salt under the skin

      Аонунг, казалось, уже давно перестал делать вид, что происходящее за столом его действительно занимает. Его чаша с напитком стояла нетронутой, еда на листе перед ним остывала, покрываясь тонкой, едва заметной плёнкой, и он даже не смотрел в её сторону. Всё его цепкое внимание скользило исключительно между Талари и Нетейамом, отмечая каждую мелочь с болезненной точностью, которая выдавала плохо скрываемую ревность.       Каждый раз, когда Талари наклонялась к Нетейаму, чтобы что-то сказать, бровные дуги Аонунга чуть сдвигались. Каждый раз, когда Нетейам отвечал ей, уголки его губ опускались. Каждый раз, когда их плечи соприкасались, пальцы Аонунга, лежавшие на колене, чуть заметно сжимались.       От того, как его взгляд всякий раз возвращался к Нетейаму, будто его что-то тянуло туда, Нетейам вдруг с неожиданной ясностью ощутил, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, разливается странное, тёплое чувство удовлетворения. Оно поднималось откуда-то из живота, растекалось по груди, согревало, и Нетейам не знал, что с ним делать.       Он позволил уголкам губ приподняться в вежливой улыбке, удерживая взгляд Аонунга, упрямо не давал себе возможности отвернуться, словно это было каким-то молчаливым испытанием, в котором проигравший тот, кто отведёт глаза первым. Нетейам старался не думать о том, насколько этот зрительный контакт затягивает, как вязнет в нём сознание, как между ними натягивается тонкая, едва заметная, но невероятно прочная нить, и стоит кому-то из них ослабить хватку, как она тут же оборвётся, оставив после себя неприятную, ноющую пустоту.       Аонунг, словно принимая этот негласный вызов, медленно повторил его выражение. Его губы сложились в ту же самую кривую улыбку, напряжение ослабевало. Меткайинец не передразнивал его, он хотел сократить расстояние между ними хоть на эту малость.       И несколько долгих, тягучих мгновений они действительно просто смотрели друг на друга. Не замечая ни разговоров вокруг, ни приглушённого шума голосов, ни того, как бабушка Ротхо закончила свою историю, а Тоновари начал новую, ни того, как Талари повернулась к Цирее и что-то тихо сказала ей, заставив ту улыбнуться. Всё остальное в маруи на это время утратило значение, уступив место этому странному, напряжённому противостоянию, в котором не было ни победителей, ни проигравших.       Наконец, не выдержав, или, может быть, наоборот, собравшись с силами, Аонунг чуть наклонился вперёд. Его движение было быстрым, но при этом удивительно осторожным, словно он заранее продумал его. Он приблизился к самому уху Нетейама, и расстояние между ними сократилось до опасного минимума.       Широкой ладонью, отдающей теплом, он прикрыл рот, отсекая возможные взгляды и чужое внимание, создавая между ними маленький, тесный мирок, в котором были только они двое. Этот жест, излишний в своей предусмотрительности, вдруг отозвался в теле Нетейама сбившейся реакцией. Тёплое дыхание Аонунга, чуть неровное, коснулось чувствительной кожи уха, и это оказалось слишком ощутимым.       — Ло'ак сказал, что ты представишь Талари как свою пару. Это правда?       Голос Аонунга звучал тихо, и в его голосе, если прислушаться, сквозило напряжение, скрытое под вызывающей уверенностью. Именно это, а не сами слова, заставило Нетейама резко отшатнуться, словно его не столько удивил смысл сказанного, сколько то, как сильно этот вопрос вообще оказался важен для того, кто его задал.       Он непонимающе уставился на Аонунга. Его глаза расширились, и на мгновение он потерял способность говорить, будто ему потребовалось время, чтобы собрать разбросанные мысли в нечто связное. А затем, словно что-то щёлкнуло у него в голове, он резко перевёл взгляд на брата.       Ло'ак сидел напротив, и в этот момент, как назло, был полностью поглощён едой и разговором с Циреей. Он что-то говорил, жестикулируя, его лицо сияло искренней радостью. Он совершенно не замечал направленного на него взгляда, не чувствовал того напряжения, которое повисло в воздухе. От этого невольного равнодушия раздражение в груди Нетейама вспыхнуло быстрее и ярче, чем он ожидал.       Он нахмурился. Бровные дуги сошлись к переносице, на лбу пролегла резкая складка, выдавая его состояние куда откровеннее, чем ему хотелось бы. Но Ло'ак даже не взглянул в его сторону, продолжая что-то увлечённо обсуждать с Циреей, и Нетейам, не получив никакой реакции, снова повернулся к Аонунгу.       Он коротко мотнул головой, будто отрезая саму возможность существования этой мысли, вычёркивая её из реальности. Одними губами, достаточно отчётливо, чтобы Аонунг понял, но достаточно тихо, чтобы никто другой не услышал, он произнёс:       — Чушь.       