Глава 14.
7 марта 2026 г., 19:57
Ночь догнала его у самого входа в маруи для молодёжи, где воздух казался плотнее, чем у костра, и гул праздника доносился лишь далёким, рассеянным эхом, будто происходил в другом мире, к которому он теперь не принадлежал.
Внутри оказалось пусто. Гамаки тихо покачивались от сквозняка, лениво, почти сонно, и плетёные стены пропускали солоноватый запах океана, смешанный с дымом, который всё ещё цеплялся за набедренную повязку и волосы. Никто ещё не вернулся и не видел, как он вошёл и замер на пороге, вглядываясь в темноту. От атмосферы этого места становилось только тяжелее.
Нетейам медленно опустился в свой гамак, будто тело внезапно вспомнило о собственной усталости, которая копилась не один день и не одну неделю. Плетение мягко прогнулось под его весом, принимая и укачивая, обещая покой. Он медленно провёл ладонью по лицу, стараясь стереть с кожи ощущение чужого прикосновения, которое, к его досаде, не исчезало. Губы всё ещё хранили память о поцелуе, и это раздражало больше всего.
Он не сомневался в том, кто именно его поцеловал. Не сомневался ни на мгновение. Нетейам чувствовал это слишком ясно в силе рук, сжавших его плечи, в том, как его притянули и прижали, не оставляя пространства для сомнений. В знакомом дыхании, которое невозможно было перепутать и в шёпоте, сорвавшемся с чужих губ за мгновение до того, как всё случилось.
И всё же он выбрал другую версию, более удобную и безопасную для собственного рассудка. Проще было сказать, что он ошибся и принял его за Талари. Что это было недоразумением, которое можно забыть, как забывают ночные кошмары. Слова были его щитом, за ними он мог спрятаться, даже если сердце знает правду и каждая клетка тела кричит об этом.
Мысли путались, накладывались одна на другую, возвращались к одному и тому же моменту с навязчивостью, от которой хотелось выть.
К тому, как его пальцы сами, без разрешения зарылись в мягкие и густые кудри. Они струились между пальцев, обвивались вокруг них, послушные и будто живые. Он помнил это ощущение слишком отчётливо, приятное тепло и то, как пряди скользили по коже. Как губы ответили прежде, чем разум успел вмешаться. И тело подалось навстречу само, без колебаний.
Он раздражённо выдохнул и снова потёр виски, пытаясь заставить себя думать о чём угодно другом. О тренировке, о приближающемся дне охоты, о шуме прибоя за стенами маруи или о том, как чинить сети. О чём угодно.
Но всё упрямо возвращалось к тому короткому, обжигающему мгновению, от которого теперь, казалось, пульсировала вся голова. Боль начала расползаться от затылка к вискам. Знакомая, вязкая и тягучая, которая приходила всегда после бессонных ночей и тяжёлых мыслей. Она обвивала череп, сжимала и пульсировала в такт сердцебиению.
Нетейам, не желая вновь проводить ночь в беспокойстве, нащупал небольшой свёрток с сонными травами, которые остались почти на дне его плетёного мешочка. Их действительно было немного. Он знал это, даже не глядя. Осознавал по весу и тому, как легко мешочек ложился в ладонь.
В последнее время Нетейам начал постепенно увеличивать дозу трав: кошмары всё чаще пробивались сквозь выстроенный лекарством защитный барьер. Сухие листья хрупко зашуршали между пальцами, когда он поднёс их к губам. Привычная, успокаивающая горечь расползлась по языку. Вместе с ней пришло облегчение, которое он уже научился узнавать, потому что вместе с ним приходил и спокойный сон.
Он улёгся, позволив гамаку мягко принять его вес, и закрыл глаза прежде, чем сомнения успели снова подняться. Гамак качнулся раз, другой, третий и замер, убаюканный его дыханием. Спокойный сон накрыл быстро, без тревожных образов и обрывков мыслей. Просто тёплая, глухая темнота, в которой не существовало ничего.
Проснулся он от света, пробивавшегося сквозь щели в стенах. Узкие золотистые полосы ложились на пол и гамаки, на его лицо, заставляя жмуриться и отворачиваться. Они пахли утром: свежестью, солью и новым днём, который начинался независимо от того, что случилось ночью.
Двое меткайинцев спали в дальних гамаках, укрывшись лёгкими накидками. Их лица были расслаблены и безмятежны, словно праздник не оставил на них ни тени тяжёлых разговоров, ни следа внутренних драм. Только умиротворяющий покой.
Нетейам, ещё не до конца стряхнув сон, машинально перевёл взгляд туда, где обычно висел гамак Аонунга. И замер.
Он был пуст и отдавал холодом, будто к нему никто не прикасался всю ночь. Ни единой складки или следа чужого тела. Только гладкая, нетронутая поверхность, равнодушно покачивающаяся от сквозняка.
Его бровные дуги невольно сошлись к переносице. Внутри поднялось раздражающее чувство, которое он пытался затолкать поглубже и спрятать за привычным спокойствием. Может, тот просто остался у костра дольше других. Или ушёл куда-то ещё. Это не имело значения.
И всё же взгляд задержался на пустоте дольше, чем следовало.
Он резко отвёл глаза и сел, свесив ноги, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Пальцы сами сжались в кулаки, потом разжались. Он попытался привести мысли в порядок. В памяти всплыло ощущение сухих листьев между пальцами. Их хрупкость и уже привычный горький вкус.
И осознание того, что свёрток почти опустел. Если он собирается продолжать глушить головную боль этим способом, придётся искать возможность восполнить запас. А с Аонунгом и с их колкой тишиной, обращаться за помощью сейчас было бы глупо и неловко.
Легче попросить мать. Нейтири знала травы. Она выросла в лесу, среди корней и листвы, среди древних знаний, которые передавались из поколения в поколение. И, возможно, сможет приготовить что-то подобное сама.
С этой мыслью он поднялся и покинул маруи. Шагнул из полумрака в ослепительный утренний свет, где деревня уже начинала жить своим размеренным ритмом.
По пути к маруи семьи он пересёкся с Певей. Она заметила его первой, её большие глаза вспыхнули, лицо озарилось радостной улыбкой. Она замахала рукой, привлекая внимание, хотя он и так уже смотрел в её сторону.
— Нетейам!
Её голос был звонким, как утренняя птица. Она подбежала ближе и протянула ему спелый плод, сияющий сочной, налитой кожурой, с которой скатывались капельки утренней росы.
— Держи. Ты вчера ушёл так внезапно, я не успела угостить.
Нетейам кивнул в знак благодарности, принимая угощение. Его пальцы сомкнулись вокруг тёплой, бархатистой поверхности. Он откусил по дороге, чувствуя, как сладкий сок растекается по языку, вытесняя остаточную горечь ночных трав.
В семейном маруи царило спокойное движение. Кири сидела у низкого стола и сосредоточенно резала овощи, аккуратно складывая их в плетёную чашу. Лезвие ножа ритмично постукивало по деревянной доске, создавая медитативный звук. Отца не было видно, но его отсутствие ощущалось так же привычно, как шум ветра, ведь он всегда был где-то рядом, но не всегда в поле зрения.
Тук, судя по разбросанным игрушкам и наполовину сплетённой фигурке из водорослей, уже умчалась к подругам. Её энергия не знала границ, и утро было лучшим временем, чтобы выплеснуть её наружу.
