Глава 20.
20 апреля 2026 г., 20:21
Поздний вечер медленно опускался на Ава'атлу, укрывая её мягкой темнотой, в которой редкие огни маруи светились особенно ярко, будто островки тепла в глубине прохладного воздуха, сгустившегося над водой. Один из них, самый насыщенный, притягивал взгляд Певей снова и снова, не давая ей просто пройти мимо и забыть, как будто внутри происходило нечто большее, чем семейный ужин.
Она уже поела со своей семьёй, сидя на привычном месте, слушая привычные голоса, пережёвывая привычную еду, и всё это было таким обычным и предсказуемым, что даже не оставило следа в её памяти. Она выслушала разговоры о том, кто что поймал, у кого порвалась сеть и когда наконец починят дальние платформы, уже почти собиралась лечь отдыхать, укутавшись в тёплую накидку и закрыв глаза, но любопытство, как назло, оказалось сильнее здравого смысла. Оно грызло её изнутри, заставляло снова и снова возвращаться к мысли о том, что там, в маруи Салли, сейчас происходит что-то, чего она не слышит.
И теперь она стояла чуть в стороне, в тени двух сплетённых стволов дерева, которые росли прямо у воды, скрывая её фигуру от случайных взглядов. Свет из маруи Салли мягко лился наружу сквозь щели в плетёных стенах, размывая границы между внутренним и внешним миром, и в этом свете было что-то завораживающее, от чего невозможно было отвести глаза.
Мысль о том, что внутри сейчас сидит Талари, окружённая всей этой семьёй и взглядами, словами и скрытыми смыслами, зацепилась за неё особенно упрямо, потому что Певей слишком хорошо знала, каким может быть такой вечер, где один неверный взгляд может сказать больше, чем целая речь.
Её не пригласили и в этом не было ничего удивительного или обидного, потому что она и сама понимала, что не принадлежит к этому кругу, что её связь с ними слишком поверхностна и случайна, если не считать того странного воспоминания о разговоре с Нетейамом, который произошёл тогда, когда её разум был затуманен напитком, и потому сейчас казался чем-то чужим, будто случившимся не с ней, а с кем-то другим, кого она знала лишь мельком.
И всё же мысль о том, что она могла бы сейчас сидеть там, слушать, наблюдать, ловить каждую мелочь, изменение в голосах и паузу, не давала ей покоя. Она ворочалась в ней, как рыба на суше, и чувствовала, что не сможет просто уйти, не узнав, что происходит за этими стенами.
Она тихо выдохнула, будто принимая решение, которое и так уже было очевидным. Оглянулась через плечо, проверяя, не смотрит ли кто, и, убедившись, что поблизости ни души, двинулась вдоль задней стороны маруи, туда, где свет почти не пробивался наружу, а тени лежали густо и надёжно, и где её присутствие было бы куда менее заметным, чем спереди, где находится вход.
Её шаги были лёгкими, девушка двигалась с врождённой грацией, которая делала её похожей на тень, скользящую между деревьями, и даже скрипы платформ под ногами, казалось, притихали, не смея предать её тихого продвижения. Она знала, куда идти, знала, где плетение чуть свободнее, где можно разглядеть хоть что-то, не привлекая внимания.
Голоса внутри становились отчётливее по мере того, как она приближалась. Сначала они сливались в общий, неразборчивый гул, похожий на шум прибоя, который слышишь издалека, но по мере того, как она подходила всё ближе, они начинали выделяться, становиться узнаваемыми, обретать форму и цвет.
Она без труда различила низкий, уверенный голос Джейка Салли, который звучал чуть дружелюбнее, чем обычно. И спокойный, но весомый тон Тоновари, в котором чувствовалась сталь. Между ними, словно тонкие, но прочные нити, вплетались более мягкие, но не менее значимые голоса Ронал и Нейтири. Две женщины, которые, кажется, недолюбливали друг друга до сих пор. А иногда к ним добавлялся чуть дребезжащий голос бабушки Ротхо, в котором звучал огромный опыт, накопленный за долгую жизнь.
Наконец, найдя место, где плетение было чуть плотнее, а тени ложились особенно густо и надёжно, Певей осторожно наклонилась, прислушиваясь, и уже собиралась устроиться удобнее, как вдруг её взгляд зацепился за движение чуть ниже, и она замерла на долю секунды, прежде чем осознать, что она здесь не одна.
Коро сидел на корточках, почти сливаясь с темнотой, вжавшись в стену маруи так, что его силуэт был едва различим. Его поза настолько очевидно выдавала его намерения, что Певей невольно закатила глаза, ощущая, как раздражение смешивается с насмешливым удивлением. Она узнала бы этого типа где угодно: его упрямство и глупую, детскую ревность, которая, казалось, не знала границ.
Девушка тихо подкралась ближе, позволяя моменту растянуться, наслаждаясь каждой секундой, и, наклонившись чуть вперёд, быстро коснулась его плеча.
Коро вздрогнул так резко, что едва не потерял равновесие, его тело дёрнулось, как у испуганного зверька, и он мгновенно обернулся, уже открывая рот, чтобы, видимо, начать оправдываться, но, увидев перед собой Певей, замер, а затем с шумом выдохнул.
— Ты что творишь? — прошипел он, всё ещё приходя в себя, и в его голосе было столько искреннего возмущения, что Певей едва удержалась от улыбки.
Девушка лишь чуть склонила голову, и её прямые, гладкие волосы мягко скользнули вправо, обрамляя часть лица и отражая слабый свет, падающий из маруи. Она посмотрела на него с откровенным скепсисом, разглядывая так, будто перед ней был не будущий воин, а нашкодивший ребёнок.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она с насмешкой в голосе. — Разве тебя позвали на ужин?
Коро фыркнул, отводя взгляд в сторону маруи, будто этот вопрос был настолько очевидным, что даже не стоил обсуждения.
— Если бы меня позвали, сидел бы я здесь? — ответил он с ноткой сарказма.
Она снова закатила глаза, на этот раз чуть более выразительно и уже собиралась отвернуться, как он вдруг прищурился, разглядывая её с новым, более внимательным интересом, который ей совсем не понравился.
— А ты что здесь забыла? — спросил он, видимо, наконец отмечая то, что Певей тоже находилась там, где не должна быть. — Не думаю, что ты приглашена.
На мгновение её выражение стало чуть более жёстким. Бровные дуги едва заметно сдвинулись, и в глазах мелькнула тень раздражения, которое она обычно прятала за маской спокойствия. Но вместо ответа она просто опустилась рядом, чуть отталкивая его плечом, чтобы освободить себе место, и устроилась так, будто всегда здесь и сидела, будто это было её законное право.
— Подвинься, — тихо бросила она, не глядя на него.
Коро недовольно хмыкнул, что-то проворчав себе под нос, но всё же сдвинулся, освобождая ей немного места. Он бросил на неё короткий взгляд, в котором читалось что-то между неприязнью и неожиданным признанием того, что теперь они в одной лодке: двое подслушивающих, затаившихся в темноте у чужих стен.