Это тихое слово словно сняло напряжение, которое всё это время сжимало плечи Аонунга. Выражение его лица изменилось мгновенно: черты смягчились, разгладились, жёсткость, которая была в них, уступила место чему-то другому, более лёгкому. И на губах появилась открытая улыбка, которую он, казалось, не умел подделывать.       Искренность делала его неожиданно… красивым. Не той внешней красотой, которую можно разглядеть с первого взгляда, а какой-то другой, внутренней, которая проявлялась только в такие моменты, когда он забывал играть роль грозного сына вождя. И от этого зрелища, от этой улыбки и того, как свет огня падал на его лицо, подчёркивая линию скул и изгиб губ, Нетейаму пришлось на мгновение отвести взгляд, словно он поймал себя на чём-то, что не хотел признавать даже перед самим собой.       И всё же это не спасло его от собственных мыслей, которые, как назло, упрямо и настойчиво возвращались к тому вечеру у костра. К тому нереальному моменту, который он до сих пор пытался списать на усталость, на напиток или эмоции, на что угодно, лишь бы не на то, чем он на самом деле был.       Образ Аонунга тогда всплывал в памяти слишком отчётливо. Распущенные волосы, которые трепал ветер, играл с ними, заставляя их падать на лицо и грудь. Слегка растрёпанные, живые, они делали его другим: не тем уверенным, непробиваемым сыном вождя, а кем-то уязвимым, даже очаровательным. Покрасневшее лицо, в котором смешались решимость и смущение, и этот короткий миг перед тем, как он всё-таки решился.       И тот самый поцелуй.       Нетейам помнил, как мягко Аонунг коснулся его губ. Без давления и собственнической жёсткости, которая иногда проскальзывала в его движениях, словно он оставлял Нетейаму выбор. И это было самым страшным, потому что тело откликнулось раньше, чем разум успел вмешаться. Он ответил на поцелуй сразу же, будто только и ждал этого момента.       Именно это воспоминание сейчас, среди шумного ужина и чужих голосов, среди тёплого света и запаха еды, ощущалось особенно неуместным. Оно слишком ясно напоминало о том, что он предпочёл бы оставить в прошлом и закопать поглубже. Но память, как назло, была живучей, и образ Аонунга с горящими глазами и дрожащими губами не исчезал, сколько бы Нетейам ни пытался его вытеснить.       Он тихо выдохнул, и снова поднял взгляд. На долю секунды ему показалось, что Аонунг всё ещё смотрит на него так же внимательно, как и раньше, словно ждал чего-то ещё, какого-то продолжения или знака, которого сам Нетейам пока не был готов дать.       И от этого в груди снова шевельнулось странное, необъяснимое тепло, от которого не было ни спасения, ни внятного объяснения. Оно поднималось откуда-то из глубины, растекалось по телу, заставляло сердце биться чаще, а мысли путаться, и Нетейам ничего не мог с этим поделать.       Гул голосов, мягко перекатывающийся под сводами маруи, постепенно стихает, когда раздаётся голос Тоновари, вынужденный прозвучать громче обычного из-за расстояния и общей оживлённости, которая всё никак не хотела уступать место тишине. В этом обращении, направленном к молодым, слышится не столько строгость, сколько выжидающее спокойствие.       — Нетейам, первенец Торука Макто, будешь ли ты проходить нашу Икнимайю?       Вопрос вождя падает в тишину, как камень в спокойную воду, и круги от него расходятся по всему маруи, заставляя каждого из присутствующих поднять голову и обратить внимание. Десятки взглядов мгновенно устремляются к Нетейаму, в них перемешиваются любопытство, ожидание и лёгкое напряжение. Ведь этот вопрос касается не только личного выбора, но и чести, будущего, которое уже дышит в затылок.       Нетейам на долю мгновения замирает. Но не потому что не знает ответа, он давно всё для себя решил, ещё в тот первый месяц, когда понял, что обратного пути нет и этот океан стал его домом. А потому что ощущает вес этого момента, словно слова, которые он сейчас произнесёт, станут ещё одной нитью, привязывающей его к этой жизни, которую он не выбирал.       Он выпрямляется чуть сильнее, чем до этого, и отвечает ровно и уверенно, позволяя голосу звучать спокойно, так, как должен говорить воин, принимающий важное решение.       — Конечно, это будет честью для меня.       На лице Тоновари тут же появляется одобрительная улыбка и Нетейам невольно чувствует, как внутри него поднимается тихое, тёплое удовлетворение. Оно усиливается, когда он ловит похожий отблеск гордости в глазах отца, чьё одобрение было для него важнее всего, и в мягком взгляде Нейтири. На мгновение всё кажется удивительно простым и правильным.       Однако это ощущение не успевает закрепиться. Оно растворяется почти сразу, как только ровный голос Ронал разрезает пространство, и в нём уже слышится намеренное смещение направления.       — После Икнимайи Аонунг должен будет объявить свою пару, — произносит она.       Она специально долго смотрит на Нейтири, будто бросает ей молчаливый вызов и хочет увидеть, как та отреагирует на её слова. Нейтири же выглядела так, будто была не прочь хорошенько пнуть её, если бы Тса'хик не была беременна.       — Мы с Тоновари советуем ему присмотреться к некоторым хорошим девушкам, родители которых считаются почётными воинами среди Меткайина.       И хотя слова её обрамлены в форму традиционного наставления, под их поверхностью угадывается едва уловимый, но отчётливый намёк. Он направлен, очевидно, на то, чтобы вывести на свет то, о чём многие уже начали догадываться, но никто не спешил озвучивать, прячась за вежливостью и нежеланием вмешиваться в чужие дела.       Нетейам в этот момент медленно пережёвывал кусок сладкого фрукта, но, услышав сказанное, едва заметно вздрогнул. Его уши дёргаются, ловя каждое слово с внезапно обострившейся внимательностью, и он перестаёт жевать, замирая с кусочком во рту.       Когда смысл наконец доходит до него полностью, он невольно хмурится, откладывая плод в сторону, словно тот вдруг потерял всякую привлекательность. Мысль о том, что родители Аонунга, судя по всему, не имеют ни малейшего представления о его чувствах, о тех самых, которые он так открыто выплеснул в пещере, наедине с ним, мгновенно вспыхивает в голове.       Следом за ней приходит другая, куда менее удобная мысль о том, что у Аонунга и не было возможности им об этом рассказать. Ведь сам Нетейам настоял на том, чтобы всё между ними осталось в рамках дружбы. Его признание в подобном случае лишь обернулось бы ненужной болью, поставив Аонунга в положение, где он вынужден был бы объяснять своё отвержение не только самому себе, но и самым близким людям: отцу, матери, тем, кто ждал от него правильных, традиционных решений.       И всё же это понимание не приносит облегчения. Напротив, где-то глубоко внутри возникает царапающее чувство, будто нечто пытается выбраться наружу, требуя ответа, когда он позволяет себе подумать о том, кого именно мог бы выбрать Аонунг, если последует совету родителей.       Он не понимает, почему эта мысль вызывает в нём не равнодушие, которое было бы логичным и правильным, соответствующим его решению быть просто другом, а глухое раздражение. Оно не направлено ни на кого конкретно и одновременно на всех сразу, и Нетейам чувствует, как оно растёт, ширится, заполняет собой пустоту, которую он так долго пытался сохранить.       Пока он тонет в этих не до конца оформленных ощущениях, пытаясь придать им хоть какую-то форму, уверенный голос Нейтири неожиданно вплетается в разговор, мгновенно подхватывая нить, которую Ронал так осторожно вывела на поверхность.       — Как чудно, — говорит она, и в её голосе звучит материнская гордость за сына. — Нетейам же уже выбрал себе пару, верно, сын?       Она смотрит на него с улыбкой, и в этой улыбке было столько тепла и уверенности, что Нетейам на мгновение чувствует себя загнанным в угол.       — Ещё и так хорошо воспитанную девушку.       И хотя её интонация остаётся мягкой, смысл слов не оставляет пространства для двусмысленности. Она говорит о Талари, это очевидно всем, кто слышит, и взгляды присутствующих, только что устремлённые на Нетейама, теперь переключаются на неё.       Реакция следует сразу. Талари вспыхивает, её щёки розовеют, становятся тёплыми, и она поспешно откладывает миску с напитком, которую держала в руках. Её тонкие, изящные пальцы на мгновение замирают, не зная, куда себя деть, и она опускает взгляд, пряча глаза.       Сам Нетейам поджимает губы, ощущая, как внутри поднимается до боли знакомое напряжение. Оно сжимает грудь, мешает дышать, и он едва удерживается от того, чтобы не провести рукой по затылку в привычном жесте, который выдавал его смущение. Вместо этого он опускает голову чуть ниже, позволяя косичкам упасть на лицо, словно это может дать ему хоть секунду передышки.       Собравшись, он решительно качает головой и старается, чтобы его голос звучал спокойно, хотя внутри всё ещё неприятно звенит от неожиданного давления.       — Мам, вы неправильно всё поняли, — говорит он, и каждое слово даётся ему с трудом, как будто он выталкивает их из себя. — Мы с Талари… хорошие друзья.       Талари, сидящая рядом, смущённо улыбается, и в этой улыбке столько облегчения, что оно почти видно. Она коротко кивает, подтверждая его слова, будто стараясь сгладить неловкость момента, вернуть всё в привычное русло.       Однако, едва повернув голову в сторону Нетейама, она невольно задерживает взгляд. Потому что замечает то, что раньше, возможно, ускользало от её внимания или казалось не стоящим того, чтобы на нём останавливаться.       