выдохнул.       — Ничего страшного.       Он сказал это искренне, без упрёка и обиды, которая копилась неделями.       — Всё прошло.       Аонунг едва заметно дёрнулся.       Его взгляд, помимо воли, опустился к губам Нетейама. К этим проклятым, невозможным губам, которые ещё недавно касались чужих губ. Которые всё ещё хранили следы того поцелуя: чуть припухшие, влажные и такие манящие.       Память об этом обожгла. В груди снова вспыхнула острая ревность, требующая выхода. Но он стиснул зубы, загоняя её глубже, заставляя молчать.       Нетейам сделал шаг ближе.       — Ты в порядке?       Аонунг поднял глаза. В них бушевало что-то невыразимое, горячее и опасное, что-то, что росло в нём с каждым днём, с каждым взглядом и улыбкой этого невозможного лесного воина.       Он колебался одно мгновение. Второе. Пальцы нервно сжались, разжались. В горле пересохло.       — Ты… — голос сорвался, стал ниже. — Ты сводишь меня с ума, лесной.       Нетейам не успел даже удивиться. Аонунг решительно шагнул вперёд. И поцеловал его.       Этот поцелуй не был нежным. Он не был осторожным или просящим. Это было нечто совершенно иное: жадное, отчаянное, почти агрессивное в своей страсти. Аонунг целовал так, будто тонул, а губы Нетейама были единственным воздухом в этом мире. Так, будто ждал этого мгновения всю свою жизнь: каждую бессонную ночь, каждый украдкой брошенный взгляд, каждую секунду, когда приходилось делать вид, что ничего не чувствует.       Его губы впились в губы Нетейама с голодом, который невозможно было утолить. С требовательностью, которая не оставляла выбора. С отчаянием, от которого сжималось сердце.       Одна рука Аонунга вцепилась в плечо Нетейама, пальцы впились в кожу, будто он боялся, что тот исчезнет и растворится в лунном свете. Другая скользнула в косички, зарылась в них, притягивая ближе, не позволяя отстраниться.       Он целовал его требовательно, не оставляя шанса на сопротивление. Его язык скользнул по нижней губе Нетейама, проникая внутрь, пробуя на вкус и изучая. Горечь напитка смешивалась с чем-то более глубоким, с самим вкусом Нетейама, тёплым и таким родным, будто Аонунг знал его всегда.       Пальцы Аонунга гладили его затылок, спускались по шее, чувствуя, как быстро бьётся пульс. Другая рука скользнула по спине, прижимая ближе, стирая последние миллиметры между ними.       Горячие тела соприкоснулись. В этом поцелуе была вся его невысказанная правда. Вся ревность, что жгла его у костра, когда чужие руки касались Нетейама. И вся нежность, которую он так долго прятал за колкостями и насмешками.       И вдруг…       Ответ.       Нетейам вздрогнул всем телом, когда губы Аонунга накрыли его. На мгновение он застыл, но всего на мгновение.       А потом его пальцы, будто повинуясь какому-то неконтролируемому инстинкту, скользнули в кудри Аонунга.       Мягкие, густые, тёплые пряди рассыпались между его пальцами, струились, обвивались вокруг них, как живые. Они пахли дымом костра, океаном и солью, интимным запахом, который принадлежал только Аонунгу.       Нетейам закрыл глаза и подался навстречу. Его губы дрогнули, раскрываясь, отвечая на поцелуй. Робко, сначала неуверенно, будто он сам не верил в то, что делает. А потом смелее и жаднее, отпуская контроль, позволяя себе просто чувствовать.       Аонунг задохнулся. В его груди взорвался ослепительный свет надежды. Он почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь и кровь закипела в жилах, как мир вокруг перестал существовать.       С губ сорвался едва слышный, хриплый звук, не то стон, не то счастливое, неверящее дыхание.       Каждое прикосновение, каждое движение пальцев Нетейама в его волосах отзывалось по телу горячими, искрящимися волнами наслаждения. Когда пальцы Нетейама случайно коснулись длинной косы, там, где находился куру, по позвоночнику Аонунга пробежал настоящий острый разряд, почти болезненный в своей интенсивности.       Одного этого прикосновения было достаточно, чтобы понять.       Это происходит по-настоящему.       А потом всё оборвалось. Нетейам резко распахнул глаза. Его взгляд стал ясным, почти паническим. Он резко оттолкнул Аонунга с силой, которой тот не ожидал.       Аонунг отшатнулся, едва удержав равновесие на песке. Ошеломлённый и сбитый с толку.       — Что…       Голос дрогнул, сорвался.       — Что-то не так?       Нетейам тяжело дышал. Грудь вздымалась часто и глубоко, как после долгой погони. На его лице вспыхнуло смущение, такое сильное, что оно, казалось, осветило всю ночь. То была полноценная паника.       — Я… прости.       Он отвёл взгляд, будто не в силах смотреть на него.       — Я не в себе.       Аонунг застыл. В груди похолодело.       — Я подумал… — слова давались с трудом, каждое приходилось выталкивать из себя. — Я подумал, что ты Талари.       В груди Аонунга что-то оборвалось. Провалилось вниз, в холодную, тёмную пустоту.       Нетейам сжал пальцы в кулаки, потом разжал. Его голос немного дрожал.       — Прости.       Он говорил тихо и виновато, каждое слово было ударом.       — Ты мой друг. Я не могу…       Он не договорил и развернулся, чтобы уйти. Песок тихо зашуршал под его быстрыми шагами. Звук удалялся и становился тише, пока не растворился в шуме волн.       Аонунг остался один. Заострённые уши медленно, почти незаметно прижались к голове. Плечи опустились, будто с них сняли невидимый, но чудовищно тяжёлый груз.       Он поднял руку медленно, словно в трансе. Коснулся своих губ, которые всё ещё хранили тепло чужого поцелуя. Того самого, о котором он мечтал. Который оказался реальностью лишь на несколько коротких, обманчивых мгновений.       Пальцы дрожали. Он смотрел в тёмный океан. Волны накатывали и отступали в своём вечном ритме, не замечая его боли. Луна холодно освещала берег, не предлагая утешения.       В груди разливалась тяжёлая, глухая пустота. И в голове, горько и зло, звучала одна единственная мысль.       Его жизнь пошла ко дну в тот день, когда этот лесной воин вошёл в их воды.