— И никому не смей трепаться об этом, — добавила Певей, наконец повернувшись к нему. — Потому что я тебя тоже сдам. Не задумываясь.
Коро на мгновение задержал на ней взгляд, изучая её лицо, выразительные глаза и неподвижное, спокойное выражение. А затем коротко усмехнулся с явным пониманием того, что спорить бесполезно.
— Договорились, — сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на уважение.
И, устроившись поудобнее, они оба замолчали, снова обращая внимание на голоса изнутри, которые теперь звучали чуть яснее и отчётливее, будто сам вечер решил вознаградить их за настойчивость, позволяя им стать невидимыми свидетелями того, что происходило по ту сторону плетёных стен. Тишина между ними была настороженной, но уже не враждебной. Они были временными союзниками, которые знают, что после этого разговора разойдутся каждый в свою сторону и, возможно, сделают вид, что ничего не было.
Внутри маруи всё складывалось совсем иначе, чем могли бы вообразить те, кто прятался снаружи в тени, прижавшись спинами к прохладным плетёным стенам и затаив дыхание. Вместо напряжённой сцены и скрытых конфликтов, которые они, должно быть, надеялись уловить краем уха, здесь царила живая и многослойная атмосфера, где разговоры текли свободно, переплетаясь между собой, как нити в прочной сети.
Мягкий свет тлеющих углей в очаге разливался по маруи тёплым, золотистым сиянием, которое делало лица присутствующих то ярче, то мягче, играло на скулах, подчёркивало морщины у глаз, высвечивало блеск в волосах. Воздух был густым от запахов: пряного дыма, свежеприготовленной рыбы, фруктового напитка, который переливали в глиняных сосудах, и ещё чего-то неуловимого, что всегда сопровождает большие семейные собрания, когда на'ви, не всегда ладящие друг с другом, собираются вместе и стараются быть вежливыми, потому что так надо.
Почти все приглашённые уже заняли свои места, рассевшись на плетёных циновках, образуя широкий, практически завершённый круг. В этом кругу было уютно и тепло, но в нём всё ещё оставалась едва заметная пустота, два свободных места рядом с Аонунгом, которое зияло как пропущенная нота в давно знакомой мелодии.
Тоновари сидел напротив Джейка Салли, вытянув ноги и чуть откинувшись назад, с таким видом, будто находился у себя дома, что, впрочем, было правдой. В его руках покоился сосуд с терпким фруктовым напитком, и он время от времени подносил его к губам, делая медленные глотки. Его голос звучал спокойно и ровно, но с привычной глубиной, в которой всегда ощущалась ответственность за каждое сказанное слово.
— Икнимайя не за горами, — произнёс он, слегка наклоняя голову. — Твой старший сын будет проходить её здесь, с нашей молодёжью?
Джейк не колебался, его ответ прозвучал уверенно, без тени сомнения и желания посоветоваться с кем-либо.
— Конечно. Теперь это его дом, и он обязан следовать его традициям.
Тоновари одобрительно кивнул, показывая, что Нетейама здесь действительно начинают считать своим. Он снова поднёс сосуд к губам, делая медленный, смакующий глоток, словно закрепляя этим жестом сказанное, придавая ему вес.
Но рядом с Джейком Нейтири едва заметно нахмурилась. Её пальцы, лежавшие на плече мужа, чуть сжались, предупреждая, и она мягко, но настойчиво добавила:
— Только если он сам будет не против.
Её голос оставался тихим, но в нём звучала непоколебимая уверенность матери, которая не позволяла решать за своих детей, даже когда речь шла о традициях.
Тоновари сразу же кивнул, принимая это без возражений.
— Конечно, конечно, — спокойно согласился он.
Рядом с ним Ронал оставалась необычайно молчаливой, и это само по себе было достаточно, чтобы привлечь внимание, потому что она редко упускала возможность высказать своё мнение, особенно в таких разговорах, где её голос всегда имел вес. Но сейчас её взгляд был направлен совсем в другую сторону, туда, где сидел Аонунг, вжавшись в своё место так, будто хотел стать незаметным, слиться с плетёной стеной за спиной.
Он держался напряжённо. Эта неподвижность не была спокойствием, она была попыткой сдержать что-то внутри, что рвалось наружу и колотилось в груди, как пойманная птица. Его взгляд был опущен на свежеприготовленную рыбу, лежащую перед ним на широком листе, но было очевидно, что он её не видит и его мысли находятся где-то далеко отсюда, возможно, на тренировочной площадке или там, где он сидел с Нетейамом на спине икрана и чувствовал тепло его тела под пальцами. Даже редкие движения рук, когда он машинально отщипывал кусочек рыбы, но не подносил ко рту, казались лишёнными обычной уверенности.
Он сидел рядом с Ротхо, но почти не взаимодействовал с ним. Не подхватывал разговор, не отвечал на попытки вовлечь его, не поднимал головы, даже когда Ло'ак отпускал очередную шутку, которая обычно заставляла его закатывать глаза или огрызаться. Это бросалось в глаза сильнее, чем любые слова: эта глухая, тяжелая отстранённость, которая, казалось, отрезала его от всего, что происходило вокруг.
Ронал молча наблюдала за ним, и её взгляд был внимательным, в нём читалась глубокая обеспокоенность, которую она не позволяла себе выразить вслух. Она знала своего сына. Она знала, когда он злится, когда обижен, когда пытается скрыть боль за маской безразличия. И сейчас она видела что-то другое, что-то, что заставило её пальцы чуть крепче сжаться на коленях.
С другой стороны от неё расположилась бабушка Ротхо. Это была женщина, чьё присутствие ощущалось через внутреннюю, накопленную годами силу, которую невозможно не заметить. Она сидела прямо, её спина была такой же ровной, как в молодости, и в каждом её движении чувствовалась привычка быть опорой и тем камнем, о который разбиваются чужие сомнения. Время от времени она бросала короткие взгляды на своего внука, и в этих взглядах была лишь безусловная, ничем не измеряемая любовь.
Слева от неё расположилась мать подруги Тук: женщина с мягкими чертами лица и спокойной осанкой. Её взгляд скользил по комнате, цеплялся за лица и жесты, за те мелкие детали, которые выдают истинные чувства. В то время как сама Тук вместе с её дочерью устроилась в другом углу, на ворохе мягких шкур, полностью погружённая в свой собственный, детский мир, где обсуждение найденных ракушек было куда важнее любого взрослого разговора. Их заговорщический шёпот иногда прорывался сквозь общий гул, добавляя в атмосферу особую лёгкость, которая бывает только там, где есть дети.
Рядом с женщиной устроилась Цирея. Её лицо было открытым и мягким, на губах играла лёгкая, беззаботная улыбка, и она легко реагировала на слова Ло'ака, который расположился неподалеку и, как обычно, не мог удержаться от того, чтобы не превратить любую ситуацию в повод для шутки.
— Почему он вечно выглядит так, будто его отвергла любовь всей его жизни? — тихо сказал Ло'ак, кивнув в сторону Аонунга, и в его голосе прозвучала дружеская насмешка.