Нейтири как раз собиралась уходить. Она стояла у входа, проверяя крепления лука за спиной, того самого, с которым не расставалась даже здесь, у воды. При виде сына её лицо смягчилось. Тёплая, материнская улыбка тронула уголки губ, разгладила морщинки у глаз. Она приблизилась к нему и коснулась его плеча коротким, но выразительным жестом, в котором было столько любви, сколько не вместили бы никакие слова.
— Как прошёл костёр? — спросила она мягко, внимательно вглядываясь в его черты.
Её взгляд был острым, она всегда умела видеть больше, чем он хотел показать. Будто пыталась уловить то, что он не скажет вслух, прочитать между строк его молчания.
Нетейам ответил уклончиво и сдержанно, избегая подробностей и не позволяя голосу дрогнуть. Он говорил о музыке и танцах, о том, что было на поверхности, но ничего о том, что происходило в тени, вдали от костра, в тишине ночного берега.
Нейтири заметила это, но не стала настаивать. Лишь чуть кивнула, принимая его молчание как временную границу, которую не следует пересекать. Позволила разговору раствориться в утреннем свете, не пытаясь вытягивать правду силой.
Нейтири вышла на открытую площадку у воды, туда, где песок был плотным и влажным после отлива, а несколько плетёных мишеней были закреплены на вбитых в грунт кольях.
Океан дышал тяжело и ровно. Он накатывал волны с ленивой настойчивостью и утренней мощью, когда вода ещё хранит прохладу ночи, но уже заряжается энергией нового дня. Ветер, пропитанный солью, трепал её аккуратные косички и играл с ними.
Солнечный свет здесь был иным, чем в лесу. Прямым, отражённым от воды и ослепительно чистым. Он не фильтровался сквозь листву и не дробился на тысячи теней, он бил в глаза и заставлял щуриться, но одновременно наполнял энергией.
Нетейам остановился чуть поодаль: там, где песок переходил в каменистую кромку, усыпанную мелкими ракушками и обломками кораллов. Остановился и стал смотреть.
Она двигалась так, словно пространство подстраивалось под неё. Ступни устойчиво упирались в землю, как корни старого дерева. Плечи раскрывались, когда она поднимала лук, расправляясь и освобождаясь от любого напряжения. Тетива ложилась на пальцы с тем же естеством, с каким море ложилось на берег, полностью и без остатка.
Ветер трогал её лицо, играл с вплетёнными в косички бусинами и касался щёк, но не сбивал прицела. Напротив, казалось, она учитывает его дыхание как союзника, а не врага.
Стрела сорвалась почти беззвучно. Только короткий, сухой щелчок тетивы нарушил шум прибоя как удар сердца. Древко точно вошло в центр мишени.
Нейтири не улыбнулась и не кивнула себе одобрительно. Она просто потянулась за следующей стрелой, будто предыдущий выстрел был чем-то само собой разумеющимся. Просто ещё одним шагом в бесконечном танце с луком.
Нетейам смотрел на неё и чувствовал странное спокойствие. То самое, которое не посещало его со вчерашней ночи и ушло вместе с тем поцелуем и не возвращалось, несмотря на все попытки забыть.
Движения матери были знакомыми с детства. Они были для него не просто техникой или искусством стрельбы, они были памятью о том, каким должен быть воин. Сосредоточенным, уравновешенным и цельным. Таким, у которого внутри нет раздрая.
И вместе с этим настоящим, пропитанным солью и светом, в нём медленно распахнулось другое утро.
Тогда океан был для него чем-то новым. Но мать всё равно находила место для тренировок на самой границе воды, там, где травы становилось меньше, а ветер гулял свободно, не встречая препятствий.
Ему было шесть. Может, семь. Лес казался огромным, не столько пугающим, сколько требующим доказательств. Каждый день приходилось доказывать, что ты достоин в нём находиться.
Он помнил, как стоял рядом с ней босиком. Чувствовал, как мелкий, прохладный песок просыпается между пальцами, забивается под ногти, щекочет кожу. Холодная вода временами касалась лодыжек, заставляя вздрагивать и поджимать пальцы.
Солнце тогда только поднималось. Горизонт был окрашен мягкими оттенками золота и розового. Они отражались в гладкой воде так ярко, что казалось, будто небо и река поменялись местами.
Нейтири тогда тренировалась так же, как сейчас. Только для него каждое её движение было волшебством, которое невозможно повторить. Магией, доступной только избранным.
— Мама, — спросил он, с трудом удерживая серьёзность. — Как ты не боишься, что ветер унесёт стрелу?
Она плавно опустила лук, будто нехотя расставаясь с позицией. Посмотрела на него с лёгкой усмешкой, в которой было только бесконечное терпение к своему чаду.
— Я не борюсь с ветром, — ответила она спокойно. — Я слушаю его.
Он нахмурился, пытаясь понять. Ему казалось, что это был самый нелогичный ответ в мире. Ветер мешает и сбивает прицел. Так говорили все старшие мальчики, с которыми он тренировался.
— Но он же мешает, — возразил он, упрямо сдвинув бровные дуги.
Нейтири шагнула к нему и встала позади, мягко, но уверенно развернула его плечи в сторону мишени. Её руки были тёплыми и сильными, знакомыми до последней линии на ладонях.
— Всё может мешать, если ты неспокоен, — сказала она, укладывая его маленькие пальцы на древко стрелы. — И всё может помочь, если ты принимаешь.
Он тогда пытался повторить её стойку. Слишком широко расставлял ноги, потому что хотел быть устойчивее. И напряжённо вытягивал спину, поскольку думал, что так правильнее. Тетива в его руках казалась не просто тугой, а упрямой, будто не хотела подчиняться такому неумелому на'ви.
— Я хочу стрелять так же, как ты, — выдохнул он, сосредоточенно щурясь на далёкую цель.
— Ты будешь стрелять лучше, — ответила Нейтири без тени сомнения. — Но не потому, что хочешь быть как я.
Он чуть повернул голову, не понимая.
— А почему?
Она наклонилась, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Ветер растрепал её волосы, и они мягко коснулись его лица, пахнущие лесом, травой и домом. Тем домом, которого у него больше не было.
— Потому что ты сын своего великого отца и своей матери, — произнесла она тихо. — В тебе есть сила леса и упрямство неба. Но если ты будешь стрелять только ради того, чтобы походить на кого-то, стрела будет тяжёлой.
Он тогда задумался, что значит «походить». И, как любой ребёнок, решил, что это обязательно что-то важное.
Он отпустил тетиву. Стрела резко ушла в сторону, зарывшись в траву далеко от цели. Нетейам опустил взгляд, его губы сжались в тонкую линию. Внутри поднялось горькое чувство разочарования в себе, которое он научился узнавать слишком рано.
Но Нейтири не позволила этому чувству укорениться. Она мягко, но настойчиво подняла его подбородок пальцами и заставила смотреть в глаза.
— Нетейам, — сказала она. — Это нормально. Не у всех получается сразу. Для успеха ты должен быть честным.
— Честным с кем? — спросил он искренне.
— С собой, — ответила она, и её голос перекрыл шум птиц в лесу. — Если твоё сердце спокойно, рука не дрогнет. Если сердце лжёт, стрела уйдёт в сторону.
Он тогда не до конца понял, но кивнул, потому что верил ей безоговорочно. Потому что её уверенность была для него прочнее любой мишени.
Она вложила в его ладонь новую стрелу. Поправила стойку: чуть сдвинула ноги, расслабила юные плечи и выровняла спину. На этот раз он выдохнул медленнее и позволил ветру коснуться лица, не пытаясь ему противостоять. Просто принял его как часть мира.
Стрела всё равно не попала в центр, но была намного ближе. И Нейтири улыбнулась так, будто это был самый важный выстрел в её жизни.
