Глава 17.
22 марта 2026 г., 13:25
Аонунг опустился на колени рядом с плоским выступом камня и осторожно уложил на него Нетейама. Тело того было тяжёлым и безвольно податливым. Было непривычно видеть, как сильный воин полностью теряет контроль над собой. Казалось, океан всё ещё держал его в своих холодных руках и просто на мгновение позволил Аонунгу забрать его обратно.
Он не сразу убрал руки. Ладони всё ещё лежали на плечах Нетейама, удерживая его, будто стоило их отпустить, и тот снова соскользнёт куда-то вниз, обратно в ту страшную глубину, где его только что едва не потеряли навсегда. Пальцы Аонунга сильно дрожали, он только сейчас заметил это, и не мог заставить их успокоиться.
Лицо Нетейама было бледнее обычного. Здоровая бледность после долгого плавания считалась нормой, но его кожа начинала отливать страшной, мертвенной синевой. Мокрые косы прилипли к вискам и шее, разноцветные бусины тихо стукнулись друг о друга, когда голова чуть повернулась набок из-за тяжести собственного веса. Ресницы слиплись от соли и воды, грудь почти не двигалась: лишь изредка, едва заметно, поднималась и опадала, и эти движения были пугающе слабыми.
Он был совсем тихим и неподвижным. Сердце Аонунга сжалось так сильно, что на мгновение стало трудно дышать.
Нет, он не мог умереть. Только не вот так.
В голове тут же вспыхнул спокойный и уверенный голос матери. Так, как звучал во время её редких уроков, когда она заставляла их всех слушать, как спасать тех, кого на мгновение забрала вода. Тогда эти уроки казались скучными и ненужными, кому вообще понадобится вытаскивать утопленника, когда все меткайинцы отлично плавают? Но сейчас каждое слово всплывало в памяти с пугающей ясностью.
Если на'ви захлебнулся, сначала освободи дыхание. Не паникуй, пусть твои действия будут уверенными.
Аонунг резко вдохнул, будто этим вдохом мог вытолкнуть из себя страх, и осторожно перевернул Нетейама на бок. Одной рукой он поддерживал его за плечо, чувствуя, как под пальцами дрожит холодная и влажная кожа, другой надавил между лопаток, вспоминая движение, которое когда-то показывала Ронал. Оно должно было быть уверенным, но не слишком сильным, чтобы не навредить.
Несколько секунд ничего не происходило. Эти секунды показались бесконечными, каждая длилась целую вечность, наполненную только стуком собственного сердца и тихим шипением волн где-то снаружи.
А потом грудь Нетейама резко дёрнулась и он закашлялся. Сначала глухо и беззвучно, лишь судорожное движение грудной клетки, а затем хрипло и резко выгнувшись вперёд, когда из его рта хлынула солёная морская вода. Она выходила тяжело, с мучительными звуками, смешанная с воздухом, которого так не хватало.
Аонунг быстро придержал его за плечи, чтобы он не упал лицом на камень. Чувствовал, как тело Нетейама сотрясается от кашля и напрягаются мышцы спины, как он борется за каждый вдох.
— Давай… Молодец… — выдохнул он тихо, даже не понимая, что говорит вслух.
Нетейам закашлялся ещё раз, глубже и с хрипотцой, будто каждый вдох царапал ему лёгкие изнутри. Вода стекала по его подбородку, груди и холодному камню, образуя тёмные лужицы.
А потом силы будто снова покинули его. Он обмяк, и его тело тяжело осело назад, в руки Аонунга. Но теперь грудь всё же двигалась активнее, чем до этого. Всё ещё слабо и неровно, через раз, но двигалась.
Аонунг закрыл глаза на мгновение, позволяя себе этот короткий миг облегчения. Но дыхание Нетейама всё ещё было слишком поверхностным и слабым.
В памяти снова всплыли слова матери. Если дыхание не восстанавливается, нужно немедленно помочь.
Аонунг старался не думать больше, чем нужно. Он осторожно запрокинул голову Нетейама назад, открывая дыхательные пути, наклонился ниже и сделал короткий вдох. Мысли о том, что его губы касаются губ Нетейама, у него даже не возникло. Сейчас это не имело никакого значения. Это было так же естественно и необходимо, как вытащить друга из воды или перевязать свою рану. Он зажал пальцами нос Нетейама и медленно выдохнул, заставляя воздух войти в его лёгкие.
Аонунг отстранился и начал ожидать любую реакцию. Когда её не последовало, он снова повторил то же движение, упрямо и сосредоточенно, вспоминая всё, чему их учили. Он не был готов сдаваться так легко.
Через несколько таких вдохов грудь Нетейама наконец полноценно поднялась сама. Сначала едва заметно, потом чуть глубже, потом ещё раз. Дыхание стало ровнее, хоть и оставалось тяжёлым.
Аонунг выпрямился и тяжело выдохнул. Воздух вырвался из лёгких со свистом, он даже не заметил, что всё это время задерживал своё дыхание.
Нетейам начал дрожать. Сначала мелко, едва заметно, затем всё сильнее и сильнее, крупной дрожью, которую невозможно было контролировать. Ему было холодно. Мокрая накидка, тяжёлая от воды, вытягивала тепло быстрее ветра.
Аонунг осторожно коснулся ткани. Она была пропитана водой и холодом, ледяная и липкая. Её нужно было снять. Он действовал медленно, стараясь не тревожить Нетейама лишними движениями. Приподняв его плечо, он осторожно вытянул край ткани из-под спины. Движения были бережными и нежными, такими, какими он никогда ни к кому не прикасался.
Когда он слегка потянул накидку дальше, голова Нетейама вдруг тяжело качнулась и доверчиво опустилась на его плечо.
Аонунг замер. Тёплое дыхание, неровное и слабое, коснулось его шеи. На секунду это выглядело почти мирно и спокойно, как будто Нетейам просто уснул после долгого дня, а не лежал на грани между жизнью и смертью. Как будто они были не просто знакомыми или соперниками, а кем-то другим.
Аонунг осторожно поддержал его рукой за спину, позволяя голове оставаться у себя на плече, пока медленно вытягивал мокрую ткань из-под его тела. Косы Нетейама скользнули по его руке, холодные и тяжёлые от воды, бусины тихо стукались друг о друга, издавая тот самый звук, который Аонунг уже научился узнавать из тысячи других.
Наконец накидка освободилась. Аонунг аккуратно уложил Нетейама обратно на камень и отложил промокшую ткань в сторону, подальше, чтобы она не мешалась.
Но холод всё ещё был большой проблемой. Им нужен был огонь. Он поднялся на ноги, и тут же рёбра болезненно отозвались тупой пульсацией. Драка с Коро напомнила о себе так внезапно, что он тихо втянул воздух сквозь зубы, зашипев от боли.
— Просто шикарный день, — пробормотал он мрачно, потирая ушибленное место.
Он вышел из пещеры. Остров оказался именно таким, каким выглядел издалека. Узкий кусок скалы, выступающий из воды, не больше десятка шагов в длину. Голые камни, покрытые солью и высохшими водорослями. Ни деревьев, ни сухой травы. Ничего, что могло бы гореть. Только очень много гладких камней.
Аонунг прошёлся вдоль берега, разглядывая каждый угол и расщелину, но находил лишь серые обломки скал и пустые раковины, выбеленные солнцем. Он остановился, раздражённо проводя рукой по лицу. Ладонь была холодной и мокрой, пахла солью.
И тут его взгляд упал на длинные ленты водорослей, которые колыхались у края воды, цепляясь за камни. Они были тёмными и скользкими, но вполне могли заменить дрова, если зажечь сухую часть первой.