Цирея тихо хихикнула, прикрывая рот рукой, но её взгляд невольно скользнул к брату, задержавшись на нём. В этот момент в её выражении мелькнуло что-то более серьёзное: тень мысли, возникшей внезапно и не желавшей уходить.
Неужели у них снова всё плохо?
Она отвела взгляд, но уже не так легко, как раньше. Её улыбка на мгновение стала менее яркой и уверенной, прежде чем она снова повернулась к Ло'аку, позволяя его словам вернуть её в разговор.
Рядом с Нейтири сидела Кири. Её поза была расслабленной, она откинулась назад, опираясь на руки. Рядом с ней расположился Ротхо, который, казалось, на какое-то время совершенно забыл о своём мрачном друге, потому что всё его внимание было сосредоточено на ней.
Он говорил чуть тише, чем обычно, его голос утратил привычную ленивую небрежность, становясь мягче и внимательнее. Ротхо наклонялся к ней, когда говорил, и в этом движении было что-то такое, что заставляло его плечи расслабляться, а взгляд становиться глубже. Кири отвечала ему с лёгкой улыбкой, иногда опуская взгляд, словно слова, которые он произносил, задевали в ней что-то неожиданное, что-то, к чему она была не совсем готова. Её пальцы время от времени касались бусин песенной нити, висевшей у неё на запястье, перебирали их с нервной осторожностью, которая выдаёт лёгкое смущение, и в редкие моменты она даже отворачивалась, пряча улыбку, которая появлялась сама собой.
И среди всего этого движения и разговоров, смеха и тихих взглядов, среди этого тёплого, домашнего хаоса, пустое место, оставленное для тех, кто ещё не пришёл, ощущалось всё сильнее. Казалось, будто сам вечер ждал появления Нетейама и Талари, чтобы наконец обрести свою завершённость.
***
В маруи что-то едва уловимо изменилось, словно сама ткань вечера, до этого натянутая и зыбкая, наконец собралась воедино, обретая плотность и вес, когда у входа показались две фигуры. Мягкий свет огня лёг на их силуэты, выхватывая из полумрака детали, которые невозможно было не заметить: прямая спина и чуть прищуренные глаза Нетейама, рядом с которым была Талари, чьи движения были наполнены женственной грацией. — Простите за задержку, — спокойно произнёс Нетейам. Он здоровался с каждым гостем по очереди, его взгляд скользил по лицам, задерживался на долю секунды, показывая уважение. Талари же, напротив, выглядела так, будто чувствует себя здесь совершенно естественно, будто эти на'ви были частью её жизни с самого начала. Её улыбка была мягкой и сдержанной, в ней читалась лёгкость, которая рождается из внутреннего спокойствия. Она приветствовала собравшихся привычным для всех жестом. И едва её взгляд нашёл бабушку Ротхо, на её лице появилось искреннее тепло. — Я так рада вас видеть, — произнесла она ласково, подходя ближе. Она наклонилась и, без лишних колебаний крепко обняла женщину. Её руки сомкнулись вокруг сутулых плеч, и в этом объятии было столько искренней, неподдельной нежности, что бабушка Ротхо, обычно такая сдержанная, тихо усмехнулась, отвечая на него. Её ладонь, морщинистая, но всё ещё сильная, мягко легла на спину девушки. — Как же быстро ты выросла, — заметила она с ноткой радости в голосе. Пока это короткое, но тёплое взаимодействие происходило, Нетейам уже искал глазами место. Его взгляд скользил по свободным пространствам, и он сразу же понял, что выбора у него нет. Потому что свободным оставалось только одно место: рядом с Аонунгом. На долю секунды он замер. Движение было таким незаметным, что никто из присутствующих, вероятно, даже не обратил на него внимания. Но он сам почувствовал, как внутри что-то сжалось и воспоминание о сне вспыхнуло в сознании с пугающей лёгкостью, будто и не исчезало вовсе. Он всё же шагнул вперёд. Сделал это так, будто в этом нет ничего особенного: сесть рядом с тем, с кем весь день он не мог спокойно контактировать. Нетейам опустился рядом, выпрямляя спину, заставляя себя принять привычную позу. Внутри всё было далеко от спокойствия, потому что разум, проклятый разум, упрямо возвращал его к тому, что он предпочёл бы забыть. Всё происходящее в его мыслях было неправильным. Он чувствовал это каждым ударом сердца. Чувствовал, как тепло разливается по затылку, поднимается к ушам, делая их горячими, и это было предательством, которое он не мог контролировать. Он отвёл взгляд в сторону, уставившись куда-то на противоположную стену, на плетёные узоры, будто боялся, что если задержит его хотя бы на мгновение, то выдаст свои мысли, которые сейчас казались невыносимыми, слишком откровенными. Если его чувства ко мне были уже некоторое время… Мысль появилась внезапно, и он ухватился за неё, как за единственное возможное оправдание. Значит… он тоже мог… думать об этом? Представлять подобное? Это не сделало ситуацию проще. Если честно, стало только тяжелее. Но хотя бы позволило немного выровнять дыхание, словно разделяя ответственность за то, что произошло в его собственной голове. Он ухватился за эту мысль и упрямо заставил себя думать о чём-то другом: о разговоре старших, о еде и голосах, лишь бы не возвращаться к тем ощущениям, которые не оставляли его с самого пробуждения. Рядом Аонунг почти не шелохнулся. Его тело было напряжено, но эта напряжённость была внутренней, скрытой от посторонних глаз. Только тот, кто знал его достаточно хорошо, мог бы заметить, как чуть дрогнули его пальцы, как на мгновение сжалась челюсть. Его взгляд на короткое мгновение скользнул в сторону Нетейама, и в этих глазах было больше, чем в любом слове: и удивление, и что-то похожее на надежду, и горечь, которую он пытался спрятать. Но он тут же отвёл глаза, сжимая пальцы чуть сильнее, и уставился в свою тарелку, делая вид, что еда требует его безраздельного внимания. Снаружи же всё было куда менее изящно. Коро, который до этого сидел относительно спокойно, прижавшись к стене маруи и стараясь не дышать слишком громко, слишком увлёкся происходящим внутри. Его внимание было приковано к тому, как Талари обнимала бабушку Ротхо, как ярко улыбалась и как её украшения тихо звенели при каждом движении. Он чуть изменил положение, пытаясь увидеть больше, и в этом движении совершенно не рассчитал силу. Его пятка с глухим, неприятным звуком пришлась прямо по хвосту Певей. Она дёрнулась так резко, что воздух застрял у неё в горле, и едва не сорвался в громкий вскрик, который мог бы выдать их обоих с потрохами. Но Коро, к его чести, среагировал быстрее, чем можно было от него ожидать. Он мгновенно зажал ей рот рукой, и его ладонь, горячая и немного влажная, прижалась к её губам, заглушая звук. Одновременно он со злобой в голосе зашипел ей почти в ухо. Певей замерла лишь на секунду. Её тело напряглось, и в глазах вспыхнуло бесконечное раздражение. Она резко оттолкнула его руку, отстраняясь, и впилась в него взглядом, в котором горело столько ярости, что Коро на мгновение показалось, что он сейчас превратится