Пристальный, почти нескрываемый взгляд Аонунга, направленный исключительно на Нетейама.       Она видит, как он смотрит: не отрываясь и не делая вид, что это случайность. В его глазах было слишком много сосредоточенности и того, что невозможно было назвать простым любопытством или дружеским интересом. В нём было что-то глубокое, что-то, что заставило сердце Талари пропустить удар.       Её губы едва заметно приоткрываются, когда медленное понимание начинает складываться в голове, соединяя разрозненные воспоминания в единую, до странности очевидную картину. Мысли мелькают быстрее, чем она успевает их осмысливать, и каждая новая деталь лишь укрепляет догадку, которая ещё минуту назад казалась ей абсурдной.       Как давно это продолжается?       Почему она не замечала этого раньше? Или, возможно, не хотела замечать?       Что на самом деле означал тот вечер у костра, когда Аонунг увёл Нетейама в сторону, оставив её среди остальных?       И не было ли в этом жесте куда больше, чем простое желание поговорить?       Картины сменяют друг друга, наслаиваются, и из этого хаоса начинает вырисовываться нечто пугающе цельное. Всплывает сцена с Коро на берегу, когда вспышка агрессии, казавшаяся тогда излишней и нелепой, теперь приобретает совершенно иной оттенок. И в какой-то момент всё становится до нелепого ясным, вызывая у неё беззвучный вздох, полный одновременно раздражения, смущения и болезненной горечи.       Неужели всё это время она, сама того не осознавая, оказалась втянутой в нечто, где соперником был не кто-то из её круга, а будущий вождь? Чьё положение уже само по себе делало любую ситуацию куда более сложной, чем она хотела бы.       Её плечи едва заметно опускаются, напряжение, накопившееся внутри, проявляется в мелких жестах: в том, как она сжимает пальцы и чуть заметно качает головой, будто пытаясь прогнать наваждение. И хотя никто из присутствующих, поглощённых разговором и тем фактом, что Нетейам, по сути, остаётся без пары, не обращает на это внимания, для неё самой всё происходящее вдруг теряет прежнюю лёгкость. Наоборот, всё приобретает оттенок чего-то куда более запутанного и неудобного, чем она рассчитывала.       Когда голос Тоновари снова звучит, утверждая, что в подобных вопросах нет нужды торопиться и что всё обязательно придёт со временем, его слова, хоть и призваны разрядить обстановку, на деле лишь подчёркивают то, насколько далеко всё уже зашло.       В стороне от основного круга, там, где тени от опорных столбов маруи ложились гуще и плотнее, скрывая лишние движения от чужих глаз, Коро сидел, прижавшись спиной к прохладной плетёной стене, и прислушивался к каждому слову, произнесённому внутри. Он ловил их с такой сосредоточенностью, словно от этого зависела вся его дальнейшая жизнь. Каждая пауза казалась бесконечной, каждое невнятное слово: загадкой, которую нужно разгадать, и он замирал, боясь пропустить то самое, ради чего он, собственно, и забрался в эту темноту.       Когда прозвучали заветные слова, которые он так отчаянно ждал услышать, внутри него что-то мгновенно разжалось. Облегчение нахлынуло тёплой волной, и он почувствовал, как его грудь наполняется воздухом после долгого, изматывающего напряжения.       Нетейам и Талари — просто друзья. Ничего больше. Ни обещаний, ни страшной, неумолимой близости, которая рисовалась в его воображении все эти дни.       Он позволил себе выдохнуть, его лицо, ещё минуту назад напряжённое и хмурое, вдруг расплылось в широкой улыбке, в которой не осталось ни тени прежнего напряжения. Уголки губ поднялись, глаза заблестели, и он на мгновение почувствовал себя так, будто выиграл самую важную битву в своей жизни.       Он даже на секунду забыл о своей важной миссии, о том, как старательно вслушивался в чужие разговоры и как боялся, что его заметят. Коро наконец позволил себе оторваться от этого подслушивания, и повернулся к Певей, явно намереваясь поделиться своим триумфом.       Конечно же, такие новости невозможно держать в себе. Особенно когда они делают тебя настолько счастливым и переворачивают мир с ног на голову. Он уже открыл рот, собираясь прошептать ей что-то торжествующее, но стоило ему перевести на неё взгляд, как вся торжественность момента дала трещину, уступая место неприличному, едва сдерживаемому смеху.       Певей, которая ещё совсем недавно с таким же рвением изображала из себя внимательную наблюдательницу, теперь мирно спала, полностью проиграв битву с собственной скукой. Её голова была неуклюже прислонена к столбу маруи, так неудобно, что, казалось, шея должна была затечь ещё несколько минут назад. Но она, видимо, не чувствовала ничего, погружённая в глубокий, безмятежный сон.       