Он спустился вниз и зашёл в море по колено. Холод обжёг ноги, но он не обратил внимания. Вытаскивая тёмные тяжёлые водоросли, он складывал их на камни, одну за другой, пока не набрал приличную охапку. Мокрые, они не горели бы, но если дать им немного подсохнуть рядом с искрой, они могли начать тлеть.
Вернувшись в пещеру, он начал искать подходящие камни. Несколько кусков кремнистой породы лежали у самого входа, обточенные волнами до идеальных форм. Он взял два из них и сел на корточки у небольшой кучки водорослей, добавив к ним тонкие сухие волокна старых коралловых оболочек, которые нашёл там же.
Он ударил камнем о камень один раз. Прозвучал сухой звук, но искры не было.
Он попытался ещё раз. Камень чиркнул по камню с резким, скрежещущим звуком. На третий раз мелькнула крошечная искра: едва заметная вспышка, которая погасла, не долетев до водорослей.
Аонунг наклонился ниже, ударил снова, упрямо и терпеливо, как его учили старшие во время тренировок на выживание. И наконец одна из искр упала точно на сухую часть водорослей.
Они сначала лишь потемнели в том месте. Потом тонкая, едва заметная нить дыма поднялась вверх. Аонунг осторожно наклонился и медленно подул, стараясь не загасить то, что только начинало разгораться.
Тление разрасталось, становилось шире, и через несколько минут слабый, робкий огонь наконец появился между камнями. Сначала он был маленьким и незаметным, но с каждым мгновением становился всё увереннее, пока не превратился в настоящее пламя.
Аонунг устало выдохнул. Он вернулся к Нетейаму и осторожно подтянул его ближе к теплу, поддерживая за плечи. Сильное тело всё ещё крупно дрожало, но теперь хотя бы рядом было живое, спасительное тепло.
Накидку он разложил неподалёку от огня, расправив её так, чтобы та могла высохнуть быстрее. Ткань была тяжёлой, мокрой, но огонь делал своё дело: от неё уже начинал подниматься лёгкий пар.
Когда всё было сделано, он вышел к воде и тихо позвал своего илу, издавая щёлкающий звук, который животное знало с раннего детства.
Тёмная спина почти сразу появилась у поверхности. Илу подплыл ближе, мягко касаясь воды плавниками, и посмотрел на него, ожидая команды. Аонунг похлопал его по шее в знак благодарности: за то, что не бросил и спас их, за то, что был рядом.
Он снял со спины седла дорожную сумку и вернулся в пещеру. Сумка была тяжёлой, поскольку там лежало всё необходимое для долгой охоты. Он развязал ремни и первым делом вытащил запасной нож. Аонунг покрутил его между пальцами, рассматривая, как играет свет на лезвии.
Мог ли нож Нетейама быть из леса? Выкованный оматикайискими мастерами, прошедший с ним через всё?
Если да… значит сегодня он потерял ещё одну нить, связывавшую его с прошлым.
Эта мысль неприятно кольнула где-то внутри, и он молча отложил нож в сторону, чтобы потом передать его Нетейаму, когда тот очнётся. Затем достал еду: плотные полоски вяленого мяса рифовой рыбы с запахом соли, твёрдые солёные лепёшки из сушёных водорослей и небольшой свёрток таких же сушёных моллюсков, сморщенных и тёмных. Всё это могло храниться долго и не превращалось в кашу в сумке, даже если она намокала.
Он разложил еду у огня, чтобы та хоть немного прогрелась. И только после этого сел, долго рассматривая Нетейама. Пламя освещало его лицо неровными, танцующими бликами. Свет скользил по синей коже, по закрытым глазам и мокрым косам, которые начинали понемногу подсыхать у огня. Бусины в них тихо поблёскивали, отражая огонь.
Мысли медленно начали возвращаться. Он мог умереть сегодня. Прямо там, на его глазах.
Аонунг попытался представить, как вернулся бы в поселение после этого. Как посмотрел бы в глаза его матери, которая с такой гордостью провожала сына на охоту. Как встретился бы взглядом с его отцом, великим Торук Макто, который доверил ему своего первенца.
Как объяснил бы Ло'аку, Кири и Тук, что их брат не вернётся.
Он попытался представить, как жил бы дальше с этой мыслью. И не смог. Грудь неприятно сжалась, рёбра болезненно напомнили о себе тупой, ноющей болью. Он опустил голову в ладони, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость, и просто глубоко дышал, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.
И вдруг услышал тихий стон. Аонунг вздрогнул так резко, будто его ударили. Он прыжком оказался рядом с Нетейамом, двигаясь с неожиданной для его уставшего тела грацией, почти на четвереньках, только чтобы быть ближе.
Тот нахмурился во сне, или в забытьи, а потом медленно, с трудом открыл глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Взгляд Нетейама был мутным и расфокусированным, не понимающим, где он и что произошло. Потом зрачки начали фокусироваться, и в них появилось узнавание.
И первое, что смог выдавить из себя Аонунг, было:
—…Привет.
Он тут же поморщился от собственной глупости. Из всех слов, которые можно было сказать, он выбрал именно это. Но в груди в этот момент было столько облегчения и радости, что ему было плевать.
Нетейам ничего не ответил. Он медленно, с видимым усилием приподнялся на локте, оглядывая пещеру, огонь, камни у входа и бескрайний океан за ними. Взгляд его скользил по стенам и пляшущим теням, пока не вернулся к Аонунгу.
— Мы… живы, — тихо сказал он.
Его голос звучал хрипло и простуженно, будто каждое слово давалось с трудом.
Аонунг криво усмехнулся. Усмешка вышла нервной, даже истерической.
— Похоже на то, — он помолчал, потом добавил, пытаясь вернуть хоть каплю обычной своей манеры. — Неплохо поохотились, а?
Тень усталой усмешки мелькнула на губах Нетейама. Она была едва заметной, но Аонунг увидел её и от этого внутри стало чуть теплее.
— Мой илу… — начал Нетейам, и в его голосе появилась болезненная нотка, с которой говорят о потерянном.
Аонунг опустил взгляд.
— Я знаю.
Молчание повисло между ними, тяжёлое и неловкое, наполненное всем тем, что случилось за последние часы.
Потом Аонунг кивнул на свою сумку.
— Ты… голоден?
Нетейам на мгновение задумался, будто сам не знал ответа на этот вопрос. Потом тихо ответил:
— Да.
Аонунг немного отошёл от него и взял еду. Плотные водорослевые лепёшки, тёплые от огня, несколько полосок вяленого мяса, уже слегка прогретого, и небольшая фляга из акульей кожи, в которой хранилась пресная вода, добытая ещё до выхода за рифы и бережно закупоренная смолистой пробкой, чтобы та не пролилась и не испортилась.
Он протянул всё это Нетейаму без лишних слов, просто вытянув руку чуть вперёд. Тот поднял на него короткий взгляд, в котором всё ещё оставалась какая-то тень прежнего недоверия, но в то же время в нём мелькнуло что-то другое: тихая и незаметная благодарность.
Нетейам кивнул.
— Спасибо, — произнёс он негромко.
Он взял еду аккуратно и бережно, будто даже сейчас старался не задеть лишний раз чужие руки, и начал есть медленно, без спешки. Аонунг остался сидеть рядом, чуть в стороне, наблюдая за ним. Он не знал, куда деть руки, которые всё ещё мелко дрожали, не знал, куда деть взгляд и мысли, которые крутились в голове слишком быстро, чтобы их можно было поймать и разобрать по порядку.