в пепел. — Тебе что, солнце спалило все мозги?! — прошипела она, и её голос, тихий, но от этого только более ядовитый, прозвучал как удар хлыста. — Что ты делаешь, идиот? — Да я не специально! — так же шёпотом огрызнулся Коро, снова шикнув на неё, будто именно она сейчас была главной проблемой. — Какой из тебя подслушиватель, если ты так легко сдаёшь себя из-за такой мелочи? Певей чуть подалась вперёд, её глаза вспыхнули, и на мгновение показалось, что она всё-таки повысит голос и их усилия пойдут прахом из-за этого дурацкого спора. Но она удержалась. Её губы сжались в тонкую линию, и она процедила сквозь зубы: — Мелочи?! Ты мне чуть хвост не сломал, грубиян! — её хвост, всё ещё болезненно подрагивающий, дёрнулся, подтверждая её слова. — Один только голос Талари заставляет тебя позабыть о том, что ты на важной миссии? Коро закатил глаза, отмахиваясь от неё, словно от надоедливого насекомого. — Тише ты, — пробормотал он, махнув рукой, и в этом жесте было столько пренебрежения, что Певей буквально вспыхнула. — Не мешай. Её плечи напряглись, и на мгновение она действительно выглядела так, будто готова продолжить спор, забыв обо всём на свете. Но здравый смысл, или, может быть, страх быть обнаруженной, всё же взял верх. Она резко выдохнула и отодвинулась чуть дальше, отворачиваясь, чтобы не видеть его глупого влюблённого выражения в сторону её подруги. Они оба замолчали почти одновременно. Тишина между ними стала напряжённой, но вынужденной. Они оба понимали, что спорить сейчас нельзя, но это не значит, что они не продолжат потом. Их внимание вновь сосредоточилось на голосах изнутри, но теперь уже куда внимательнее, потому что с появлением Талари и Нетейама каждый звук и слово приобрели куда большую значимость, чем прежде. Когда Талари мягко опустилась рядом с Нетейамом, их плечи соприкоснулись, совсем чуть-чуть, едва ощутимо, и этот, казалось бы, незначительный жест окончательно завершил круг, придавая ужину полноту, которой ему так не хватало до этого момента. Словно в маруи наконец стало уютно и тесно, когда каждый чувствует дыхание другого, голоса переплетаются, а тени от огня пляшут на стенах, создавая иллюзию единого, живого существа. Разговоры постепенно стихли сами собой, уступая место вниманию, которое естественно перетекло к Тоновари, стоило ему чуть податься вперёд и медленно, неторопливо провести взглядом по собравшимся. — Вчерашняя охота, — начал он, и его голос, глубокий и ровный, разлился по маруи, заполняя каждый угол и щель между плетёными стенами, — была не из лёгких. И потому я хочу, чтобы о ней рассказали те, кто оказался в самом её центре. Он на мгновение замолчал, позволяя словам осесть и впитаться в ткань вечера, а затем перевёл взгляд на сына. В этом взгляде было огромное доверие, которое отец оказывает тому, кто однажды займёт его место. — Я даю слово своему сыну, будущему вождю Ава'атлу. Расскажи нам, как всё прошло. И в тот же миг, словно по невидимому сигналу, взгляды всех присутствующих обратились к Аонунгу. Даже те, кто до этого был занят едой замедлили движения, чтобы не упустить ни слова. Тишина стала плотной, практически осязаемой, и в этой тишине Аонунг почувствовал тяжесть каждого взгляда. На долю секунды он замешкался. Его глаза привычно скользнули в сторону Нетейама, будто он искал там опору, подтверждение, хотя бы короткий кивок, который сказал бы что всё между ними в порядке. Но Нетейам тут же отвёл взгляд, опустил глаза на свои руки, сжатые на коленях, и это мимолётное движение, такая маленькая, незаметная потеря контакта, отозвалась в Аонунге глухим разочарованием. Он постарался скрыть его, чуть глубже вдохнув, и слегка приподнялся на коленях, выпрямляясь, чтобы казаться выше. В этом жесте было не столько стремление к демонстрации, сколько желание собрать себя, вернуть привычную уверенность, которая всегда была его защитой. — Мы отправились за рифы на рассвете, — начал он, и его голос зазвучал ровно, будто каждое слово было заранее отмерено. — Зона была выделена нам, и мы держались обозначенных границ. Он говорил спокойно и последовательно, ведя рассказ с самого начала, но при этом незаметно обходя тот момент, когда между ним и Нетейамом вспыхнула ссора, словно этого вовсе не было. Вместо этого он лишь коротко и небрежно обозначил: — Мы допустили ошибку. Наше внимание было сосредоточено не там, где следовало. Тоновари едва заметно кивнул, не требуя уточнений, и Аонунг, почувствовав эту молчаливую поддержку, продолжил, уже чуть тише, но с большей внутренней напряжённостью. — Мы не заметили стаю тсиунов, пока они не оказались слишком близко. По кругу прокатился тихий шорох. Кто-то замер с куском пищи в руках, так и не донеся его до рта. Кто-то чуть сильнее сжал пальцы, побелев костяшками. Внимание стало ещё плотнее и сосредоточеннее, казалось, его можно было потрогать руками. — Они схватили илу Нетейама, — продолжил он, и в его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, появилась жёсткость. — И начали рвать его прямо перед нами. Все сидящие в маруи невольно выдохнули, и даже те, кто уже слышал эту историю раньше, сейчас слушали её так, будто впервые, ловя каждое слово. — Один из них схватил Нетейама за ногу и потянул под воду, — Аонунг сделал паузу достаточно долгой, чтобы все успели представить эту картину. — Полагаю, с целью сначала утопить. В этот момент Тоновари слегка приподнял руку, прерывая его. — Он прав, — произнёс он, обращаясь ко всем, но взгляд его на мгновение задержался на Ло'аке, сидевшем рядом с Циреей. — Когда тсиун один или рядом с ним всего один сородич, они стараются сначала утопить жертву, особенно если это на'ви, так как понимают, какую угрозу мы представляем. Ло'ак чуть нахмурился, его брови сошлись к переносице, и он внимательно слушал, впитывая каждое слово. Аонунг коротко кивнул, принимая слова отца, и продолжил. Его голос стал чуть тише, но в нём появилось что-то новое: личное, немного интимное, что он не пытался скрыть. — Нетейам отлично держался, — сказал он, и в этих простых словах прозвучало столько уважения, что они зазвучали как похвала. — Даже под водой. Он сумел достать нож и убить одного из тсиунов, который был рядом. По кругу прокатились тихие ахи, Кири невольно подалась вперёд, её глаза расширились, и она замерла, боясь пропустить хоть слово. Даже бабушка Ротхо, обычно такая невозмутимая, чуть приподняла бровную дугу, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. Аонунг продолжал, и его взгляд теперь не возвращался к Нетейаму, будто он боялся снова встретить там пустоту, отстранённость и холодную вежливость, которая была хуже любой злости. — Но тот, что держал его… — он на мгновение замолчал, и в этой паузе было столько напряжения, что, казалось, воздух в маруи стал тяжелее. — Нож застрял в теле другого тсиуна, и у него не было возможности достать его. Тишина