В этой позе было что-то настолько нелепое: голова набок, рот чуть приоткрыт, одна рука безвольно свесилась вниз, и одновременно трогательное, что Коро невольно улыбнулся ещё шире, ощущая, как остатки напряжения окончательно покидают его, растворяются в этой забавной картине.       В его мыслях тут же всплыло самодовольное осознание того, что уж кто-кто, а он с этой слежкой справился куда лучше, чем кто-либо ещё. Он не заснул и дождался. И теперь знает то, что хотел узнать, а она так и не удовлетворила своё любопытство.       Он осторожно, но настойчиво толкнул её в плечо, сначала легонько, потом чуть сильнее, ожидая хоть какой-то реакции. Но в ответ получил лишь слабое, раздражённое движение, словно она отмахивалась от надоедливого насекомого, которое никак не хотело оставить её в покое. Певей только сильнее прижалась к столбу, устраиваясь удобнее, и издала тихий звук, что-то среднее между вздохом и стоном, будто её вообще ничто не могло вытащить из этого беспечного сна.       От этого зрелища Коро тихо рассмеялся, стараясь не привлекать лишнего внимания, потому что, несмотря на всю свою радость, он всё ещё не собирался попадаться на глаза старшим. Он прикрыл рот ладонью, и смех вырывался сквозь пальцы глухими, сдавленными толчками, сотрясая его плечи.       — Ну, всё нужное я уже услышал, так что пойду, — прошептал он, наклоняясь чуть ближе к её уху, хотя прекрасно понимал, что она его не слышит. В его шёпоте было столько самодовольства, что оно, наверное, пропитало воздух вокруг. — А ты можешь подслушивать дальше.       Слова растворились в тишине, так и не достигнув адресата. Они повисли в воздухе, никому не нужные, и исчезли, не оставив следа. Но это его нисколько не смутило, потому что, по сути, они были сказаны больше для него самого, как последний штрих в этом маленьком приключении, которое, к его удивлению, закончилось так удачно, как он и мечтал.       Коро ещё раз окинул взглядом чужое маруи, словно проверяя, не упустил ли чего-то важного. Но убедившись, что всё, что ему нужно, уже осталось позади, он поднялся, двигаясь бесшумно, стараясь не привлекать внимания, хотя внутри него всё буквально кипело от переполнявших эмоций.       Направляясь к своему маруи, он уже не мог сдержать глупой улыбки, которая то и дело возвращалась на его лицо, как бы он ни пытался придать себе более серьёзный и взрослый вид. Он дёргал уголками губ, хмурился, делал строгое лицо, но улыбка всё равно прорывалась, сдавая его с головой.       Мысли его стремительно уносились вперёд, рисуя картины, одна ярче другой. Вот он идёт к Талари. Вот она улыбается ему той самой улыбкой, которую он видел у костра, но теперь она предназначена ему. Вот они сидят вместе, и никто не мешает, никто не встаёт между ними.       В его воображении место рядом с ней, которое ещё недавно занимал Нетейам, постепенно занимал он сам. И это сладкое ощущение было достаточно сильным, чтобы он позволил себе полностью в него погрузиться, не задумываясь о том, насколько оно соответствует реальности.       А где-то позади, в той же самой тени осталась Певей, всё так же крепко спящая, не выдержавшая монотонности ожидания и так и не дождавшаяся того самого интересного момента, ради которого всё это и затевалось. Возможно, проснувшись позже, она будет искренне уверена, что просто на секунду прикрыла глаза и ничего не пропустила, что всё самое важное ещё впереди.

***

      Внутри маруи, где ещё недавно воздух казался натянутым до предела, будто каждая фраза могла задеть чью-то гордость или вскрыть неосторожно спрятанные чувства, постепенно начинало становиться легче. Голоса становились тише, движения плавнее, и даже те, кто ещё минуту назад сидел с напряжёнными плечами, понемногу расслаблялись, позволяя себе улыбнуться, перекинуться парой слов, отпить из чаши.       Аонунг, который ещё некоторое время назад был напряжён до такой степени, что казалось, стоит к нему прикоснуться, и он отзовётся резким, колким словом, теперь выглядел заметно спокойнее. Его плечи больше не были зажаты, в его голосе, когда он перекидывался короткими репликами с Ротхо, появилась лёгкость, которая обычно свойственна ему в кругу близких. И даже насмешки в сторону Ло'ака звучали скорее как привычная игра, чем как настоящая попытка задеть или унизить.       И всё же не для всех эта разрядка оказалась полной. Нетейам, несмотря на внешнее спокойствие, которое он так старательно поддерживал, ощущал себя так, словно его собственные мысли превратились в беспокойный рой, не дающий ни на секунду расслабиться. Они жужжали где-то на границе сознания, мешая сосредоточиться на разговорах и еде. Причина этого была до смешного очевидной и одновременно раздражающей, потому что слишком близкое присутствие Аонунга, его голос, движения и взгляд, который время от времени задерживался на нём, действовало на него странным образом. Заставляло держаться собранно, будто малейшее ослабление контроля могло выдать что-то, что он сам до конца не хотел признавать.       