Огонь тихо потрескивал между ними, выбрасывая искры в темноту. Снаружи слышался глухой, монотонный шум волн, разбивающихся о скалы. Время будто растянулось, потеряло свою обычную упругость.
Нетейам доел не сразу. Он делал паузы, запивая водой, иногда замирал, будто прислушиваясь к собственному дыханию и телу, которое всё ещё не до конца вернулось к нему. Каждое движение давалось с трудом, но он не жаловался.
Когда он закончил, то не стал говорить ничего. Просто поставил полупустой сосуд рядом с собой, подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом, закрываясь от всего сразу.
Долгое молчание снова легло между ними. И именно в этом молчании, почти не поднимая головы, глухо, едва слышно, Нетейам произнёс:
— Если бы ты не лгал… всего этого не произошло бы.
Слова упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами.
Аонунг резко повернул голову. Не сразу понимая, что именно он сейчас услышал, будто смысл дошёл до него с задержкой, а затем в груди что-то неприятно вспыхнуло, сжатое раздражением и усталостью, которые он до этого сдерживал.
— Если бы ты просто нормально выслушал меня в маруи вождя, — ответил он, и голос его стал жёстче, чем он хотел. — всего этого тоже не произошло бы.
Нетейам поднял голову. Его золотистые глаза, усталые, но упрямые, сверкнули в свете огня.
— Ты колебался, — сказал он с жёсткостью в голосе. — А колебание явный признак лжи. На'ви, уверенный в своей правоте, не будет подбирать слова.
Аонунг коротко усмехнулся, но без веселья, только горьким осознанием того, как они друг друга не понимают.
— О Великая Мать, — выдохнул он раздражённо, проводя рукой по лбу. — Коро влюблён в Талари и ревнует её к тебе. Доволен?
Слова повисли в воздухе. Нетейам замер. Он медленно повернул голову и впервые за долгое время посмотрел на Аонунга прямо, внимательно, с острым недоумением, и его уши чуть подались вперёд, уловив сказанное и зацепившись за него.
Аонунг только сейчас заметил, как тот всё ещё мелко дрожит, даже сидя почти вплотную к огню. Дрожь пробегала по его телу волнами, и он не мог её контролировать.
Вся его злость как будто сразу потеряла вес.
— Ты мёрзнешь, — сказал он уже тише, без резкости. — Могу я сесть ближе?
Нетейам не ответил. Он отвернул голову, сильнее уткнувшись в колени, будто вопрос не коснулся его вовсе.
Аонунг замялся на секунду, не зная, как это воспринимать, но потом всё же подвинулся ближе. Медленно и осторожно, давая Нетейаму время и возможность отстраниться, если захочет. Он оставил между ними небольшое расстояние, достаточное, чтобы не касаться плечами, но уже чувствовать тепло огня одинаково.
Некоторое время они снова молчали. Пламя тихо колыхалось, отбрасывая тени на каменные стены, и эти тени двигались и танцевали, жили своей жизнью.
— Мы не сможем вернуться самостоятельно до рассвета, верно? — наконец произнёс Нетейам, не поднимая головы.
Аонунг чуть нахмурился, удивившись тому, как быстро тот разобрался в ситуации, несмотря на своё состояние.
— Да, — ответил он после короткой паузы. — В Ава'атлу, скорее всего, скоро поднимут тревогу. Но ближе к ночи за рифами охотятся акулы и другие крупные хищники, и каждый меткайинец знает, что в это время сюда лучше не соваться. Нас не начнут искать до утра.
Нетейам тихо выдохнул.
— Может быть, родители осмотрят местность на икранах, — сказал он с ноткой надежды.
Аонунг кивнул, глядя в сторону выхода из пещеры, туда, где за пределами света виднелась только чернота ночи.
— Было бы неплохо.
Он немного помолчал, затем добавил, уже обращаясь к нему:
— Ты не сможешь позвать сюда Ри'ланг?
Нетейам вяло покачал головой.
— Она слишком далеко. Не услышит.
Снова тишина, в которой было слышно, как тяжело дышит другой и потрескивает огонь.
Нетейам всё ещё дрожал. Аонунг видел это, видел, как его трясёт, несмотря на близость огня, и понимал, что тепла недостаточно, что нужно что-то большее. Но также видел, насколько тот закрыт сейчас и напряжён, как любое лишнее движение может снова вызвать вспышку раздражения или заставить его уйти в себя ещё глубже.
Он сжал челюсть, чувствуя себя странно беспомощным. Обычно всё было проще. Если конфликт возникал среди его компании, он мог просто подраться с ними и тем самым доказать свою правоту. Если его чувства задевали, он тут же отвечал тем же самым, не задумываясь о последствиях. Если возникала проблема, которая снова и снова напоминает о себе, он всегда находил способ решить её прямо и грубо, но эффективно.
А здесь… Он не знал, как действовать.
Они сидели так ещё какое-то время. Минуты тянулись, как часы. И вдруг Нетейам тихо спросил, не поднимая головы:
— Коро… и правда влюблён в Талари?
Аонунг вздохнул, проводя рукой по затылку, словно собираясь с мыслями.
— Да, — сказал он уже спокойнее. — Увидел, как вы обнялись, и совершил глупость. Настоящий skxawng здесь Коро.
Он на секунду замолчал, потом добавил, и голос его стал чуть резче, чем он хотел:
— Талари… поцеловала тебя. Тогда, у костра. А он это увидел. И дальше уже сам додумал всё остальное.
Внутри неприятно кольнуло, когда он это произнёс. Почему-то эти слова дались ему тяжелее, чем признание в любовном секрете своего друга.
Нетейам тихо усмехнулся с ноткой усталости в голосе.
— Полное дурачество, — сказал он, качнув головой.
Аонунг фыркнул, соглашаясь, и в его усмешке наконец появилось что-то живое, настоящее.
— Полное.
Напряжение между ними медленно начало отступать. Оно напоминало отхлынувшую волну, которая ещё оставляет после себя влажный след на песке, но уже не тянет за собой обратно в глубину. Аонунг, сидя рядом, впервые за долгое время позволил себе чуть расслабить плечи, чувствуя хрупкое облегчение от того, что слова наконец встали на свои места, что хоть часть недопонимания перестала давить на грудь, как тяжёлый камень.
Нетейам молчал, не торопясь заполнять это пространство, и его взгляд, до этого рассеянно скользивший по огню, внезапно остановился на ноже, лежащем у самого края света, там, где пламя лишь изредка касалось его холодной поверхности своими жёлтыми языками.
В этом мгновении что-то в нём изменилось почти незаметно, но достаточно явно, чтобы это нельзя было проигнорировать: плечи его чуть опустились, спина согнулась сильнее, будто невидимая тяжесть легла на него сверху. Всё его тело стало выглядеть более уставшим и тихим, словно он внезапно вспомнил нечто, от чего нельзя было отмахнуться, что лежало глубоко внутри и теперь поднялось на поверхность.
Аонунг уловил это изменение сразу, как охотник чувствует перемену ветра, даже если не понимает, откуда она пришла. И вместе с этим ощущением в нём самом тоже потянулось что-то неприятное и чужое, но уже знакомое, будто настроение Нетейама передалось ему без слов, через одно только присутствие.
Он не знал причины, не понимал, что именно вызвало эту тень, но не хотел позволять ей разрастись, не хотел снова возвращаться к той тяжёлой тишине, из которой они только что выбрались. И потому, не задумываясь, зацепился за первое, что пришло в голову.
Аонунг кивнул в сторону ножа, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, будто это был обычный разговор.
— Твой нож был с тобой со времён леса? — спросил он осторожно.