стала плотнее, тяжелее: такой, что слышно было, как потрескивают угли в очаге, как где-то далеко шумит океан. Но затем он выдохнул, словно сбрасывая с себя этот груз, и добавил уже твёрже: — Он сделал всё, что мог. И больше. Он показал себя как настоящий воин. С каждым словом он всё больше и больше смещал акцент не на опасность, а на силу Нетейама, на его мастерство и выдержку, на то, как он не сдался даже тогда, когда, казалось, выхода уже не было. Он намеренно поднимал его в глазах всех присутствующих, и это было настолько очевидно, что не могло остаться незамеченным. Рядом с ним Нетейам опустил голову. Его ладонь легла на лоб, прикрывая глаза, будто он устало потирал виски, но на самом деле это была попытка скрыть то, как его уши предательски заалели и губы едва заметно дрогнули. Он не привык к таким словам. Не привык слышать их так открыто и искренне. Каждое слово Аонунга падало на него, как капли тёплого дождя, и это было… приятно. Слишком приятно. И именно поэтому опасно. Потому что вместе с голосом Аонунга, звучащим сейчас уверенно и спокойно, в его сознании вдруг всплыли совсем другие слова: те, что были произнесены в другой реальности, где пахло солью и страстью, где они сидели так близко, что он чувствовал чужое дыхание на своих губах. Те слова, которые он пытался забыть и закопать глубоко внутри, но которые, как назло, оказались слишком живучими. Ты сильный… и в то же время такой нежный. Нетейам резко зажмурился, будто это могло вытеснить воспоминание, стереть его, сделать небывшим. Но оно лишь стало отчётливее и ярче. Я схожу с ума от тебя, Нетейам. Он слишком резко выдохнул, воздух вырвался из лёгких сдавленным свистом, не успев сдержаться, и этот звук оказался громче, чем он рассчитывал. Он разрезал общий поток внимания, как внезапный камень, брошенный в спокойную воду, и в следующее мгновение Нетейам понял, что совершил ошибку. Десятки взглядов обернулись к нему одновременно. Они были разными, любопытными, встревоженными, немного оценивающими, но все они давили и заставляли кожу гореть. Он поднял голову, сталкиваясь с этим вниманием, и на мгновение замер. Внутри всё туго сжалось, потому что теперь он был в центре, а не Аонунг. Теперь все смотрели на него, ждали от него слов, объяснений, чего угодно. Даже сам Аонунг смотрел на него. Его бровные дуги чуть сошлись к переносице, и в этом взгляде читалось растерянность, смешанная с едва скрытым беспокойством. Он не понимал, почему Нетейам вдруг выдохнул так, будто ему не хватало воздуха, и это непонимание делало его взгляд ещё более тяжёлым. Рядом Талари мягко коснулась его бедра. Движение было незаметным, только кончики нежных пальцев и лёгкое давление, но его хватило, чтобы вернуть Нетейама в реальность, выдернуть из того липкого омута, в который он проваливался. — Ты в порядке? — тихо спросила она, и её спокойный голос прозвучал как якорь. И в тот же миг взгляд Аонунга резко метнулся к её руке. В его бирюзовых глазах, в этом холодном, прозрачном оттенке, который так шёл ему, вспыхнуло что-то тёмное и резкое, мгновенно подавленное, но оттого не менее заметное. Это была вспышка, которая длилась не дольше удара сердца, но Нетейам, случайно поймавший её, почувствовал, как внутри снова что-то сжалось. Он сглотнул, чувствуя, как жар поднимается выше, к ушам и коже щеки, которая, казалось, вот-вот вспыхнет. Кончики его ушей горели: он знал, чувствовал это, но ничего не мог с собой поделать. Нетейам поспешно прочистил горло, стараясь вернуть себе контроль и собрать мысли, разбежавшиеся, как испуганные рыбы. — Я хотел бы продолжить, — произнёс он, и его голос, чуть ниже обычного, прозвучал ровно. — Если вы позволите. На мгновение повисла короткая пауза, в которой все успели осознать, что он хочет рассказать свою версию. А затем почти сразу послышались мягкие, одобрительные голоса. — Конечно, конечно. — Мы будем только рады. Он кивнул, принимая это, и, прежде чем начать, поднял взгляд на Аонунга. Тот сидел чуть выше, приподнявшись на коленях, и Нетейам смотрел на него снизу вверх. В сиянии золотых глаз было что-то, что трудно было определить сразу. Аонунг тут же кивнул в ответ, позволяя ему говорить, уступая слово. Но в его глазах по-прежнему оставалась тень непонимания, напряжённый, болезненный вопрос, на который он пока не находил ответа. Он смотрел на Нетейама и не мог понять, почему тот так странно себя ведёт и почему его уши горят. Нетейам, который изначально вовсе не собирался становиться центром внимания этим вечером, вдруг оказался в положении, где отступать уже было невозможно. Его собственный неосторожный выдох вырвал его из спасительной тени и поставил прямо в середину круга, под десятки внимательных, ожидающих взглядов. Среди них особенно тяжёлым казался взгляд Джейка Салли, который он знал с детства, который мог быть и одобрением, и приговором. Сейчас, как назло, он был непроницаем, как каменная стена. От этого давления воздух вокруг, казалось, сгущался, становился плотнее, и Нетейам чувствовал, как каждый вдох даётся ему с трудом, заставляя собираться быстрее, чем он был к этому готов. Он выпрямился чуть сильнее, спина стала прямой, плечи расправились, словно эта поза, такая правильная, могла придать его словам больше веса, защитить его от этого множества глаз, которые, как ему казалось, видели его насквозь. Нетейам начал говорить, осторожно подбирая формулировки прямо на ходу, ощущая, как каждое слово нужно выталкивать из себя, пропускать через фильтр, который не позволял прозвучать ни намёку на желание перетянуть внимание на себя. Мысль о том, что это может выглядеть как глупая выходка перед всеми, особенно перед отцом, чьё мнение было для него важнее всего, казалась ему невыносимой. Нетейам говорил о том, что произошло дальше, уже с той стороны, которую Аонунг лишь обозначил, но не раскрыл. О том, как вода смыкалась над головой, как темнота давила на глаза, а щупальца сжимались вокруг ноги с такой силой, что, казалось, кости вот-вот треснут. И когда речь зашла о моменте, где он потерял сознание, в его голосе появилась едва скрытая горечь, как признание собственной слабости, которое он не пытался смягчить, потому что это было правдой, и правда эта была горькой. — Я… потерял сознание, — произнёс он тише. Голос его чуть дрогнул, но он не позволил себе отступить. Он сделал короткую паузу, будто собираясь с мыслями и заново переживая тот момент, когда тьма накрыла его, и не было ничего, кроме холода и пустоты. А затем продолжил, уже ровнее, возвращая себе контроль над тем, что осталось от его самообладания. — Аонунг вытащил меня, — сказал он, не поднимая взгляда. — Он оказал первую помощь… развёл огонь. Слова давались ему не так легко, как он хотел бы. Каждое из них приходилось вытаскивать из себя, как занозу, с усилием, чувствуя, как оно царапает горло. И всё же он не