— Видишь? — сказала она. — У тебя получается.
Шум прибоя неожиданно вернул его в настоящее, как удар волны. Нейтири опустила лук после очередного точного выстрела и ненадолго закрыла глаза, позволяя ветру охладить разгорячённую кожу. Её грудь медленно поднималась и опускалась, она дышала в такт океану, сливаясь с ним в едином ритме.
Нетейам смотрел на неё и внезапно ясно осознал, насколько сильно он отдалился от того мальчика, который верил, что если сердце спокойно, рука не дрогнет.
Сейчас его сердце не было спокойным. Оно было наполнено словами, которые он произнёс и которые не сказал. Взглядами, от которых он отвёл глаза. Прикосновением, которое не должен был помнить так отчётливо. И губами, которые всё ещё хранили чужой вкус.
Нейтири опустила лук, и тетива ещё тихо звенела, словно не желая отпускать напряжение. Этот тонкий и вибрирующий звук повис в воздухе. Она не сразу повернулась к сыну, но её взгляд стал внимательнее, будто она ощутила в его молчании не просто созерцание.
Волны перекатывались за её спиной, солнечные блики дробились на воде, рассыпаясь тысячами искр. Ветер играл с её косичками, трепал края набедренной повязки, касался лица.
Однако в этой открытой, яркой картине между ними возникло что-то сосредоточенное.
— Ты пришёл не просто так, — произнесла она спокойно.
Она подошла ближе. Всмотрелась в его лицо так, как умеют только матери, видя не только то, что снаружи, но и то, что спрятано глубоко внутри.
— Что тревожит тебя, сын мой?
Нетейам на мгновение отвёл глаза, словно разглядывая следы стрел в мишени и считал их, изучая. Только затем вынул из-за пояса небольшой свёрток. Сухие листья тихо зашуршали в его ладони, когда он осторожно развернул ткань и вложил её в руку матери. Этот звук был таким знакомым обещанием покоя.
— Тса'хик дала мне это, — сказал он ровно.
Голос не выдал лишних подробностей. Он звучал естественно, будто речь шла о чём-то обыденном. Нетейам не добавил ничего о том, чьими руками эти травы на самом деле перекочевали к нему. Не сказал о ночных разговорах и протянутой руке, о доверии, которое оказалось таким хрупким.
Нейтири внимательно рассмотрела сухие травы. Медленно растёрла один листик между пальцами, чувствуя текстуру и плотность. Поднесла к носу и вдохнула горький запах глубоко, с закрытыми глазами. Солёный ветер смешал запах трав с ароматом океана.
— Для чего они тебе? — спросила она, поднимая на него взгляд.
Вопрос был мягким, почти нежным с небольшой ноткой осторожности. Нетейам почувствовал, как внутри сжалось что-то упрямое, однако он не позволил этому выйти наружу.
— Иногда после долгих тренировок у меня болит голова, — ответил он, выдержав её взгляд. — И… бывает трудно уснуть. Тса'хик сказала, что это поможет телу восстановиться быстрее.
Он не солгал полностью, но и не позволил словам углубиться туда, где начиналась настоящая причина. Говорил о теле, а не о мыслях и бессонных ночах, наполненных чужими дыханиями и собственными сомнениями.
Это звучало правдоподобно и достаточно обыденно, чтобы не разжечь в Нейтири тревогу. Она кивнула, принимая объяснение, хотя её пальцы ещё раз медленно перебрали листья, словно пытаясь прочитать в их форме нечто большее. Словно травы могли рассказать то, о чём молчал сын.
— Ты не должен был терпеть боль молча, — произнесла она наконец. — Тело нельзя изматывать из упрямства.
Нетейам позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку.
— Я не из упрямства.
Он помолчал, подбирая слова, которые прозвучали бы естественно.
— Ты сможешь сделать мне небольшой запас этих трав на будущее? Просто не хочу лишний раз тревожить Тса'хик. Мне стыдно злоупотреблять её добротой.
В этих словах была правда, пусть и не вся. Стыд действительно присутствовал, только направлен был не туда, куда он указывал. Не на доброту Тса'хик, а на собственную слабость и зависимость, на то, что не мог справиться сам.
Нейтири перевела взгляд на океан будто взвешивая его просьбу вместе с шумом волн и дыханием бескрайней воды.
— Я обучалась некоторое время у твоей бабушки, Тса'хик клана Оматикайя, — сказала она медленно.
Голос её стал глубже, в нём звучала огромная гордость в сторону матери.
— Я знаю, как готовить снадобья или как смешивать корни и листья леса, чтобы они приносили исцеление. Но травы океана иные. Они чужие для меня.
Она вновь понюхала одну травинку, втягивая запах глубоко, до самого дна лёгких. Слегка нахмурилась, пытаясь распознать знакомый оттенок среди незнакомых.
— Но я не чувствую в них угрозы, — добавила она после паузы. — Они мягкие. Их действие, вероятно, успокаивает разум.
Нетейам опустил голову в знак уважения.
— Я не прошу многого, — сказал он. — Только попробовать, если это возможно.
Нейтири посмотрела на него долго, словно пыталась заглянуть глубже слов, туда, где пряталась правда. Но увидела лишь усталость, которую можно было объяснить тренировками и новой жизнью у моря.
Наконец она кивнула.
— Я попробую, — произнесла она твёрдо. — Постараюсь приготовить нечто подобное. Но ты пообещаешь мне, что не будешь принимать их без нужды.
— Обещаю, — ответил он сразу.
В этом обещании было больше искренности, чем он сам ожидал. И надежды, что сможет остановиться, когда захочет.
Она коснулась его щеки кончиками пальцев коротким жестом тёплой поддержки, который был знаком ему с детства.
— Ты взрослеешь, Нетейам, — сказала она тихо. — Но даже взрослым нужно знать, что они не одни.
Он кивнул, чувствуя, как слова ложатся тяжёлым, но тёплым грузом. Как они оседают где-то внутри, занимая место рядом с другими, невысказанными. Поблагодарив её, он аккуратно свернул оставшиеся травы в крепкий лист, а свёрток с небольшой частью передал для изучения матери. Затем сделал шаг назад, позволяя разговору завершиться естественно, без лишних объяснений.
Когда он отошёл от площадки и направился вдоль берега, шум волн снова наполнил пространство вокруг него. Солнце уже стояло выше, отражаясь в воде ослепительными всполохами, от которых слезились глаза. Песок под ногами был горячим, почти обжигающим: день вступал в свои права.
Внутри возникло странное ощущение облегчения и холодной ясности. Теперь он не зависел от Аонунга. Если тот решит отдалиться и их разговоры оборвутся, если напряжение станет непреодолимым, у него останется свой способ справляться с бессонницей и болью. Он не будет обязан искать встречи и не будет вынужден просить. Не будет снова стоять на песке, чувствуя, как чужие губы касаются его губ.
И всё же, несмотря на эту мысленную свободу, сердце не стало легче. Оно билось так же неровно, как прежде, словно знало, что дело никогда не было в травах. Дело было в том, кого он видел, закрывая глаза.
Океан гудел вокруг, бесконечный и равнодушный, а внутри него оставалось беспокойство, которое не смывал ни ветер, ни свет нового дня.