Нетейам медленно кивнул. Тонкие косички плавно качнулись вместе с этим движением, мягко скользнув по его плечам, и Аонунг на мгновение поймал себя на том, что задерживает взгляд дольше, чем следовало бы. Словно в этих мелких, незаметных движениях было что-то успокаивающее и живое, что не хотелось упускать.
Нетейам не сразу заговорил, будто слова требовали усилия и их нужно было вытянуть изнутри, как занозу.
— Мне… тяжело терять каждую вещь, которую я принёс из моего дома, — сказал он.
Он на мгновение замолчал, будто сам себя поправляя, и добавил уже тише:
— Из моего прошлого дома.
Он вдохнул чуть глубже, и его пальцы сжались в кулак. Голос звучал невероятно хрипло, то ли от воды, то ли от того, что эти слова давались ему с трудом.
— Каждая из них — это воспоминания. Всё, что осталось у меня от Оматикайя.
В этих словах не было попытки вызвать сочувствие. Он не жаловался и не просил понимания, лишь говорил правду. И, возможно, именно поэтому они прозвучали сильнее и больнее, чем могли бы.
Аонунг невольно выпрямился, удивлённый этой внезапной откровенностью. В нём тут же возникло острое желание не спугнуть этот момент, не разрушить его неосторожным словом или движением. Он замер, боясь даже громко дышать.
Он слушал внимательно, почти затаив дыхание, ловя каждую паузу и изменение интонации. И когда понял, что Нетейам не собирается продолжать сам, тихо, осторожно спросил:
— Какие твои любимые воспоминания про твой… прошлый дом?
Сначала он подумал, что Нетейам не ответит. Тишина тянулась слишком долго.
Но потом на лице Нетейама появилась улыбка. Сначала едва заметная, робкая, только тень в уголках губ, но затем она стала чуть яснее, мягче, и в ней было столько тепла, что на мгновение показалось, будто сам огонь в пещере стал ярче.
Он не сразу начал говорить. Словно позволил этим воспоминаниям сначала вернуться полностью, занять своё место в голове, проявиться во всех деталях, и только потом дал им выйти наружу.
— Мы с Ло'аком и Кири… — начал он, и его голос стал мягче, теплее. — Мы постоянно носились по деревьям.
Он говорил, и с каждым словом его лицо менялось. Усталость никуда не делась, но появилось что-то ещё: свет, который шёл изнутри.
— Кири и Ло'ак вечно спорили и даже дрались, стоило одному догнать другого, — он закатил глаза, будто проживая тот момент снова. — Мне приходилось их разнимать, иначе они бы никогда не закончили.
Нетейам усмехнулся своим воспоминаниям.
— А Тук… она была совсем крохой. Топала за нами, шатаясь, и требовала, чтобы мы её ждали. Голос у неё был тоненький, но командный. Мы нарочно убегали, чтобы она пыталась нас догнать. Она так смешно злилась, трясла кулачками и грозилась всё рассказать маме.
Он замолчал на мгновение, и улыбка его стала грустнее.
— Я всё равно возвращался и носил её на руках. Не мог иначе.
Аонунг слушал, не перебивая. Он почти не дышал, боясь спугнуть этот рассказ и редкую возможность увидеть Нетейама таким искренним.
— Ещё был Паук, — продолжил Нетейам, и в его голосе появилась противоречивая интонация. — Он приносил странные вещи из лаборатории Макс. Металлические штуки, стеклянные, которые светились и жужжали. Мы думали, это волшебство. Вертели их в руках, рассматривали…
Он покачал головой.
— Пока однажды не сломали что-то действительно важное. Макс после этого смотрел на нас так, будто мы настоящие предатели, а не дети. Я потом сам перестал туда ходить. Стыдно было перед ним.
Он говорил о вечерах, когда устраивался рядом с родителями, слушая истории, которые те рассказывали снова и снова, но которые никогда не надоедали, потому что в них была жизнь их народа, их память и сила. Он говорил о воине по имени Тсу'тей, о мудрости Эйтукана, о подвигах оматикайицев, и в его голосе в эти моменты появлялось огромное тепло и тихое восхищение, которое невозможно подделать.
Он признался, что всегда мечтал стать таким же, как они, сильным и достойным, способным защищать свой народ, мечтал покорять лес и небо, стать хорошим Оло'эйктаном для своего клана.
Нетейам вспомнил свою Икнимайю, как связал свою жизнь с Ри'ланг и почувствовал в тот момент, что нашёл не просто икрана, а настоящего духовного спутника, и как во время самого обряда ему показалось, что он увидел отголоски своего будущего, в котором был только лес, густой, живой, до боли родной, и ни одного следа океана.
Лес был для него всем, и это звучало так ясно и просто, что Аонунг почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжимается от понимания того, насколько тяжело было оставить это позади. Он слушал, не перебивая, и с каждым словом всё отчётливее осознавал, что этот на'ви, сидящий сейчас рядом, дрожащий от холода и усталости, становится для него чем-то большим, чем просто чужаком или напарником по охоте, и от этого осознания становилось одновременно светло и невыносимо тяжело.
Когда Нетейам снова упомянул Паука, Аонунг чуть наклонил голову, и его уши заинтересованно дёрнулись вперёд.
— Кто такой Паук? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишней настороженности.
Нетейам замедлил дыхание. На секунду задумался, стоит ли отвечать.
В его мыслях тут же возникла жизнь в лесу. Нейтири всегда была против их общения с Пауком и не уставала напоминать детям об осторожности рядом с ним. Нетейам считал его братом, конечно, считал. Но одновременно с этим он знал, что небесные люди отняли у его семьи и предков слишком многое, чтобы он мог чувствовать себя полностью комфортно рядом с человеком. С небесным человеком, биологический отец которого убил его дедушку и множество сильных воинов Оматикайя. С человеком, чей отец чуть не убил его родителей.
Ло'ак, Кири и Тук были намного ближе с Пауком, чем он, хотя они часто играли все вместе. Нетейам с детства был более расположен к мнению и принципам матери, хоть и бесконечно уважал отца и всегда хотел быть похожим на него. Нейтири относилась к небесным людям с неприязнью и опаской, что сказывалось и на нём самом.
Но несмотря на это всё, Нетейам любил Паука. И скучал по нему.
— Это небесный человек, — сказал он наконец, осторожно подбирая формулировку. — Он с самого раннего детства рос рядом с нами.
Уши Аонунга чуть дрогнули. В его взгляде мелькнуло что-то напряжённое, поскольку само это определение всегда несло за собой тяжёлые воспоминания для любого на'ви. Но он сдержался, не позволил ни одному резкому слову сорваться с губ. Лишь кивнул, давая понять, что слушает дальше.
Нетейам не стал говорить Аонунгу, что отец Паука именно тот человек, из-за которого они и улетели в Ава'атлу. Это было бы лишним. Он не любил делиться этой частью своей истории.
Он очень старался забыть о Пауке. Потому что он сейчас рядом со своим биологическим отцом, и кто знает, может, тот решит, что рядом с ним и его видом ему лучше, чем с семьёй Салли, где он никогда не сможет стать своим. Нетейам привык думать наперёд и старался быть готовым к любому исходу.
Он опустил взгляд.
— Я стараюсь не думать о нём, — произнёс он только.
Нетейам не стал объяснять больше и углубляться в неприятную тему. За ней стояло слишком многое, чтобы сейчас открывать её полностью. И Аонунг, уловив это, понял без дополнительных слов: это не то, о чём стоит спрашивать дальше. По крайней мере, не сейчас.