остановился, потому что понимал, что обязан договорить, что эта история не будет полной без признания того, что он не справился бы один. Он на мгновение задумался, будто взвешивая, насколько далеко готов зайти в этом признании, а затем чётко добавил: — Если бы не Аонунг, я бы не справился. Это было чистой правдой. Возможно, именно поэтому она прозвучала так прямо, без попытки сгладить или обойти острые углы, хотя внутри всё сопротивлялось этому признанию, кричало, что он должен был быть сильнее, должен был справиться сам, не нуждаясь в чужой помощи. Тоновари одобрительно улыбнулся, искренне гордясь подвигом сына. Его взгляд скользнул к Аонунгу, и в отцовских глазах была сдержанная уверенность в том, что тот поступил так, как должен был поступить настоящий воин. Но когда Нетейам поднял глаза, он встретился с другим взглядом. Джейк Салли смотрел на него пристально, не мигая, без намека на улыбку или одобрение. В его глазах не было даже тени облегчения: только давящая сосредоточенность, от которой у Нетейама внутри всё сжалось сильнее, чем от любых слов. Этот взгляд был как острый нож, который входил медленно, заставляя его чувствовать себя маленьким, слабым и недостойным. И в этот момент что-то внутри него дало трещину. Стыд накрыл его внезапно, как та самая вода, из которой он выбрался вчера. Воздух вокруг, казалось, стал плотнее, тяжелее, и каждый вдох давался теперь с трудом, будто лёгкие отказывались работать. Мысли начали путаться, накладываться друг на друга, терять очертания, и всё, что он только что сказал, вдруг показалось ему не признанием, а доказательством собственной несостоятельности. Каждое слово, которое он произнёс, каждый жест и движение: всё это было неправильным, всё это кричало о том, что он не справился. Я подвёл его. Эта мысль была как удар, как толчок в грудь, от которого перехватывает дыхание. Его хвост беспокойно, судорожно метнулся из стороны в сторону, словно пытаясь найти точку опоры, за которую можно было бы зацепиться, чтобы не провалиться в ту чёрную, липкую пустоту, которая разверзалась под ногами. Но опоры не было, и это лишь усилило ощущение внутреннего хаоса, которое росло и ширилось, грозило поглотить его целиком. И в этом хаосе остался только один образ. Отец. Великий Торук Макто, спаситель Оматикайя, тот, чьё имя произносили с уважением и уверенностью в том, что он никогда не сдаётся и никогда не показывает слабости. Тот, на кого он равнялся всю жизнь, кого хотел превзойти, чьё одобрение было для него важнее всего на свете. И рядом с этим образом был он. Тот, кто чуть не погиб на первой серьёзной охоте. Тот, кто потерял илу, не принёс трофея, вернулся с пустыми руками и со следами на теле, которые будут напоминать о его неудаче ещё много дней. Ты меня сильно разочаровал, Нетейам. Эти слова прозвучали так ясно и отчётливо, что он практически поверил, что это действительно было сказано вслух, а не родилось где-то в глубине его собственного сознания. И от этого стало ещё теснее в собственной груди, ещё страшнее поднять глаза и встретиться с взглядом, который, как ему казалось, уже вынес приговор. Темнота подступила незаметно. Сначала лишь по краям, лёгкая, едва уловимая тень, которая скользнула по углам маруи, стирая очертания плетёных стен и делая свет огня тусклее. Затем глубже: она поползла к центру, к нему, забирая цвета, звуки и запахи, оставляя только это уничтожающее чувство, которое заполняло всё пространство, не оставляя места ни для чего другого. Он не знал, когда это началось. Может быть, в тот момент, когда Джейк впервые посмотрел на него не как на сына, а как на воина. Когда он понял, что его любовь нужно заслужить, доказать каждым правильным шагом, точным выстрелом и принятым решением. Он рос с этой мыслью, которое никогда не уходило, даже когда отец хвалил его. Нетейам чувствовал, как стыд поднимается откуда-то из глубины, из того места, где он прятал все свои неудачи. Стыд за то, что он не смог защитить илу. Стыд за то, что Аонунгу пришлось рисковать жизнью, чтобы спасти его. Стыд за то, что он сидит здесь, живой, невредимый, а его илу остался там, в тёмной воде, растерзанный тсиунами. Стыд за то, что он не доказал, что он воин, не заслужил право называться сыном Торука Макто. Он сжал пальцы на коленях так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя белые полумесяцы. Физическая боль была почти облегчением, поскольку она давала хоть какую-то точку опоры, за что можно было уцепиться. А затем всё оборвалось. Нетейам быстро моргнул несколько раз, и реальность вернулась так резко, будто кто-то выдернул его из глубины на поверхность, не дав утонуть. Маруи снова был перед ним: живой, тёплый, наполненный голосами и светом огня, который плясал на лицах, отбрасывая причудливые тени на стены. На'ви вокруг уже обсуждали сказанное им, кивали, переглядывались и перешёптывались, будто ничего необычного не произошло и он не проваливался в темноту, из которой только что выбрался. — Эйва была милостива к своим детям, — звучал чей-то голос, и он с запозданием понял, что это бабушка Ротхо. Её голос отдавал спокойствием, и в нём не было ни тени того, что он только что слышал в своём наваждении. Нейтири кивнула, соглашаясь, и её выражение было спокойным, даже умиротворённым. Джейк увлечённо слушал рассказ Тоновари о том, как прошла его охота в молодости. Ничего не произошло. Он судорожно выдохнул, пытаясь окончательно вернуться в момент, удержаться, чтобы не провалиться снова. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как дрожат его пальцы, сжатые на коленях. И только тогда почувствовал на себе пронзительный взгляд. Нетейам повернул голову и встретился с глазами Аонунга. В них было чистое удивление, смешанное с искренним беспокойством. Он чуть приподнял бровную дугу, не понимая, в чём дело, и только теперь заметил, что щёки Аонунга заметно порозовели, что выглядело совершенно нереально для этого всегда такого уверенного сына вождя. Нетейам нахмурился сильнее, и в этот момент Аонунг едва заметно двинул взглядом назад, словно указывая на что-то. Он не сразу перевёл взгляд. Сначала задержался на лице Аонунга, пытаясь прочитать в нём хоть что-то, что объяснило бы эту странную, напряжённую тишину между ними. А потом всё же посмотрел туда, куда тот указывал. И замер. Его хвост. Его собственный хвост плотно, собственнически обвивался вокруг хвоста-плавника Аонунга. Они лежали на циновке, переплетённые, как корни двух деревьев, которые росли слишком близко друг к другу, и это было так естественно, что Нетейам на мгновение забыл, как это вообще могло случиться. Рот его приоткрылся сам собой, воздух на мгновение застрял в груди, и обжигающий жар мгновенно хлынул в лицо, окрашивая его так же ярко, как у Аонунга. Он чувствовал, как горят щёки и кончики ушей наливаются теплом, как всё его тело предательски выдает