Он чувствовал это в том, как его пальцы чуть сильнее сжимали край чаши, когда Аонунг смеялся. В том, как его уши непроизвольно поворачивались в его сторону, когда тот говорил. В том, как он ловил себя на том, что следит за его движениями, когда тот наклонялся к Ротхо или откидывался назад, и не мог остановиться.       И именно в этот момент, когда напряжение внутри него только начинало снова подниматься, будто не желая уступать даже этому краткому покою, Ло'ак, с привычной ехидной интонацией, которая неизменно предвещала неприятности, повернулся к Талари и, слегка прищурившись, бросил в её сторону:       — Вы и правда друзья или… скрываете отношения?       Фраза прозвучала небрежно, но эффект от неё оказался куда более ощутимым, чем он, вероятно, рассчитывал. Сразу несколько взглядов невольно устремились в их сторону, и если для кого-то это было просто очередной шуткой, которую можно пропустить мимо ушей, то для других это было близким попаданием в ту зону, где шутки уже перестают быть безобидными.       Нетейам мгновенно нахмурился. Его реакция была быстрой, словно он даже не дал себе времени обдумать слова, и в его голосе прозвучало раздражение, которое он не стал скрывать. Оно вырвалось наружу раньше, чем он успел его подавить, и это было не похоже на него, поскольку обычно он умел держать себя в руках.       — Не доставай её, — сказал он коротко, но достаточно жёстко, чтобы обозначить границу.       Возможно, в другой ситуации этого было бы достаточно, чтобы разговор тут же свернул в сторону, и Ло'ак, поняв, что зашёл слишком далеко, отступил бы, оставив свои подколы при себе. Но Талари, вместо того чтобы воспользоваться этим и отмолчаться, лишь мягко покачала головой.       — Всё в порядке, — сказала она с удивительным спокойствием, которое резко контрастировало с нарастающим внутренним напряжением вокруг. — Мы действительно только друзья.       И хотя эти слова были адресованы всем, кто слушал, в них было что-то более направленное и личное. Словно она хотела, чтобы именно Аонунг услышал их особенно чётко, без возможности трактовать иначе.       Ло'ак, явно рассчитывавший на более бурную реакцию, разочарованно выдохнул. Его плечи чуть опустились, и он потерял интерес к разговору так же быстро, как и загорелся им. Он повернулся обратно к Цирее, которая, в отличие от него, выглядела подозрительно довольной происходящим.       Губы девушки растянулись в широкой улыбке, и она поочерёдно переводила взгляд с брата на Нетейама, словно наблюдала за сценой, смысл которой был ей понятен гораздо глубже, чем остальным. В её глазах плясали искорки, и она, кажется, с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться вслух от переполняющей её радости.       Аонунг, заметив это маленькое поражение Ло'ака, не упустил возможности воспользоваться ситуацией. Он чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но достаточно слышным для нужных ушей.       — А вы с Циреей? — спросил он с той же самой насмешливой интонацией, которая только что прозвучала в сторону Талари. — Уже в отношениях или всё-таки хорошие друзья?       В его голосе не было желания обидеть, только дружеское поддразнивание, но эффект оказался мгновенным.       Ло'ак дёрнулся так, будто его ужалили. Его лицо, ещё минуту назад расслабленное и насмешливое, вдруг стало напряжённым, а уши предательски порозовели. Он явно не ожидал такого поворота и теперь не знал, куда деть руки и взгляд.       Цирея, в свою очередь, тут же отвела глаза. Её щёки залились тёплым, ярким румянцем, который было невозможно скрыть, и она вдруг стала очень внимательно рассматривать что-то на своей чаше, хотя там, кроме остатков напитка, ничего не было.       — Пошёл ты, — выдавил Ло'ак сквозь зубы с отчётливой нервозностью.       И именно поэтому это вызвало искренний смех со стороны Аонунга. Он не стал скрывать своего удовольствия от того, как удачно обернулась его маленькая месть.       Неожиданно к нему присоединился и Нетейам. Это произошло само собой, он просто позволил себе на мгновение отпустить внутреннее напряжение, которое держало его в плену весь вечер, и улыбнуться. В этом коротком совпадении их реакции было что-то по-настоящему живое, будто на секунду между ними исчезли все недоговорённости и обиды, все те странные, пугающие ощущения, которые не давали покоя.       Но, как это обычно бывает, именно в такие мгновения, когда всё начинает складываться слишком хорошо, вмешивается что-то извне. Голос Тоновари разрезал общий шум, заставляя Аонунга обернуться.       