Он на секунду отвёл взгляд к огню, позволяя тишине снова занять своё место. Но тишина была уже другой, наполненной невысказанным пониманием.
Пламя плясало между ними, отбрасывая на стены причудливые тени. Где-то снаружи шумел океан. И в этом моменте, в этой маленькой пещере, затерянной среди бескрайней воды, было что-то почти священное.
Аонунг сидел рядом с Нетейамом, чувствуя тепло огня и тихое дыхание того, кого он сегодня едва не потерял, и думал о том, что, возможно, не все стены нужно разрушать силой. Иногда достаточно просто сидеть рядом и слушать.
Тишина между ними оставалась спокойной, уже не давящей, а скорее тёплой, как сам огонь, возле которого они сидели. Пламя потрескивало, выбрасывая вверх редкие искры, которые гасли, не долетев до потолка пещеры, и эти маленькие вспышки света на мгновение высвечивали то край сумки, то лицо Нетейама, делая его черты мягче.
В этой тишине, когда слова уже не были нужны, чтобы заполнять пространство, когда можно было просто сидеть и слушать, как дышит другой, Нетейам неожиданно произнёс, будто продолжая разговор, который до этого принадлежал только ему одному.
— А у тебя?
Аонунг медленно повернул голову. Он всё ещё находился в расслабленном состоянии, которое навевает тепло и усталость, и смысл слов дошёл до него не сразу. В его взгляде мелькнуло лёгкое недоумение.
— Что у меня?
Нетейам чуть выпрямился, отрывая подбородок от колен. Он всё ещё не смотрел на Аонунга прямо, его взгляд был устремлён куда-то в сторону огня, в самую его середину, где пламя было ярче и горячее, словно ему было легче говорить, не встречаясь глазами.
— Детство, — уточнил он спокойно. — Каким оно было?
Вопрос прозвучал просто, почти буднично, как если бы они сидели где-нибудь в маруи после ужина и болтали о пустяках. Но в нём было что-то непривычное, что-то, что заставило Аонунга на секунду замереть, словно его поймали врасплох. Он привык, что о нём говорят за его спиной, спорят и судят, что его имя произносят то с уважением, то с завистью или раздражением, но его редко спрашивали вот так, без скрытого смысла и ожиданий, просто из интереса, чтобы узнать.
Он на мгновение отвёл взгляд к огню, будто собираясь с мыслями, и неожиданно для самого себя тихо усмехнулся.
— Шумным, — сказал он. — Очень шумным.
Он чуть поёрзал, устраиваясь удобнее, вытянул ноги к огню, чувствуя, как тепло поднимается по голеням, и продолжил, уже не так скованно, словно воспоминания сами потянулись наружу.
— Цирея всегда была шустрее меня. Она могла вывернуться из любой ситуации так, что я даже не успевал понять, как это произошло, — он осторожно размял затёкшую шею, сделав паузу. — А Ротхо просто обожал смотреть на то, как она меня обыгрывает. Он никогда не вмешивался, только стоял в стороне и улыбался, а потом обязательно напоминал мне об этом позоре при каждом удобном случае.
Он хмыкнул, качнув головой, и уголки его губ чуть приподнялись.
— Однажды я даже попытался подшутить над ними. Хотел столкнуть их в воду, когда они того не ожидали. Подкрался со спины, уже предвкушая, как смешно они плюхнутся.
Он на секунду замолчал, явно вспоминая тот самый момент.
— В итоге оказался в воде сам. Они поняли, что я подкрадываюсь, и увернулись в последний момент. Как ты и догадался, я полетел вниз прямиком с платформы, пока они стояли наверху и смеялись. Цирея смеялась так, что не могла говорить, а Ротхо просто сложился пополам.
Нетейам тихо усмехнулся. Этот звук был незаметным, коротким выдохом, но Аонунг уловил его, и на мгновение задержал взгляд на его лице, словно проверяя, не показалось ли.
— Они очень наблюдательны, — заметил Нетейам.
— Это правда, — фыркнул Аонунг, чуть качнув головой. — Когда Цирея и Ротхо действуют вместе, их не остановить. Они всегда вытаскивали меня, если я вляпывался во что-то серьёзное. И я делал то же самое для них.
Он сделал короткую паузу, и в его взгляде мелькнуло что-то более тёплое, чем просто воспоминание.
— Мы всегда были вместе. С самого детства. Ругались, мирились, снова ругались, снова мирились. И никто из нас никогда не боялся сказать другому, что тот неправ.
Нетейам чуть наклонил голову, явно слушая внимательнее.
— А что насчёт родителей?
Аонунг на мгновение задумался, и в его лице появилось что-то более спокойное и глубокое, словно он переключался на другую, более сложную тему.
— Отец… — начал он медленно. — Он никогда не повышает голос на кого-то без веской причины.
Он слегка усмехнулся, но без прежней лёгкости, скорее с какой-то грустной иронией.
— Я постоянно пытался доказать ему, что могу больше и лучше. Иногда получалось, иногда нет. Но он всегда ценил мои старания.
Он перевёл взгляд на огонь, наблюдая, как пламя обвивает кусок сухих водорослей, превращая его сначала в тлеющий уголь, потом в пепел.
— А Тса'хик… она видит и знает всё. Даже то, что ты сам о себе не понимаешь. В детстве это раздражало, потому что врать о сделанных пакостях было бессмысленно.
Нетейам кивнул, будто понимал это лучше, чем мог бы выразить словами.
— Она учила тебя первой помощи, — тихо заметил он.
— Да, — подтвердил Аонунг, коротко взглянув на него. — И я благодарен ей за это.
Он на секунду замолчал, затем, словно решив немного разрядить атмосферу, добавил, и в его голосе появилась озорная нотка:
— Но в основном я всё равно убегал от неё тренироваться. Она хотела, чтобы я больше времени уделял учёбе, а мне хотелось в воду, к друзьям.
— Верится, — спокойно сказал Нетейам с ноткой насмешки в голосе.
Аонунг фыркнул, но без раздражения, скорее с каким-то удовлетворением от того, что они могут говорить так легко.
— Ты бы удивился, если бы знал меня с раннего детства, — сказал он, и в его голосе появилась улыбка. — Я был невыносимым.
— Могу представить, — ответил Нетейам.
— Я серьёзно, — продолжил Аонунг, слегка наклонившись вперёд, будто собирался рассказать самую важную тайну. — Однажды мы с друзьями решили, что сможем сами приручить взрослого цурака без разрешения. Мы думали, что если приручим его, все в деревне будут смотреть на нас с уважением.
Нетейам поднял бровную дугу в удивлении, но промолчал, позволяя рассказчику продолжать.
— И? — спросил он только, когда пауза затянулась.
Аонунг на секунду замолчал, а потом тихо хмыкнул.
— Нас искали почти полдня. Вся деревня поднялась, отец уже собирал отряд, чтобы плыть на поиски. В итоге нашли нас… запутавшимися в водорослях. Цурак уплыл, а мы остались лежать в этой зелёной ловушке.
Нетейам усмехнулся, уже не скрывая этого. Усмешка была короткой, но наполненной теплом, и она изменила его лицо, сделала его намного мягче.
— И что было потом?
— Потом, — Аонунг тяжело выдохнул, но в его голосе звучала улыбка, — многим из нас запретили уходить от поселения дальше чем на десять шагов. Я до сих пор помню сердитый взгляд матери.
Нетейам тихо покачал головой, его аккуратные косички качнулись в разные стороны. На его лице появилась приятная лёгкость, которой не было раньше, словно воспоминания Аонунга каким-то образом сняли часть напряжения и с него самого. Он слушал эти истории, и они, такие далёкие от его собственного детства в лесу, в чём-то были удивительно похожи.