***
В семейном маруи было прохладнее, чем снаружи. Тканые стены мягко пропускали свет, и он ложился на пол узкими золотистыми полосами, будто само утро решило обозначить своё присутствие. Полосы двигались медленно, по-утреннему лениво, когда время течёт иначе. Шум океана доносился приглушённо, превращаясь в ровное дыхание, под которое легче было скрывать собственные мысли. Аонунг сидел на низком плетёном настиле, слегка наклонив голову вперёд, чтобы Цирея могла удобнее разделять его волосы на тонкие пряди. Обычно он держался прямо, почти вызывающе, будто даже в домашней обстановке оставался будущим воином, готовым к бою. Однако сегодня плечи его были опущены. Взгляд рассеянно скользил по полу, не задерживаясь ни на чём конкретном: на плетении циновок, на упавшем листе, на солнечном зайчике, дрожащем у входа. Цирея работала осторожно и привычно. Её пальцы двигались быстро, но бережно, переплетая тонкие косички, из которых позже собирался аккуратный, безупречный пучок. Она знала каждую прядь и неровность. Знала, где он обычно морщится, если потянуть сильнее, и где можно действовать смелее. Знала ритм его дыхания, когда ему больно, и когда просто приятно. Сегодня он не реагировал почти ни на что, словно даже лёгкая боль от натянутых волос была слишком незначительной на фоне того, что происходило у него внутри. Ему даже не удалось нормально поспать, поскольку он всю ночь просидел у затухающего костра, прокручивая в голове злосчастный поцелуй. Она чувствовала это напряжение так же ясно, как ощущала текстуру его волос под пальцами. Оно исходило от него тихими, но настойчивыми волнами. Цирея несколько раз открывала рот, чтобы что-то сказать, однако каждый раз останавливалась, не желая ранить его неосторожным словом. Аонунг вдруг чуть повернул голову. Косички в её руках мягко качнулись, послушные его движению. — Ты слишком громко думаешь, — произнёс он негромко. В его голосе прозвучала усталая усмешка, которой он прикрывался, когда внутри было слишком больно. — Я чувствую, как ты пытаешься подобрать слова. Цирея замерла на мгновение. Пальцы остановились на полпути к очередной пряди. Затем фыркнула тихо, почти обиженно. — Я не думаю громко. — Думаешь, — возразил он мягче. Голос его стал тише, почти перешёл на шёпот. В нём не было прежней колкости, только усталость и что-то похожее на благодарность. — Не волнуйся. Я переживу случившееся. Он сказал это спокойно, но в этой спокойности было что-то надломленное как в камне, который ещё стоит, но уже пошёл трещинами. Цирея сразу же оживилась, словно только и ждала, чтобы ей разрешили говорить. Пальцы её, однако, не дрогнули и продолжали работу с той же аккуратностью, будто разговор не отвлекал её ни на секунду. — Что вы делали наедине? — выпалила она, не выдержав. — Что он сказал? Ты ведь поговорил с ним? Аонунг закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. — Я извинился, — начал он медленно. Каждое слово давалось с трудом, будто приходилось вытаскивать их из себя когтями. — За всё. За глупость, за высокомерие, за то, что вёл себя как… Он коротко усмехнулся. Цирея аккуратно разделила следующую прядь, стараясь не спугнуть эту хрупкую откровенность. — Он выслушал меня, — продолжил Аонунг. — Сказал, что всё прошло. Наступила абсолютная тишина. Только шум волн снаружи и дыхание сестры. — И я, конечно, решил, что это прекрасный момент сделать ещё большую глупость. Цирея нахмурилась. Внутри уже поднималось нехорошее предчувствие. — Аонунг… — Я поцеловал его, — произнёс он прямо. — Потому что, видимо, решил, что если я уже назвал себя придурком, нужно соответствовать. Пальцы Циреи едва заметно дрогнули всего на мгновение, но она быстро взяла себя в руки, продолжая плести с тем же спокойствием, хотя внутри всё кипело. — И что он? Аонунг коротко выдохнул. — Он ответил на мгновение, — пауза. — А потом… оттолкнул. Назвал меня «Талари». Внутри маруи будто стало ещё тише, хотя снаружи по-прежнему шумел океан, накатывали волны, кричали птицы. Но здесь, в этом маленьком пространстве, время остановилось. — Он сказал, что принял меня за неё, — добавил Аонунг. — И что я его друг. Слово «друг» прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и находил слишком горьким и недостаточным. Цирея замерла. Косички в её руках повисли незавершёнными: тонкие, аккуратные, но недоплетённые. Как их разговор и надежды. — Он… перепутал тебя? — тихо переспросила она. — С девушкой? — В темноте, видимо, легко перепутать, — отозвался он. В этой сухой, почти циничной фразе сквозило больше боли, чем в любых громких словах. — А потом он ушёл. Цирея почувствовала, как в груди поднимается горячая волна возмущения и нежности к этому упрямому, гордому брату, который сейчас сидел перед ней с опущенными плечами и пустым взглядом. Она продолжила плести, чтобы дать рукам работу, пока мысли мечутся. — Аонунг, — сказала она осторожно, подбирая слова с той же тщательностью, с какой перебирала его пряди. — Он мог быть в шоке. Он не ответил. — Вечером его поцеловала Талари, верно? — продолжила она. — Может, он просто… не успел понять, что происходит. Два поцелуя за одну ночь, это слишком даже для него. Она попыталась улыбнуться, хотя сама была подавлена услышанным и внутри всё сжималось от боли за брата. — Может, он не разобрался в своих чувствах и испугался. Тебе нужно дать ему время. Аонунг молчал и смотрел в сторону выхода, туда, где полоска света казалась почти ослепительной на фоне полумрака маруи. Там, снаружи, был день. И был Нетейам, который ушёл. — Я достаточно опозорился, — произнёс он наконец. Голос его был глухим, как удар о мокрый песок. — И не собираюсь снова… Он осёкся, решая не договаривать. Цирея сжала губы, стараясь не позволить собственному отчаянию вылиться наружу. — У тебя есть шанс, — сказала она мягко, закрепляя очередную косичку. — Нетейам не из тех, кто играет чувствами. Если он ответил тебе, пусть даже на мгновение, значит, это не было пустым. Аонунг не отреагировал. Его молчание было тяжелее любых слов. Оно давило на стены маруи и плечи сестры, даже на само пространство вокруг. Она закончила последнюю косу. Аккуратно собрала их в привычный пучок, закрепляя его ловким, отточенным движением. Причёска получилась безупречной, но сегодня это казалось странно неуместным, будто внешняя аккуратность пыталась скрыть внутренний хаос. Цирея осторожно коснулась его плеча и сильно сжала пальцами, вкладывая в этот жест всё, что не смогла выразить словами. — Ты проявил огромную смелость, — произнесла она тихо. — Всё обязательно наладится. Аонунг чуть повернул голову и встретился с ней взглядом. В его глазах мелькнула усталая благодарность. — Спасибо, — сказал он просто. Он поднялся и выпрямился так, будто вместе с пучком на голове закрепил и привычную маску спокойствия. Будто внутри ничего не произошло. Затем шагнул к выходу, позволив свету полностью осветить его лицо, и на мгновение оно стало почти прекрасным в своей безупречной маске идеального сына вождя. Не оглядываясь, он направился к поручениям, которые ждали его снаружи.***