то, что он пытался скрыть. Нетейам резко дёрнул хвост, наконец подчиняя его себе, освобождая чужой, будто обжёгшись. Движение получилось таким очевидным и неловким, что скрыть его было невозможно. Он чувствовал, как кончик хвоста дрожит, храня тепло чужого прикосновения, и это было хуже всего. Аонунг на мгновение замялся. Его губы едва заметно приоткрылись, и Нетейам увидел, как он собирается что-то сказать, может быть, спросить или усмехнуться, может быть, сделать вид, что ничего не произошло. Но слова так и не успели прозвучать. — Я рада видеть всех вас в здравии, — раздался тёплый голос Нейтири, и её слова мягко перехватили внимание, перекрывая собой всё, что могло бы случиться в этом коротком мгновении. — И рада, что мы можем вот так собраться вместе в нашем маруи. Она перевела взгляд с одного на другого, и в её глазах была искренняя благодарность. — Великая Мать была милостива к моему сыну… и к Аонунгу, позволив им вернуться домой. Её тёплые слова продолжались, но Нетейам уже не слышал их. Его мысли застряли в одном единственном моменте, там, где его хвост, вопреки его воле и сомнениям, потянулся к Аонунгу и обвился вокруг него, как будто искал защиты и хотел сказать то, что он сам не мог произнести вслух. Он спасся из тревожного омута, из той липкой, душной темноты, которая едва не поглотила его, но не усилием воли, а этим чёртовым прикосновением. Этим простым, неконтролируемым движением, которое выдало его с головой. Нетейам сжал пальцы, чувствуя, как раздражение поднимается вместе с остатками смущения. Его собственное тело, которое он так долго тренировал быть сильным и выносливым, казалось, решило жить отдельно от него. Сначала подкидывая образы, от которых невозможно было избавиться, а теперь действия, которые он не контролировал. Аонунг подумает… Что я издеваюсь над его чувствами… Мысль была острой, и от неё становилось ещё хуже. Он представил, как Аонунг смотрит на него сейчас и пытается понять, что это было: случайность, насмешка, или что-то ещё. Представил, как внутри него, там, где ещё недавно была надежда, теперь разрастается безжалостная пустота. И от этого хотелось просто исчезнуть. Провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе или стать невидимым, только бы не видеть этот взгляд, не чувствовать этот жар и не осознавать, что он сделал. Снаружи, в отличие от внутренней драмы, которая по капле вытекала из дрожащих пальцев Нетейама и сбивчивого дыхания, разворачивалась сцена куда более приземлённая и, честно говоря, намного более живая. Здесь не было ни давящих взглядов отцов, ни тяжести непроизнесённых слов, только двое, прижавшиеся спинами к прохладной плетёной стене маруи, и тихое препирательство, которое в любой другой ситуации показалось бы ужасно нелепым. Коро, едва дослушав рассказ Аонунга и Нетейама, демонстративно закатил глаза, да так выразительно, будто лично пережил пять таких нападений до завтрака и теперь не мог понять, из-за чего весь этот шум. Он чуть наклонился к Певей, понижая голос до заговорщического шёпота, который, как ему казалось, делал его слова секретными. — Подумаешь, тсиун… — протянул он с пренебрежением. — Я вот, между прочим, акулу видел во время охоты. Певей медленно перевела на него взгляд. Она заранее сняла все украшения, которые могли бы выдать её присутствие. Теперь её запястья были пусты, и, судя по выражению лица, она начинала скучать по этому звуку больше, чем по самому разговору внутри, который, честно говоря, уже не обещал ничего интересного. — Ага, — протянула она сухо. — Конечно. Акулу он видел. Пауза. — Во сне, что ли? Коро дёрнулся, будто его укололи и наконец понял, что шутки с этой девушкой плохи. Его плечи напряглись, и он уже открыл рот, чтобы возразить, но Певей не дала ему и секунды, продолжая своим скучающим тоном: — Раз ты такой великий воин, — она чуть прищурилась с ядовитой иронией. — объясни мне одну вещь. Почему ты сидишь здесь… и подслушиваешь чужие разговоры? В её голосе звучала настолько откровенная насмешка, что даже воздух рядом с ними, казалось, стал ехиднее. Она смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде было столько превосходства, что Коро почувствовал себя мелкой, никчёмной рыбой, которую выбросило на берег. Он мгновенно надулся. Его плечи расправились, грудь выпятилась, а на лице появилось выражение, которое, как ему казалось, делало его похожим на великого воина. — На себя бы посмотрела сначала, — прошипел он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более угрожающе, но получалось скорее жалобно. — Я, между прочим, думал, ты благородная девушка. Дочь уважаемых на'ви… Он сделал короткую, драматическую паузу, смерив её взглядом, полным презрения. — А сидишь здесь и занимаешься тем же самым. И, чуть наклонившись ближе, что его дыхание почти коснулось её уха, он добавил с откровенным издевательством в голосе: — Что, тоже на этого демона запала? Вот тут у Певей дёрнулась верхняя губа. Обнажившиеся зубы блеснули в слабом свете, и Коро на мгновение показалось, что он зашёл слишком далеко. — Я за подругу переживаю, вообще-то, — процедила она, и её голос, до этого ленивый и насмешливый, стал холодным. — И я не из тех, кто следит за объектом обожания, как некоторые болваны. Ясно тебе? Намёк был настолько прозрачным, что любой житель Ава'атлу понял бы, о ком идёт речь. Коро удивлённо раскрыл рот, но не успел ничего сказать, потому что Певей, не тратя времени на лишние слова, резко дёрнула головой. Пряди её гладких, прямых волос с идеальной точностью хлестнули Коро по лицу. Звук был негромким, но от этого не менее унизительным. Наступила тишина. Коро замер, моргнул, ощущая на щеке лёгкое жжение от удара волосами, и очень медленно выдохнул: так, будто переоценивал все жизненные решения, которые привели его в этот момент. — Ведьма… — пробормотал он себе под нос, исключительно тихо, потому что, как ни странно, инстинкт самосохранения у него всё-таки присутствовал. Он был безусловно оскорблён, но вот умирать от гнева Певей в его планы на этот вечер, надо признать, совершенно не входило.***