Они на секунду встретились взглядами, и в этом взгляде уже не было прежней остроты и напряжения.
— Ты был счастлив, — сказал Нетейам негромко.
Аонунг не сразу ответил. Он посмотрел на огонь, потом на тёмный выход из пещеры, за которым шумел бескрайний океан, и только потом снова на него.
— Да, — сказал он наконец.
Нетейам неспеша продолжил разговор. Он подхватывал какую-то деталь из рассказа Аонунга, возвращался к ней, переплетал со своими воспоминаниями, и это происходило так естественно, будто они сидели не в холодной пещере посреди ночного океана, а где-нибудь под кронами леса, где время текло мягко и спокойно, не торопясь, давая каждому слову занять своё место.
Его голос, всё ещё слегка хриплый после пережитого, становился ровнее с каждым сказанным словом, приобретая знакомую уверенность. Он рассказывал о том, как его тоже обвели вокруг пальца, как Аонунга. Как они с Ло'аком пытались добраться до самого высокого дерева в округе, споря, кто быстрее найдёт путь наверх, и как Кири в итоге оказалась там раньше них обоих, просто потому что заметила более удобный маршрут, а они, слишком занятые соперничеством, прошли мимо.
В этом воспоминании мелькнула тёплая насмешка над самим собой, которая делала его голос живым и настоящим, и Аонунг заметил, как изменилось его лицо, когда он говорил об этом: ушла та напряжённость, которая была в нём всё последнее время, уступив место чему-то более спокойному и безмятежному.
Пока он говорил, он сам почти незаметно придвинулся ближе к огню. Сначала чуть-чуть, потом ещё немного, и вместе с этим ближе к Аонунгу, словно это было самым естественным движением в мире, продиктованным холодом, усталостью и невысказанным желанием тепла, которое в такие моменты становится важнее любых правил и границ.
Его плечо оказалось уже совсем рядом. На расстоянии, которое раньше показалось бы невозможным, слишком близким и личным. Он не смотрел на это, не осознавал в полной мере, просто продолжал говорить, грея руки у огня, иногда машинально потирая ладони, чуть склоняя голову, и его голос всё ещё звучал, но для Аонунга он начал терять чёткость, расплываться, растворяясь в окружающем шуме, который вдруг стал слишком громким.
В какой-то момент слова перестали доходить до него вовсе. Остался только звук, интонация и тихий ритм речи, но смысл исчез, и вместе с ним исчезло всё остальное.
Мир вокруг как будто замедлился, отступил и отдалился, оставив его в странном, кажущемся нереальном ощущении замкнутого пространства, где было только одно: Нетейам, сидящий рядом, слишком близко, ближе, чем когда-либо прежде, и тепло, исходящее от него, не похожее на тепло огня, которое можно почувствовать только на расстоянии вытянутой руки.
Аонунг почувствовал, как его собственное сердце начинает биться быстрее, сбиваясь с привычного ритма, как будто не успевая за происходящим, и это ощущение было таким неожиданным, что он не сразу понял, что с ним происходит.
Он просто смотрел не отрываясь, позволяя взгляду скользить по каждому изгибу и линии, по каждой детали, которую раньше он либо не замечал, либо не позволял себе замечать.
Слабое мерцание биолюминесцентных точек на коже Нетейама мягко пульсировало в полумраке пещеры, едва уловимо откликаясь на движение его тела и дыхания, на сам факт его присутствия. Они казались ещё более живыми и настоящими, чем раньше, словно сама Эйва оставила на нём этот сокровенный отпечаток, который нельзя подделать и невозможно скрыть.
Натуральные узоры на его коже, плавные и естественные, как линии волн на спокойной воде, тянулись по плечам и груди, уходили под набедренную повязку, и Аонунг вдруг поймал себя на мысли, что никогда раньше не рассматривал их так внимательно и не позволял себе задерживать взгляд, запоминать направление каждого из них. Они были частью его, такой же естественной, как цвет его глаз или форма ушей, и почему-то именно сейчас это казалось самым важным из всего, что он когда-либо замечал в других на'ви.
Его лицо, освещённое огнём, казалось мягче, чем обычно. Резкость черт, которая делала его профиль таким запоминающимся, сгладилась, уступив место чему-то более спокойному, даже домашнему. Тень усталости, лежавшая под глазами, не делала его слабее, а лишь добавляла этому образу какую-то болезненную глубину, от которой трудно было оторваться.
Его губы двигались, когда он говорил, иногда чуть сжимались, когда он вспоминал что-то, что требовало сосредоточенности, иногда растягивались в едва заметной улыбке, когда воспоминания становились теплее, и в этих мелочах, в этих неуловимых движениях было столько жизни, что Аонунгу становилось почти трудно дышать.
Он видел, как тонкие косички слегка колышутся, когда Нетейам поворачивает голову, как свет огня цепляется за них, скользит по ним, оставляя короткие отблески на бусинах. Видел, как его уши иногда чуть двигаются, реагируя на звуки и интонации, на сам разговор.
Видел, как его грудь поднимается и опускается в ровном дыхании, которое только недавно было сбивчивым и прерывистым, почти отсутствующим, и это простое, естественное движение вдруг стало самым важным из всего, что существовало в этом мире.
Он выжил.
Аонунг на мгновение закрыл глаза, будто пытаясь удержать эту мысль, зафиксировать и не дать ей ускользнуть, потеряться среди других, менее важных.
Он выжил. Он здесь, рядом с ним.
И от этого осознания всё внутри сжалось и одновременно разжалось, словно что-то долгое время удерживаемое наконец нашло выход, и напряжение, которое он носил в себе, не замечая его, вдруг стало невыносимым.
Аонунг снова открыл глаза и посмотрел на него, уже не пытаясь отвести взгляд и скрыть это ощущение, которое вдруг стало слишком сильным и настоящим, чтобы его игнорировать, бесконечно большим, чтобы уместиться в груди.
Слова сорвались сами. Не было ни обдумывания, ни подготовки, ни даже осознания того, что он собирается сказать.
— Ты мне нравишься, Нетейам.
Звук собственного голоса прозвучал неожиданно громко в этой тишине, врезаясь в неё, как камень в спокойную воду. Это было почти физически ощутимо, напоминая внезапное возвращение в реальность и отдаление от момента, который только что был таким простым и тёплым.
Нетейам мгновенно замолчал. Его слова оборвались на середине, будто их просто вырвали из воздуха, не дав договорить. Он резко повернул голову, уставившись на Аонунга с таким выражением, в котором смешалось столько всего, что невозможно было разобрать что-то одно. Удивление, непонимание, растерянность, и что-то ещё, что-то, что он сам, возможно, не успел осознать.
Его глаза расширились, стали больше, темнее, и в них отражался огонь, дрожащий, неровный, напоминая собственное дыхание, которое на мгновение сбилось и потеряло свой ровный ритм.
И в этот момент Аонунг понял, что сделал. Холодное осознание пришло сразу, как удар ледяной водой. И на секунду ему захотелось отступить, забрать эти слова обратно, сделать вид, что ничего не было, что это просто оговорка, случайность, что он не это имел в виду. Но он уже не мог.
Слишком поздно.
Он выдохнул. Долгий, медленный выдох, в котором было облегчение, страх, и понимание того, что назад дороги нет.
Аонунг опустил взгляд всего на мгновение. А затем снова посмотрел на него, уже более спокойно, но не менее прямо, потому что отступать было некуда.
— Прости меня за то, что я следил за тобой в тот раз, — произнёс он тихо, и в его голосе была лишь честность. — Я правда не хотел. Это вышло случайно.