Поселение уже окончательно проснулось; воздух был наполнен солёной свежестью, запахом нарезанных морских овощей и тёплым гулом голосов, который поднимался над платформами, как невидимое облако. Нетейам направлялся к навесам старших, туда, где обычно собирались воины для распределения дневных задач. Его шаг был ровным и размеренным, он уже научился двигаться по Ава'атлу так же уверенно, как по родным лесам. Спина прямая, взгляд устремлён вперёд, но краем глаза он всё же замечал движение вокруг: детей, носящихся с весёлыми криками, женщин, склонившихся над плетением сетей, стариков, лениво обсуждающих вчерашний прилив. Он намеревался найти отца и спросить, где нужна помощь сегодня, когда сбоку послышался быстрый топот по песку. Звук был лёгким и стремительным, так бегут те, кто привык к этой стихии и жил здесь с самого младенчества. А потом знакомый голос, прозвучавший чуть выше обычного, с утренней звонкостью, которая бывает только у на'ви, выспавшихся и довольных жизнью. — Нетейам, подожди! Он обернулся. Талари почти подбежала к нему, но в последний момент замедлилась, словно вспомнила о достоинстве, и остановилась на шаг ближе, чем позволяла простая вежливость. Её грудь быстро вздымалась после короткой пробежки, на висках выступила лёгкая испарина, но глаза сияли светом. Она точно знала, что выглядит хорошо. Вчера у костра она держалась смело и вызывающе, смеялась громче всех и не стеснялась тянуть его в круг танцующих, касаться, дразнить и прижиматься в танце. Тогда в ней была дерзость вечера, свобода ночи и развязность напитка. Теперь же в её улыбке было больше мягкости, чем дерзости. Утро смыло налёт ночной смелости, оставив только естественное, женское кокетство. Взгляд на мгновение задержался на его лице дольше обычного с лёгким интересом. — Я думала, ты будешь спать до полудня, — сказала она, стараясь звучать непринуждённо. — После того как тебя вчера все по очереди дёргали. Нетейам хмыкнул, вспоминая ночные веселья. Память услужливо подбросила картинки: жар костра, ритм барабанов, смеющиеся лица, чужие руки, касающиеся его плеч, спины и рук. И другое: то, что было потом, в тишине, на краю берега. Он отогнал эти мысли, сосредоточившись на настоящем. — Если бы я остался у костра ещё немного, меня бы заставили соревноваться в пении, — ответил он, и в его голосе скользнула тёплая, самоироничная нотка. — А вот это было бы настоящей трагедией. Талари рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Она запрокинула голову, позволяя солнечным лучам коснуться шеи и ключиц, и в этом движении было столько естественной грации, что любой другой на её месте выглядел бы нарочито. — Я бы хотела это услышать, — сказала она, опуская руку и снова встречаясь с ним взглядом. — Нет, — он покачал головой с притворной серьёзностью. В уголках его губ дрожала улыбка. — Это не самая лучшая идея. Она сделала вид, что задумалась. Приложила палец к подбородку и нахмурилась, изображая глубокую мыслительную работу. — А ведь у твоей матери прелестный голос, — протянула она задумчиво. — Я слышала мельком, когда она перебирала свою песенную нить. Тонкий, глубокий... такой, от которого мурашки по коже. — Это правда, — согласился он, и в его голосе прозвучала гордость. — У неё отличные навыки. Она могла бы стать певицей, если бы не выбрала путь воина. Талари чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнуло лукавство. Она смотрела на него исподлобья, чуть прищурившись, как танатор, наблюдающий за добычей. — Если ты в действительности больше похож на мать, то и петь должен не хуже. Просто скромничаешь. Он закатил глаза, но без раздражения. В этом жесте было больше дружеской усталости от её настойчивости, чем настоящего недовольства. — К сожалению, у меня нет времени на подобные увлечения, — сказал он, и голос его стал чуть серьёзнее. — Они отвлекают от работы. — Значит, сегодня ты работаешь? — она шагнула чуть ближе, словно невзначай. Расстояние между ними сократилось до полушага. Теперь она стояла так близко, что он чувствовал запах её волос с лёгкой примесью сладковатого масла, которым меткайинки смазывали кожу после сна. — Или всё-таки найдёшь время прогуляться к рифу позже? Вопрос прозвучал легко, но в нём было явное приглашение. Нетейам улыбнулся чуть теплее, чем прежде. Солнце играло на его лице, подчёркивая золотистый оттенок глаз, делая их почти прозрачными. Ветер шевелил его косички, и Талари на мгновение задержала взгляд на том, как бусины касаются его щёк. — Если отец не отправит меня таскать что-нибудь тяжёлое весь день, — ответил он осторожно, не желая давать пустых обещаний, — я подумаю. — Я приму это как «да», — быстро сказала Талари, и её хвост едва заметно качнулся, выдавая довольство. Она широко улыбнулась без тени той ночной дерзости, только с утренней, свежей радостью. В этой улыбке было столько жизни и надежды, что даже воздух вокруг, казалось, стал светлее. Их смех слился с шумом волн, криками птиц и общим гомоном пробудившегося поселения. И на мгновение всё выглядело просто и естественно: двое молодых на'ви, которых объединяет лёгкость утра и память о вчерашнем веселье. Чуть дальше, ближе к навесам с припасами, где песок был утрамбован сотнями ног до состояния почти каменной твёрдости, Ло'ак и Аонунг тащили тяжёлые корзины. Корзины были огромными, сплетёнными из толстых, прочных волокон, доверху набитыми овощами и морскими корнями, которые ещё хранили влагу и пахли землёй и солью одновременно. Груз давил на плечи, заставлял мышцы напрягаться до предела. Песок под ногами проваливался, несмотря на утрамбованность, каждый шаг приходилось делать с усилием, вытаскивая ступни из вязкой массы. Плечи уже начинали ныть тягучей болью после долгой физической работы. Солнце неумолимо поднималось выше, и жар его становился всё ощутимее, хотя утро только начиналось. Ло'ак первым заметил брата. Его взгляд, скользивший по берегу в поисках хоть какого-то развлечения, способного отвлечь от монотонной работы, вдруг зацепился за знакомую фигуру. И замер. — О-о, смотри, — протянул он, и в голосе его мгновенно появилась ехидная нотка. Он толкнул Аонунга локтем так, что тот чуть не сбился с шага, едва удержав равновесие и груз. — Нетейам не один. Аонунг бросил быстрый взгляд в указанном направлении. Этого мгновения хватило, чтобы увидеть их улыбки и слишком близкую дистанцию. И то, как Талари смотрит на него. И то, как он отвечает ей с этой своей проклятой, тёплой, открытой улыбкой. В груди остро кольнуло. Привычно уже. — Работай, — сухо сказал он, отворачиваясь и впиваясь взглядом в песок перед собой. — Я и работаю, — невозмутимо ответил Ло'ак, и в его голосе звенело веселье. — Просто у меня глаза есть, в отличие от некоторых, кто делает вид, что ослеп. Аонунг перехватил корзину поудобнее. Вес вдруг показался ещё тяжелее, хотя физически ничего не изменилось. Просто добавилась та внутренняя тяжесть, которая не имеет веса, но давит сильнее любого груза. — Ты слишком много болтаешь. — А ты слишком много хмуришься, — парировал Ло'ак, не собираясь униматься. — Серьёзно, у тебя такое лицо, будто тебя только что отшили. Или будто ты рыбы переел. Или будто... — Ты закончил? — перебил Аонунг с ноткой злости в голосе. Но Ло'ак был не из пугливых. — Нет, я только начал, — бодро заявил он, и глаза