Нетейаму становилось хуже с каждой минутой, и это уже не было похоже на привычную усталость, которая остаётся после долгой тренировки, когда мышцы ноют, а веки тяжелеют, но внутри всё ещё теплится ровное, спокойное удовлетворение от того, что день прошёл не зря. Это было нечто иное: куда более вязкое, тягучее и странное, словно что-то внутри него медленно смещалось, ломало привычный порядок мыслей и ощущений, которые он так тщательно выстраивал годами. Он сидел среди всех, в круге голосов, смеха и тёплого света, при этом ощущая себя так, будто оказался за прозрачной преградой, через которую до него доносились лишь обрывки чужих слов, теряющих всякий смысл, стоило ему попытаться ухватиться за них. Талари, устроившаяся рядом с ним на циновке, сразу оказалась вовлечена в разговор с Циреей. Их оживлённые голоса переплетались легко и непринуждённо, словно они знали друг друга гораздо дольше, чем было на самом деле. Талари улыбалась, кивала, иногда тихо смеялась, и в её открытости было что-то настолько естественное, что Нетейам на мгновение почувствовал себя чужим в этой картине. Ло'ак, сидящий неподалёку, рядом с Циреей, явно не скрывал своей радости от происходящего. Его лицо сияло гордостью, которая бывает, когда всё складывается так, как ты хотел, и даже лучше. Он смотрел то на Цирею, то на Талари, то переводил взгляд на брата, и в этом взгляде было столько откровенного веселья, что Нетейам без труда мог догадаться, какие картины уже рисует воображение младшего брата. Он был настолько наивен и прямолинеен в своих чувствах, что становилось даже немного неловко за него. Сам же Нетейам ощущал лишь нарастающую рассеянность, как будто его сознание, уставшее от напряжения последних дней, упрямо отказывалось оставаться здесь, среди этих голосов и на'ви, которые казались ему такими близкими и такими далёкими одновременно. Низкий голос Тоновари звучал где-то на границе слуха, рассказывая о чём-то, что требовало внимания, но Нетейам не мог удержать мысли. Он ловил отдельные слова, обрывки фраз, но смысл ускользал, растворялся, как дым над водой. И каждый раз, когда он проваливался в эту странную, липкую рассеянность, его внимание, словно повинуясь какому-то невидимому течению, неизбежно возвращалось к одному и тому же. К Аонунгу. Он не сразу понял, что именно удерживает его взгляд, потому что это не было чем-то очевидным. Скорее наоборот, это было настолько естественным, что сначала казалось почти незначительным. Но чем дольше он сидел, тем отчётливее чувствовал, что его внимание приковано не к лицу и не к тому, как Аонунг держит чашу с напитком, а к чему-то другому, что невозможно было увидеть глазами. Запах. Тонкий, едва уловимый на фоне густого аромата дыма, рыбы и фруктового напитка, но при этом удивительно отчётливый, если позволить себе сосредоточиться. Нетейам знал, как пахнут масла, которыми Талари смазывала тело: сладковатые, мягкие, словно выверенные до идеала. Знал запах цветов, которые она иногда вплетала в волосы: свежий, чуть терпкий. И потому сразу понял, что в этом запахе нет ничего искусственного. От Аонунга пахло океаном. Настоящей, живой солёной влагой, которая въедается в кожу после долгого плавания. Пахло тёплой древесиной, пропитанной водой и ветром. И чем-то ещё, чем-то едва уловимым, что невозможно было назвать словами, но что отзывалось внутри странным, успокаивающим чувством. Этот запах не был приятным в привычном смысле. Он не был сладким, не был мягким, не был тем, что хочется вдыхать снова и снова. Но в своей грубой, живой естественности он казался правильным и настоящим. И Нетейам вдруг, с неожиданной ясностью осознал, что ему это нравится. Он тут же попытался отмахнуться от этой мысли, словно от чего-то запретного, что не должно было появиться в его голове. Его ладонь скользнула по бедру: бессознательный жест, который должен был вернуть его в реальность, напомнить, кто он и где находится. После случившегося с хвостами он и так старался не смотреть в сторону Аонунга лишний раз. Не думать о произошедшем, убеждая себя в том, что это была глупая, ничего не значащая случайность, которую они оба, без сомнения, уже забыли. Он почти поверил в это. И всё же где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, мелькнула быстрая мысль, от которой он внезапно замер, словно наткнулся на что-то, к чему совершенно не был готов. Даже хорошо, что это был Аонунг, а не Талари. Потому что Талари он не хотел бы давать ложную надежду. А Аонунгу… Мысль оборвалась на полпути, не успев оформиться до конца, и Нетейам резко качнул головой, будто мог таким образом вытолкнуть её прочь, вернуть всё на свои места, где всё было просто и понятно. Где был он, был его долг, была его семья, и не было места этим странным, пугающим ощущениям. Его собственные мысли начинали пугать его своей чуждостью. Это раздражало куда сильнее, чем любая внешняя угроза, потому что внешнюю угрозу можно было увидеть, встретить с оружием в руках и победить. А с тем, что происходило внутри, он не знал, что делать. Нетейам не любил терять контроль. А сейчас чувствовал, как контроль ускользает, как тонкая, хорошо натянутая нить, которая держала его всё это время, начинает распускаться, превращаясь в хаос. Лёгкое прикосновение к локтю заставило его вздрогнуть и вынырнуть из этого вязкого, липкого состояния, в котором он почти растворился. Талари осторожно коснулась его, привлекая внимание, и он тут же наклонился к ней, позволяя ей приблизиться достаточно, чтобы её тихий шёпот коснулся его слуха. И именно в этот момент он почувствовал взгляд. Почувствовал, как что-то меняется в воздухе и внимание, направленное на него, становится слишком ощутимым, чтобы его можно было игнорировать. Это было как лёгкое прикосновение. Он не сразу повернул голову, но уже знал, кто смотрит. Знал по напряжению, которое вдруг возникло в его собственных плечах, по тому, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, хотя причины для этого не было. Когда он наклонялся к Талари, лицо Аонунга повернулось в его сторону одновременно с этим движением. В этом совпадении было слишком много точности, чтобы назвать его случайным. На долю секунды в голове мелькнула странная, нелепая мысль о том, что Аонунг мог неправильно понять этот жест. Мог решить, что Нетейам собирается поцеловать девушку, что между ними происходит что-то, чего на самом деле нет. Но эта мысль тут же растворилась, уступая место реальности, потому что он не собирался этого делать, и Аонунг, должно быть, знал это. Знал? — Ты точно в порядке? — тихо спросила Талари. Её голос был мягким, искренним, и в нём звучала забота, которую он не знал, как принять. Она была очень внимательна, и это только усиливало его внутреннее смятение. Нетейам кивнул, наклоняясь чуть ближе, и ответил так же тихо, не осознавая, насколько интимно звучит его собственный голос в этой близости. — Да, всё хорошо. Спасибо. Его тёплое дыхание коснулось её уха. Она едва заметно вздрогнула, её заострённое ухо дёрнулось, и на губах появилась тёплая улыбка. В этой улыбке было слишком много ожидания и слепой надежды. Слишком много того, что Нетейам не мог, не хотел давать. Он сразу же отстранился, словно обжёгшись, и отвёл взгляд, не желая видеть эту улыбку дольше, чем уже увидел. И, конечно же, в следующее мгновение его взгляд столкнулся с другим. Бирюзовые глаза Аонунга смотрели прямо на него. Этот взгляд был тяжёлым, напряжённым, в нём читалось глубокое желание. Именно в этот момент Нетейам с пугающей ясностью понял, что проблема вовсе не в том, что он не понимает Аонунга. Проблема в том, что он всё меньше понимает самого себя.