Он чуть сжал пальцы, лежащие на коленях, но не отвёл взгляда.
— Я знаю, что тебе нравится Талари. Вы… неплохо подходите друг другу.
Эти слова дались тяжелее, чем он ожидал. Они застревали в горле, царапали его изнутри, но он всё же произнёс их, потому что это казалось правильным, как будто только так можно было сохранить то, что у них уже было, не дать этому рассыпаться.
Он на секунду замолчал, и в этом коротком промежутке времени его взгляд снова скользнул по лицу Нетейама, задержался на глазах и губах, на той самой едва заметной тени эмоции, которую он пытался понять, но не мог.
— Просто… — он выдохнул чуть тише. — давай будем хотя бы хорошими друзьями.
Он чуть кивнул, будто сам себе, закрепляя эти слова.
— Я обещаю, что мои чувства не будут тебе мешать. Я не буду… делать ничего, что тебе не нравится. Просто хочу быть рядом, если ты позволишь.
Нетейам долго смотрел на него. Слишком долго, чтобы это можно было назвать просто реакцией на неожиданность.
В его взгляде плескалась мягкая, незащищённая растерянность. Его золотистые глаза в свете огня казались ярче и глубже, а уши чуть подались вперёд, потом назад, выдавая внутреннее напряжение, которое он не мог скрыть. На скулах медленно, почти незаметно проступил лёгкий румянец, и он, кажется, сам это почувствовал, потому что сразу же отвёл взгляд в сторону, словно пытаясь спрятаться от прямоты этого момента.
Он провёл ладонью по каменистому полу, будто зацепившись за что-то реальное, что могло удержать его здесь. Ему нужно было время, чтобы переварить, понять и осознать.
Прошло несколько секунд, прежде чем он смог собраться с мыслями. И когда он наконец заговорил, голос его был тихим, но уже более собранным, чем можно было ожидать.
— Между мной и Талари ничего нет, — сказал он, не поднимая взгляда. — Мы… просто друзья.
Аонунг моргнул, не сразу осознавая услышанное.
— Я не… — Нетейам чуть запнулся, подбирая слова. — Я не думал об этом так. О нас. Я не думал, что ты…
Он поднял взгляд, но не полностью, лишь на мгновение, словно проверяя реакцию.
Нетейам на секунду замолчал, затем медленно выдохнул с облегчением. Напряжение, долго державшее его, наконец начало отпускать.
— Друзья это… правильно, — сказал он тихо.
Он кивнул сам себе, будто закрепляя это решение, делая его единственно возможным.
Аонунг слушал, и внутри него что-то одновременно опустилось и стало легче. Как будто ожидание удара, которое длилось все эти секунды, сменилось тихим и терпимым давлением, с которым можно было жить и носить в себе, не задыхаясь.
Это было не то, чего он хотел. Но это было больше, чем он ожидал.
Он коротко кивнул, позволяя себе едва заметную улыбку.
— Тогда друзья, — повторил он спокойно.
Напряжение между ними почти растворилось, оставив после себя лишь лёгкое, едва уловимое смущение. Казалось всё уже сказано, но слова ещё не успели осесть, повиснув в воздухе тонкой, прозрачной пеленой.
Они устроились ближе к огню, и хотя Аонунг уже давно перестал чувствовать холод, он не спешил отодвигаться. Наоборот, ловил себя на том, что любая причина остаться здесь, на этом расстоянии, кажется ему достаточно веской, чтобы не менять ничего.
Нетейам, напротив, всё ещё тянулся к теплу, к пламени и, может быть, сам того не замечая, к нему самому, и это было слишком заметно, чтобы игнорировать. Его плечо то и дело касалось плеча Аонунга, когда он наклонялся к огню, и каждый раз это было случайностью, которая повторялась слишком часто, чтобы быть совсем уж незначительной.
Нетейам замолчал, погрузившись в свои мысли, и его взгляд, направленный в огонь, стал тяжёлым и усталым. Словно за один этот день он прожил больше, чем за многие до этого, и теперь в нём не осталось сил даже на то, чтобы поддерживать ту привычную собранность, которая обычно делала его старше, чем он был на самом деле. В этом взгляде было что-то такое тихое и уязвимое, что Аонунг невольно задержался на нём, изучая каждую мелочь, не спеша отводить глаза.
Он смотрел, как свет огня ложится на его лицо неровными, подвижными пятнами, как тени скользят по скулам, подчёркивая их остроту, как ресницы отбрасывают едва заметные линии на щёки, длинные и чуть изогнутые, и как в глубине золотистых глаз мерцает отражение пламени, делая их нереально яркими для этого тёмного пространства.
Он смотрел слишком долго. И когда Нетейам вдруг поднял взгляд, встречаясь с ним напрямую, Аонунг резко отвернулся, будто его поймали на чём-то личном и очевидном, и теперь с притворным интересом уставился в огонь, словно именно там происходило что-то важное, требующее его безраздельного внимания.
Несколько мгновений прошли в молчании, которое уже не давит, а скорее обволакивает, позволяя каждому оставаться наедине с собой, но при этом чувствовать присутствие другого. Потом он, чуть прочистив горло, заговорил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и буднично, как будто он предлагал самую обычную вещь.
— Тебе стоит поспать, — сказал он негромко, не глядя на него. — Ты устал.
Нетейам едва заметно качнул головой, не отрывая взгляда от огня. Движение было вялым, но в нём чувствовалось то упрямство, которое Аонунг уже научился узнавать.
— Я в порядке.
Это прозвучало совсем неубедительно. Голос был хриплым, слова тягучими, и весь его вид говорил об обратном. Но он явно не собирался отступать, и Аонунг, прекрасно это понимая, всё же решил попробовать.
— Я могу немного порыбачить, — продолжил он, чуть повернувшись в его сторону. — Может, у пещеры есть рыба. Принесём хоть что-то в поселение.
На этот раз Нетейам посмотрел на него внимательнее и дольше, чем раньше. В его взгляде было нечто задумчивое, будто он взвешивал что-то внутри себя, решая, что важнее. Плечи его чуть напряглись, и Аонунг почти видел, как в нём сталкиваются два желания: остаться здесь, в тепле, где наконец стало спокойно, и в то же время не позволить себе слабость, не вернуться с пустыми руками и не разочаровать тех, кто ждал его там, в Ава'атлу.
Нетейам отвёл взгляд, и его внимание вдруг зацепилось за лежащую неподалёку накидку, которая уже почти высохла у огня. Ткань была тёплой, от неё поднимался лёгкий пар, и он потянулся к ней, подхватывая её, на мгновение задержав в руках, словно проверяя, насколько она пригодна. Пальцы его медленно скользнули по ткани, ощупывая её, оценивая, и только потом он накинул её на плечи, аккуратно укутываясь, пряча под ней дрожь, которая всё ещё не до конца отпустила его тело.
— Я пойду с тобой, — сказал он спокойно, словно это было само собой разумеющееся, и голос его, хоть и оставался тихим, звучал твёрже. — Мы напарники.
Аонунг нахмурился, повернувшись к нему чуть резче, чем собирался. В этом движении было большое нетерпение, которое родилось из беспокойства и желания защитить, уберечь.
— Нетейам, ты устал, — произнёс он, и в его голосе прозвучала настойчивость. — У тебя остались следы на ноге, ты едва держишься. Никто не скажет, что ты провалился. Все будут говорить о том, что ты выжил и смог справиться с тсиуном.
Нетейам тихо фыркнул, уголки его губ едва заметно дрогнули.