его горели огнём, который не предвещал ничего хорошего. — Скажи честно, ты вчера с кем-то поспорил и проиграл? Или просто перепил и теперь мучаешься? Ты можешь мне признаться, обещаю громко не смеяться. — Я не пил больше тебя. — Вот уж не верится, — тут же отозвался Ло'ак. — Я пил мало. Так, символически. А ты вон какой мрачный. Аонунг тяжело выдохнул. Воздух вырвался из лёгких со свистом, и в этом звуке было столько сдерживаемого раздражения, что любой другой на месте Ло'ака уже давно бы отстал. — Тебе обязательно комментировать всё, что видишь? — Обязательно, — кивнул Ло'ак, ничуть не смущаясь. — Это мой дар. Вот, например, я вижу, что мой брат мило беседует с девушкой, которая смотрит на него так, будто он только что победил акулу в честном бою. Аонунг сжал челюсти. — Он с ней просто говорит. — Конечно, — Ло'ак ухмыльнулся во весь рот. — Все великие истории влюблённых начинаются с «они просто говорили». А потом, глядишь, уже имена будущим детям придумывают. Аонунг резко поставил корзину на землю. Песок взметнулся веером, осел на ногах и самой корзине. Он повернулся к Ло'аку, и в глазах его горело огромное раздражение. — Ты можешь хоть раз не додумывать? — спросил он сквозь зубы. Ло'ак прищурился, изучая его лицо. В его взгляде не было подозрения, только обычное дружеское веселье, смешанное с лёгким недоумением. Он явно не понимал, почему его подколы вызывают такую бурную реакцию. — Ладно, ладно, — примирительно сказал он, поднимая свободную руку в жесте капитуляции. — Не кипятись. Я рад за него, вот и всё. Хорошая девушка, красивая. Почему бы и нет? Он помолчал мгновение, а потом добавил, чуть склонив голову: — А ты чего так реагируешь? Завидуешь, что тебя никто не зовёт на свидания? — Мне не до этого, — отрезал Аонунг, снова наклоняясь за корзиной. — Понятно, — Ло'ак театрально кивнул, изображая глубокое понимание. — Нашёл своё призвание: переносить корзины и портить настроение другим. Очень достойная цель в жизни. Аонунг посмотрел на него с явным раздражением, но в этом взгляде не было настоящей злости. Только усталость и боль, которую он не мог показать. — Пошёл ты. — Уже иду, — весело ответил Ло'ак, подхватывая следующую корзину и направляясь дальше. — Но если к вечеру ты снова будешь ходить с таким лицом, я решу, что тебя точно кто-то отшил. И тогда я начну расследование. Аонунг ничего не ответил. Лишь поднял груз и пошёл дальше, шаг его стал быстрее и резче, словно он пытался убежать от собственных мыслей. Песок летел из-под ног, корзина ходила ходуном, но он не сбавлял темпа. Ло'ак покачал головой, всё ещё улыбаясь. Он проводил меткайинца взглядом и заметил детали: напряжённая спина, сжатые плечи, резкие движения. И подумал, что никогда не видел Аонунга таким. Странно. Но он отмахнулся от этой мысли, совершенно не подозревая, что за этим хмурым молчанием скрывается вовсе не похмелье и не усталость от работы, и даже не раздражение на его болтовню. А нечто гораздо менее удобное и более болезненное.***
После долгого дня поручений, когда тяжёлые корзины были разнесены по маруи, сети наконец-то починены и развешаны для просушки, а взрослые больше не находили для него новых дел, Аонунг позволил себе уйти туда, где можно было остаться наедине хотя бы с чем-то понятным и привычным. К тренировочной площадке, которая находилась на окраине поселения, там, где песок был утоптан множеством ног до состояния почти каменной тверди, а несколько вкопанных в землю столбов, обмотанных плетёными волокнами, служили мишенями для копий и ножей. С годами они истерлись, покрылись бесчисленными зарубками, но держались крепко, как верные помощники. За спиной лениво дышал океан. Его шум был успокаивающим, этот бесконечный ритм прибоя, который сопровождал меткайинцев с первого вздоха и до последнего. Волны накатывали на берег, отступали, накатывали снова, и в этом монотонном движении было что-то убаюкивающее, обещающее, что мир останется неизменным, даже когда внутри всё рушится. Но в груди у Аонунга всё равно оставалось ощущение тяжёлого, глухого давления, будто где-то внутри застрял камень. Гладкий, холодный, который невозможно выплюнуть, невозможно проглотить и забыть. Он давил на рёбра, мешал дышать полной грудью, отзывался тупой болью при каждом движении. Аонунг сделал несколько медленных вдохов. Воздух был солёным и свежим, когда солнце уже начинает клониться к закату, но жара ещё не спала окончательно. Он наполнил лёгкие, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и вернуть телу привычное равновесие. Пальцы сжали древко копья. Он чувствовал его шероховатую текстуру, тёплую от солнца, с выемками, оставленными его собственной хваткой за годы тренировок. Это было знакомо и ощущалось надёжно. Не размахиваясь, без лишних движений, он метнул копьё в дальний столб. Движение было отточенным, поскольку тело знало его лучше, чем сознание. Копьё рассекло воздух с тихим свистом и с глухим, удовлетворяющим звуком вошло точно в центр мишени. Обычно это приносило тихое, глухое удовлетворение, когда знаешь, что рука не дрогнула, а глаз верен и ты сын вождя, каким должен быть. Сегодня не принесло. Аонунг смотрел на торчащее из столба копьё и чувствовал только пустоту. Как будто внутри не осталось ничего, что могло бы отозваться на этот успех. Он уже собирался вытащить нож, чтобы попробовать метнуть и его, когда услышал за спиной знакомый голос. — Ого, — протянул Нету с ленивым смешком, в котором, однако, слышалась заинтересованная нотка. — Смотрите-ка, кто здесь. Аонунг медленно обернулся. Нету. Коро. Ре'ну. Его привычная компания и его тень, от которой невозможно было скрыться, даже если очень хотелось. Они шли к нему по песку без всякого стеснения, и по выражению их лиц Аонунг сразу понял, что спокойной тренировки ему сегодня не видать. Нету уже выглядел так, будто только что услышал самую интересную сплетню за весь сезон. Его глаза блестели охотничьим блеском, который появлялся у него только перед хорошей историей. Ре'ну наблюдал с тихим, почти научным любопытством, чуть склонив голову, будто изучал редкий экземпляр морской фауны. А Коро смотрел мрачно и раздражённо, будто у него лично отняли что-то ценное. Его челюсть была сжата, плечи напряжены, и весь его вид говорил о том, что он здесь не ради веселья. Аонунг тяжело вздохнул и потянул копьё из мишени. Древко вышло с лёгким хрустом песка, забившегося в щели. — Вы пришли тренироваться, — сухо произнёс он, даже не поворачиваясь к ним полностью, — или смотреть, как я это делаю? Нету хмыкнул и, не дожидаясь приглашения, уселся прямо на один из низких камней, служивших скамьёй для отдыха между подходами. Он устроился с таким видом, будто пришёл на самое лучшее представление в своей жизни. — Тренироваться? — переспросил он лениво, потягиваясь. — Нет, спасибо. Мы пришли посмотреть на великое чудо океана. — Какое? — устало спросил Аонунг, уже зная ответ. Нету поднял бровные дуги так высоко, что они, кажется, достигли линии волос. — Наш будущий вождь, — произнёс он с пафосом, достойным глашатая, — который внезапно устроил сцену ревности у костра. Ре'ну тихо прыснул, прикрыв рот ладонью. Аонунг стиснул зубы так сильно, что на скулах