Он позвал его спокойно, но достаточно громко, чтобы не оставить выбора, и, когда их взгляды встретились, добавил, что ему нужно принести карту из семейного маруи и несколько других вещей, лежащих неподалёку. Он собирался показать кое-что Джейку Салли, и, словно заранее зная, что задача не самая простая, добавил, чтобы тот взял с собой кого-нибудь, потому что одному справиться будет неудобно.       Аонунг кивнул сразу же, принимая поручение без лишних слов. Он уверенно поднялся на ноги и уже собирался повернуться в сторону Нетейама. Выбор казался ему очевидным, и судя по короткому движению со стороны самого Нетейама, а именно по лёгкому наклону корпуса, будто он тоже готовился встать, тот не был против.       Но этот момент, едва успев стать реальностью, тут же был разрушен.       Талари резко поднялась с места. Её движение было слишком быстрым для обычной вежливой инициативы. Оно сразу привлекло внимание, заставляя и Аонунга, и Нетейама одновременно посмотреть на неё с лёгким недоумением, в котором читался немой вопрос.       — Я помогу, — твёрдо сказала она.       Не дожидаясь реакции, она добавила, чуть тише, но с тем же внутренним намерением, которое уже ощущалось в её словах ранее:       — Мне нужно сказать тебе кое-что.       Фраза повисла в воздухе. Она была простой, но в ней было что-то, от чего Нетейам невольно нахмурился. Он чувствовал, как в нём снова поднимается привычное беспокойство, которое он так старательно пытался игнорировать. Оно поднималось откуда-то из глубины живота, сжимало грудную клетку, мешало дышать.       Он не мог не задуматься о том, что именно она собирается сказать Аонунгу. И почему это должно происходить именно сейчас, именно наедине. И почему она так решительно предложила свою помощь, будто ждала этого момента.       Аонунг, в свою очередь, на долю секунды замешкался. В этом коротком колебании: в том, как его взгляд на мгновение задержался на Нетейаме и чуть дрогнули его губы, была лёгкая тень разочарования. Всё сложилось не так, как он рассчитывал. Момент, который мог бы стать ещё одной маленькой ниточкой, связывающей их, ускользнул.       Но он не стал спорить или задавать лишних вопросов, требуя объяснений. Лишь кивнул, принимая её предложение, и развернулся, направляясь к выходу из маруи.       Талари последовала за ним без промедления. Вскоре их силуэты скрылись за пределами освещённого пространства, оставляя за собой лёгкое ощущение того, что за пределами этого места сейчас разворачивается что-то не менее важное, чем всё, что только что произошло внутри.       Они не успевают отойти далеко от освещённого пространства маруи, где всё ещё доносится приглушённый расстоянием смех, как ночная прохлада начинает вкрадчиво обволакивать их. Шум голосов, оставшихся позади, быстро тает, растворяясь в тяжёлом ритме воды, который мерно покачивает платформы.       Казалось, всё вокруг подталкивало их к разговору, который вряд ли мог бы состояться среди чужих ушей и внимательных взглядов, и именно в этот момент Талари, не желая больше откладывать то, что уже некоторое время вертелось у неё в голове, заговаривает практически сразу, как только шум маруи Салли становится лишь едва слышным фоном.       Её голос, обычно мягкий и певучий, сейчас звучит чуть более сдавленно, выдавая напряжение, которое она так старательно прячет за плавностью движений.       — Нетейам нервничает рядом с тобой.       Аонунг едва заметно поджимает губы, не торопясь отвечать, но и не пытаясь отрицать очевидное. Отрицание в такой ситуации выглядело бы глупо даже для него. И потому он лишь коротко кивает, позволяя словам Талари повиснуть между ними в прохладном воздухе, словно признавая, что правда иногда звучит проще, чем хочется, и боль от неё не становится меньше от попыток притвориться, что её нет.       — Я… сказал ему кое-что во время охоты, — добавляет он после короткой паузы, в которой, кажется, успевает мысленно вернуться к тому моменту. Его пальцы сами собой сжимаются в кулак, но тут же расслабляются, словно он только сейчас осознаёт, что эта бессознательная защита больше не нужна. — Похоже, это добавило напряжения между нами.       Талари хмыкает с проницательностью, которая заставляет Аонунга чувствовать себя неуютно, будто его душу вывернули наизнанку и разглядывают при свете дня. Она откидывает назад свои пышные кудри, которые тут же рассыпаются по её плечам, на мгновение ловя в своих завитках тусклый свет далёких звёзд. В этом жесте чувствуется не столько легкомыслие, сколько попытка собраться с мыслями, прежде чем сделать следующий шаг. То, что она собирается сказать, уже невозможно будет вернуть обратно, как только слова сорвутся с губ.       — Ты ему признался, правда?       