— Без тебя у меня бы не вышло.
Аонунг закатил глаза, но спорить не стал. Он только коротко выдохнул, словно принимая это как данность, которую не нужно обсуждать.
Несколько секунд они молчали. И вдруг Нетейам чуть замялся, словно вспомнив о чём-то важном, что нужно было сказать, но не сразу находил для этого нужную форму. Он повернулся к нему, и в его движении была замедленная осторожность.
— Спасибо… за всё, — сказал он тише, чем прежде, и голос его дрогнул на самом краю слова.
Он задержал взгляд всего на мгновение, короткое, почти незаметное мгновение, а затем кивнул в сторону выхода из пещеры, туда, где за тёмным провалом входа начиналась вода, блестящая под луной.
— А теперь пошли порыбачим.
Аонунг посмотрел на него, и этого короткого взгляда было достаточно, чтобы понять: спорить бесполезно. Тот уже всё решил, и никакие уговоры не заставят его остаться здесь, в тепле и безопасности, пока другой работает. В нём было что-то такое, что Аонунг начинал узнавать очень хорошо: упрямство и тихая, несгибаемая гордость.
Он коротко кивнул, поднимаясь и подхватывая свою сумку, в которой хранилась складная удочка и несколько полосок мяса, которые могли послужить приманкой. Пальцы его двигались быстро и привычно, собирая снаряжение, но мысли были далеко.
Мысль о том, что у него всего одна удочка, мелькнула где-то на задворках сознания, напоминая о потерянной сумке Нетейама, о его илу и о том, что осталось там, в тёмной воде, навсегда. Но он не позволил себе думать об этом сейчас, только сжал челюсть чуть сильнее, чем обычно, и двинулся к выходу.
Они вышли к воде. Здесь, у самого края, камни были холодными и влажными, покрытыми тонкой плёнкой соли, которая поблёскивала в лунном свете. Волны лениво накатывали на скалы, разбиваясь о них с тихим, шипящим звуком, который успокаивал разум.
Аонунг выбрал плоский выступ, на котором можно было сидеть вдвоём, и устроился на нём, аккуратно раскладывая удочку. Нетейам опустился рядом, плотнее укутываясь в накидку, подтягивая её к себе, словно она могла защитить его не только от холода, но и от всего остального.
Аонунг работал быстро и уверенно: разложил удочку, закрепил леску, насадил кусок мяса на крючок, делая всё это привычно, не глядя, как делал уже десятки раз до этого. Когда всё было готово, он закинул удочку, позволив леске тихо уйти в воду, и сел рядом, оставляя между ними небольшое расстояние.
Именно это расстояние и привлекло внимание Нетейама.
Он чуть повернул голову, посмотрел на него, затем на это пространство между ними, и, не делая из этого чего-то значительного, спокойно сказал:
— Я могу подсесть ближе? Нам будет теплее, если мы… так сядем.
Аонунг на мгновение замер. Он явно не ожидал, что именно Нетейам предложит это первым, и в его взгляде мелькнуло удивление, быстро сменившееся более тёплым чувством.
— Конечно, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Нетейам чуть придвинулся, и расстояние исчезло.
Это произошло так естественно и мягко, что Аонунг даже не понял, в какой момент их плечи коснулись друг друга. Сначала он почувствовал только плотное тепло, совсем не похожее на жар огня, которое проникало сквозь ткань накидки, сквозь его собственную кожу, добираясь до самого дна его существа.
Потом он ощутил тяжесть, невесомую почти, но от этого не менее реальную. Плечо, прижавшееся к его плечу, бедро, коснувшееся его бедра, и это соприкосновение оказалось неожиданно ярким, даже резким по ощущениям, словно кожа вдруг стала слишком чувствительной и каждый нерв ожил.
Ткань накидки Нетейама была тёплой, нагретой от огня и его тела, и это тепло медленно переходило к Аонунгу, смешиваясь с прохладой его собственной кожи, создавая странный, завораживающий контраст. Он чувствовал, как под тканью медленно и расслабленно движутся мышцы.
Аонунг замер, стараясь не шевелиться лишний раз. Но внутри него всё будто пришло в движение.
Его взгляд невольно скользнул вниз, туда, где на голени Нетейама всё ещё оставались следы от присосок тсиуна. Тёмные, неровные, как отпечатки чужой силы, они выделялись на синей коже, напоминая о том, что произошло сегодня. Кожа вокруг них была чуть припухшей, покрасневшей, и от одного только вида этих отметин в груди неприятно сжалось.
Ему вдруг отчаянно захотелось коснуться их. Провести пальцами по этим следам, осторожно, невесомо, убедиться, что они настоящие и уже не причиняют боли. И ещё сильнее хотелось стереть их, будто можно было просто прикоснуться, и всё исчезнет, как исчезают следы на песке после прилива. Или хотя бы смягчить, как-то исправить то, что уже нельзя исправить.
Мысль была настолько внезапной и личной, что он резко отвёл взгляд, сжав пальцы в кулак. Но это не помогло. Потому что теперь он видел другое.
Он видел свою кожу и кожу Нетейама рядом. Светлая, бирюзовая у него, с едва заметным зеленоватым отливом, который появлялся только на солнце, и более глубокая, насыщенно-синяя у Нетейама, та самая лесная синева, которую не спутать ни с чем. И в этом контрасте было что-то странно гармоничное, будто они действительно дополняли друг друга, будто их создали из одного материала, но положили в разные формы, и теперь, когда они соприкоснулись, материал узнал себя.
Биолюминесцентные точки на их телах мягко мерцали в темноте. У Аонунга они были разбросаны редко, отдельными островками света, как звёзды на ясном небе. У Нетейама точки были гуще, плотнее, они спускались по плечам к рукам, к груди и животу, образуя те самые узоры, которые Аонунг так любил разглядывать, когда думал, что никто не видит. И там, где они сидели рядом, казалось, будто узоры продолжаются друг в друге, перетекают из одного в другой, не обрываясь, а соединяясь.
Словно линии звёздного неба, которые переходят из одного созвездия в другое, создавая единую картину.
Аонунг сглотнул, чувствуя, как тепло поднимается куда-то выше, к лицу, к кончикам ушей и коже, которая вдруг стала слишком чувствительной. Он поспешно отвернулся, делая вид, что полностью сосредоточен на удочке и воде. На чём угодно, лишь бы не выдать себя.
Его хвост метался из стороны в сторону нервными, короткими движениями, выдавая больше, чем он хотел бы, но он даже не сразу это заметил. Заметил только тогда, когда кончик хвоста случайно коснулся расслабленного хвоста Нетейама. Он резко отдёрнул его, будто обжёгся, и замер, ожидая реакции.
Нетейам, казалось, не обратил на это внимания. Он сидел рядом, укутанный в накидку, впитывая тепло, которое наконец перестало быть редким, и смотрел на леску, уходящую в воду. Его взгляд был спокойным, с лёгким прищуром. Привычная настороженность исчезла, оставив лишь усталость и что-то ещё, неясное и безымянное, но ощутимое, особенно в те моменты, когда их плечи касались друг друга.
Волны накатывали на камни, отступали, накатывали снова, и этот ритм начинал въедаться в сознание. Леска чуть дрожала на течении, иногда её дёргало, может быть, рыба пробовала приманку, может быть, просто течение играло с ней. Где-то далеко кричала ночная птица, и крик её был одиноким и тягучим.
Аонунг смотрел на воду, но не видел её. Он чувствовал только плечо, прижавшееся к его плечу, тепло, которое шло оттуда, и лесной запах, который смешавшись с солью и дымом, стал для него более близким в эту ночь.