выступили резкие тени. Он резко воткнул копьё в песок. Древко вошло глубоко, с влажным, хлюпающим звуком, и осталось стоять, слегка покачиваясь. — Это не было ревностью. — Правда? — Нету лениво наклонил голову, и его глаза сузились в щёлочки. — Тогда объясни, почему ты смотрел на Талари и Нетейама так, будто собираешься кого-то из них утопить. Ре'ну сложил руки на груди и добавил уже спокойнее, без обычной своей ленивой насмешки: — Мы знаем тебя всю жизнь, Аонунг. С самого детства. Он сделал паузу, внимательно наблюдая за другом. — Ты никогда так не реагировал ни на одну девушку или парня. Ни на кого. Даже когда половина деревни строила тебе глазки, потому что ты сын Тоновари. Аонунг молчал. — А вчера, — продолжил Ре'ну, и голос его стал ещё тише, — ты выглядел так, будто тебе вырвали сердце. Прямо на глазах у всех. Нету широко ухмыльнулся. — И всё из-за лесного. Наступила тяжёлая тишина, которая повисает после слов, попавших точно в цель. Слышно было только дыхание океана и крики птиц где-то далеко. Аонунг почувствовал, как по спине медленно проходит холодная волна раздражения. Он наклонился, поднял копьё из песка и начал очищать его наконечник от налипших песчинок. Движения были медленными и тщательными, он делал вид, что разговор его не касается. — Вы слишком много думаете, — наконец произнёс он, не поднимая глаз. — Нет, — спокойно ответил Ре'ну. — Мы просто всё видим. Коро всё это время молчал. Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, и его взгляд был тяжёлым, недобрым. В нём не было обычного для него раздражения на пустяки, только застарелая злость, которая копилась давно и теперь искала выхода. Наконец он фыркнул. — Даже если это правда… — проговорил он, и голос его был угрожающим. — Ты серьёзно выбрал его? Аонунг медленно поднял глаза. — Что ты имеешь в виду? Коро усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли веселья. Только горечь и презрение. — Ты прекрасно понял меня. Лесной. С кровью демонов. Он презрительно качнул головой. Движение было резким, как удар хлыста. — Из всех на'ви на этом рифе, ты решил посмотреть именно на него? Нету тут же закатил глаза. — О, только не начинай свою песню про демонов. — А почему нет? — резко бросил Коро, и в его голосе зазвенела сталь. — Разве это не правда? Их кровь смешана с чужаками. С теми, кто убивал других на'ви. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Они живут как убийцы. Лезут в чужие земли, не спрашивая разрешения. Приносят за собой войну, смерть и разрушения. И ты… Он посмотрел прямо на Аонунга в упор. — Ты будущий вождь Меткайина. А ведёшь себя как мальчишка, который потерял голову из-за… этого. Пальцы Аонунга медленно сжались на древке копья так сильно, что костяшки побелели, а на коже выступили вены. Ре'ну заметил это первым. — Коро, — тихо сказал он с предупреждением в голосе. Но тот уже завёлся. Его понесло, как илу на быстром течении, и остановить было невозможно. — И ради кого? — продолжал он с нарастающей горечью. — Ради сына того самого демона? Слова прозвучали, как брошенные камни, один за другим. Аонунг сделал шаг вперёд. Один единственный шаг, в котором было столько напряжения и сдерживаемой ярости, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился. Нету мгновенно выпрямился на камне. Его ленивая расслабленность исчезла, сменившись настороженностью опытного бойца. В воздухе повисло напряжение, которое ощущалось почти физически как перед ударом. Коро тоже это понял, но отступать не собирался. — Что? — бросил он, и в его голосе звучал вызов. — Я сказал что-то неправильное? Скажи мне, Аонунг, ты сам-то в это веришь? Аонунг долго смотрел на него несколько секунд. Потом очень тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово было слышно отчётливо, произнёс: — Следи за языком. Даже Нету замолчал. Коро удивлённо приподнял брови, хотя явно ожидал такой реакции. — Ты это серьёзно? — он коротко рассмеялся. — На что ты вообще надеешься? Ты же сам издевался над ним ещё месяц назад. Эти слова прозвучали неприятно точно. Аонунг отвёл взгляд куда-то в сторону, на линию прибоя и бесконечные волны, накатывающие на берег. Чувствуя, как внутри снова поднимается тяжёлая, глухая злость. Но не на Коро, который говорил горькую правду. На себя и свою глупость. На то, что не может ничего изменить. Он не хотел объяснять и обсуждать свои чувства со своими друзьями. Не хотел вспоминать прошлую ночь, этот проклятый поцелуй, эти губы, которые ответили ему лишь на мгновение, а потом назвали чужим именем. Поэтому вместо ответа он резко воткнул копьё обратно в песок. Древко вошло глубоко, почти до половины, и осталось стоять, слегка подрагивая. — Где Ротхо? — спросил он. Нету моргнул, удивлённый резкой сменой темы. Потом его лицо расплылось в понимающей ухмылке. — А, наш влюблённый герой? Ре'ну коротко, но многозначительно усмехнулся. — Угадай. Аонунг тяжело вздохнул. — С Кири. Нету радостно щёлкнул пальцами. — Верно! Он помогает ей с какими-то делами у маруи её семьи. Коро фыркнул. — Он не помогает. Он просто ходит за ней хвостом, как детёныш тулкуна за матерью. Глазами хлопает, улыбается глупо. — И что? — лениво пожал плечами Нету. — Зато он хотя бы честный. Не прячется и не делает вид, что ему всё равно. Он бросил быстрый, многозначительный взгляд на Аонунга. — В отличие от некоторых. Ре'ну тихо усмехнулся. Аонунг же ничего не ответил. Он смотрел куда-то за их спины, на линию океана, где солнце уже начинало медленно клониться к воде. Небо наливалось предзакатными оттенками: розовым, золотым, глубоким синим у самого горизонта. Внутри всё было странно тихо будто после бури. Когда ветер уже стих, но воздух ещё хранит память о его ярости. Некоторое время они молчали. Аонунг снова взял копьё и развернулся, готовясь метнуть. Древко с сухим, удовлетворяющим звуком вонзилось в утоптанный столб. Почти в ту же точку, куда попало предыдущее. Обычно Нету уже успел бы прокомментировать меткость будущего вождя каким-нибудь дурацким замечанием. Что-нибудь про «глаз-алмаз» или «рука не дрожит, даже когда сердце разбито». Но сейчас он лишь задумчиво наблюдал, переводя взгляд то на Аонунга, то на Коро, который всё ещё стоял напряжённый, словно натянутая до предела тетива. Тишину первым нарушил Ре'ну. Он задумчиво покрутил в пальцах раковину, которую зачем-то подобрал с песка и разглядывал на свете, будто искал в ней ответы на все вопросы. И вдруг произнёс тем самым тоном который всегда означал одно: сейчас будет сказано что-то крайне неудобное, но при этом дьявольски интересное. — Кстати-и-и… Нету мгновенно насторожился. Его уши дёрнулись, глаза сузились. — Когда ты начинаешь так тянуть слова, я уже заранее жалею, что тебя знаю. Ре'ну лениво улыбнулся. Улыбка была мягкой, даже невинной, но глаза блестели опасным блеском. — Я просто вспомнил одну маленькую деталь. Он многозначительно перевёл взгляд на Аонунга, явно наслаждаясь тем, как тот старается выглядеть равнодушным, хотя каждая мышца его тела напряглась. — Сегодня утром я разговаривал с Нимой. Аонунг никак не отреагировал. Но Нету, заметивший эту неестественную неподвижность, тут же оживился. — С той самой Нимой? — уточнил он с ухмылкой, от которой у нормальных на'ви начинало дёргаться глаз. — Продолжай, великий рассказчик сплетен. Ре'ну пожал плечами с таким видом, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном, не стоящем внимания. — Так вот, Нима сказала одну забавную вещь. Сегодня вечером у Талари запланирована… встреча. Он сделал паузу. — С Нетейамом. Слова повисли в воздухе. Даже шум океана на мгновение показался громче. Или это просто кровь зашумела в ушах? Аонунг не двинулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но пальцы, сжимавшие древко копья, медленно побелели. Костяшки выступили острыми буграми, кожа натянулась до прозрачности. Коро же отреагировал сразу. — Что? Он произнёс это слово тихо, но с заметным шипением. В этом коротком вопросе было столько раздражения и злости, что Нету даже слегка отодвинулся от него на камне, на всякий случай. — Свидание, — спокойно пояснил Ре'ну, не сводя глаз с Аонунга. — Если использовать точные слова Нимы. Коро резко выдохнул сквозь зубы. Звук получился шипящим, немного звериным. — Она не могла выбрать кого-то другого? — процедил он. Нету посмотрел на него с нескрываемым интересом. — Подожди… — протянул он медленно, как будто только что совершил великое открытие. — То есть ты сейчас злишься не потому, что Аонунг страдает? А потому что Талари идёт гулять с другим? Коро бросил на него такой мрачный взгляд, что любой другой на месте Нету уже извинился бы и уполз. — Ты идиот. — Это я знаю, — невозмутимо ответил Нету, ничуть не смутившись. — Но ты всё равно ответь. Коро резко отвернулся, явно не собираясь продолжать эту тему. Но его раздражение было видно так же ясно, как облака перед штормом. Оно исходило от него волнами, делало воздух вокруг тяжёлым, спёртым. Ре'ну тем временем с неослабевающим любопытством наблюдал за Аонунгом. — Интересно получается, — медленно произнёс он. — Двое моих друзей внезапно одинаково злятся из-за одного лесного. Нету хмыкнул. — Честно говоря, я до сих пор пытаюсь понять, как мы вообще дошли до этого момента. Ещё месяц назад мы смеялись над этими лесными. А теперь… Он развёл руками. Коро дёрнулся, но промолчал. Нету повернулся к Аонунгу. — Слушай, — сказал он уже без обычной насмешки. — Ты правда собираешься просто сидеть и смотреть, как они идут на свидание? Аонунг долго молчал. Он смотрел куда-то в сторону моря, где ветер шевелил длинные травы у самой кромки воды, волны лениво накатывали на песок, где небо уже начинало темнеть, наливаясь густыми вечерними красками. И пытался заставить себя не представлять, как Нетейам идёт по берегу рядом с Талари. Как он улыбается ей своей тёплой улыбкой и они смеются вместе. Как, может быть, он касается её руки, плеча или талии. Мысль об этом отзывалась внутри неприятным, жгучим ощущением. Таким сильным, что на мгновение потемнело в глазах. Коро вдруг резко хлопнул ладонью по бедру. — Нет. Все посмотрели на него. — Нет? — переспросил Нету, приподнимая бровь. Коро скрестил руки на груди. Поза была вызывающей, отдающей воинственностью. — Мы не можем просто так это оставить. Нету приподнял бровные дуги ещё выше, не доверяя собственному слуху. — И что ты предлагаешь? Ворваться туда с копьями и прочитать им лекцию о морали? Коро проигнорировал сарказм. — Мы проследим за ними. Ре'ну тихо фыркнул. — Это звучит очень здорово, — протянул он. — И совершенно не безумно. Совсем. Ни капли. Но Коро уже говорил дальше, всё больше заводясь и распаляясь собственной идеей. — Если они действительно собираются… — он запнулся, явно подбирая слово, которое не звучало бы слишком откровенно. — Заниматься всякими… непотребствами, мы это пресечём. Нету уставился на него несколько секунд. А потом громко расхохотался, сгибаясь пополам и хватаясь за живот. — Ты серьёзно сейчас это сказал? — выдавил он сквозь смех. — «Непотребства»? Коро раздражённо посмотрел на него. — Что? — «Пресечём на корню», — передразнил Нету, всё ещё давясь смехом. — Ты звучишь как мой дед, когда тот заставал нас за играми в запретной бухте. Ре'ну тоже не удержался от улыбки. — Или как ревнивый жених, — добавил он мягко. Коро мгновенно вспыхнул. Краска залила его лицо, уши и шею. — Я не ревнивый! — выпалил он. Нету ухмыльнулся ещё шире. — Конечно нет. Ты просто очень сильно переживаешь за моральный облик Талари. Это благородно. — Она заслуживает лучшего, чем этот лесной, — сквозь зубы ответил Коро. — Чем этот... Нету закатил глаза. — Потрясающе, — произнёс он с чувством. — Просто потрясающе. Один хочет защитить честь Талари от посягательств, второй страдает из-за Нетейама… Он развёл руками, обводя взглядом всю компанию. — И только мы с Ре'ну остаёмся единственными нормальными в этой великой трагедии. Ре'ну кивнул с серьёзным видом. — Тяжёлая ноша, — согласился он. — Но мы справимся. Коро что-то раздражённо пробормотал себе под нос. А потом, шёпотом, но достаточно ясно, чтобы услышали все, добавил: — Будто Нетейам вообще будет с Аонунгом. Слова были сказаны мимоходом, но попали точно в сердце. Аонунг почувствовал, как внутри что-то резко сжалось. На мгновение ему захотелось просто схватить Коро за косу и вбить в песок. Раз, другой, третий, пока тот не научится держать язык за зубами и не поймёт, что некоторые вещи нельзя говорить вслух. Но он лишь медленно вдохнул и промолчал. Ре'ну внимательно посмотрел на него. Он заметил эту короткую вспышку гнева, промелькнувшую в бирюзовых глазах, но решил не подливать масла в огонь. Вместо этого он лениво потянулся, разминая затекшие мышцы. — Ладно, — сказал он спокойно. — Допустим, мы пойдём следить за ними. Нету снова рассмеялся. — Потрясающе. Я мечтал провести вечер именно так: прячась в кустах, пока двое других гуляют по берегу. Ре'ну пожал плечами. — Ты же всё равно собирался скучать у маруи. Нету вздохнул и перевёл взгляд на Аонунга. — Ну? Что скажет наш будущий вождь? Мы идём или как? Аонунг медленно вытащил копьё из песка. Его пальцы немного дрожали. Он не был уверен, зачем соглашается. Это было глупо и по-детски. Совершенно недостойно того образа, который он так старательно строил годами. Будущий вождь не должен прятаться в кустах и подглядывать за свиданиями. Но мысль о том, что где-то на берегу Нетейам сейчас будет сидеть рядом с Талари. Смеяться. Касаться её. Возможно, целовать… Эта мысль оказалась сильнее гордости и здравого смысла. Он коротко кивнул. — Хорошо. Нету мучительно застонал. — Отлично. Теперь мы официально шпионы. Коро же, напротив, выглядел почти удовлетворённым. Его лицо разгладилось, плечи расправились. — Тогда решено. Ре'ну усмехнулся, поднимаясь с песка и отряхивая набедренную повязку. — Никогда бы не подумал, — философски заметил он, — что одна прогулка Талари сможет так разрушить нашу компанию. Мы были нормальными. А теперь… Он развёл руками. Нету лениво потянулся, хрустнув суставами. — Нормальность переоценена, — заявил он. — Пойдём уже, великие шпионы. Пока они не начали без нас. Аонунг ничего не ответил. Он просто посмотрел в сторону деревни, где между маруи уже медленно начинал сгущаться вечерний свет. Тени становились длиннее, воздух прохладнее, краски же мягче. Где-то там был Нетейам. И от этой мысли сердце снова стало биться тяжелее.