Аонунг замирает так резко, будто его тело на мгновение перестаёт подчиняться, и Талари, не ожидавшая такой внезапной остановки, едва не врезается в его широкую спину, успевая затормозить буквально в последний момент. Воздух между ними становится плотнее и напряжённее, как перед грозой.       Он медленно поворачивается к ней, и в его взгляде, обычно уверенном и открытом, сейчас появляется резкая настороженность, заставляющая черты его лица заостриться, словно он пытается заранее защититься от того, что может услышать.       — Нетейам тебе рассказал?       Талари тут же мотает головой, и её многочисленные украшения издают мелодичный перезвон, похожий на отголосок далёкой музыки. Она выставляет ладони вперёд, словно этим простым жестом может отодвинуть от себя лишние подозрения, и заодно обозначить границу, которую не собирается переходить. Хотя в глубине души она не испытывает страха перед ним, его положение и будущее, связанное с ролью вождя, невольно добавляют происходящему значимости.       Она вздыхает, и её грудь поднимается под расшитым бусинами топом, прежде чем она отводит взгляд в сторону тёмной воды.       — Я поняла это по тому, как ты на него смотришь.       Аонунг часто моргает, и это движение выбивается из его обычной сдержанной манеры, выдавая внутреннюю борьбу между сомнением и желанием поверить. Он словно пытается переварить услышанное и уловить скрытый смысл, если он там есть. Его голос, когда он отвечает, звучит уже не так уверенно, как раньше, в нём проскальзывает беспокойство, которое он так старательно скрывал за маской неприступного будущего вождя.       — Как? Думаешь, все заметили?       Талари снова качает головой, и её украшения снова тихо звенят, создавая успокаивающий звук, который странным образом контрастирует с напряжением их разговора, словно колыбельная.       — Нет, — отвечает она спокойно, и на мгновение поднимает глаза к его лицу. — Но ты смотришь на него с… особенной искрой. С желанием защищать его. И это… это очень заметно, если смотреть внимательно.       Она делает крошечный шаг вперёд, не нарушая дистанции, но словно желая сократить невидимое расстояние, возникшее после его вопроса. Её губы трогает тёплая, понимающая улыбка, которая говорит о её собственном опыте, связанный с Нетейамом.       — Думаю, ты и сам понял, что он к тебе неравнодушен. Ты чувствуешь это, правда?       Слова повисают между ними, и в этот момент даже ветер, пробегающий по коже лёгкими, невесомыми прикосновениями, кажется холоднее, чем был до этого. Талари невольно съёживается, обнимая себя за плечи тонкими руками, унизанными браслетами, словно пытаясь удержать внутри тепло, которое ускользает не только из-за ночной прохлады, но и из-за того, что она только что сделала. Она отдала ему правду, которая, возможно, лишает её собственной надежды, и теперь внутри, где-то глубоко под рёбрами, медленно расползается холодная пустота.       Аонунг с горечью качает головой.       — Нет, — тихо говорит он, и его голос падает до шёпота. — Он пожелал остаться друзьями.       Талари хмурится, и тонкая морщинка прорезает её гладкий лоб, а взгляд уходит куда-то вверх, в тёмное небо, усыпанное редкими звёздами. Она замолкает на несколько долгих мгновений, будто пытается сложить в голове то, что слышит, с тем, что видит и чувствует сама, и только после этой паузы, наполненной внутренней работой мыслей, снова возвращается к разговору.       — Чтобы ты знал, — произносит она медленно, тщательно подбирая слова. — он говорил мне то же самое. Те же слова про дружбу. И я ни разу, слышишь, Аонунг, ни единого раза не замечала, чтобы он вёл себя со мной… так.       Она делает ударение на последнем слове. Её речь не звучит как попытка переубедить, скорее как уверенное наблюдение за сегодня, и именно это делает их куда более весомыми, чем любые попытки доказать что-то напрямую.       Аонунг снова моргает, но теперь в его взгляде появляется не только сомнение, но и робкая мысль, за которую он, возможно, раньше не решался ухватиться, боясь обжечься или утонуть в собственных иллюзиях. Эта мысль постепенно начинает укладываться в голове, обретать форму и вес, выстраиваясь в нечто более цельное, требующее разговора.       Талари, заметив эту перемену в его лице, мягко возвращает его из раздумий, не позволяя ему окончательно утонуть в собственных догадках. Она словно бросает ему верёвку, за которую можно ухватиться, чтобы выплыть на поверхность.       — Аонунг, — говорит она уверенно. — я никогда не буду стоять на твоём пути.       Она делает короткую паузу, втягивая носом прохладный воздух, словно давая этим словам закрепиться в пространстве между ними.       — Если твои чувства к Нетейаму взаимны, я лишь пожелаю, чтобы Великая Мать благословила ваш союз.       В её голосе нет ни тени фальши, направленной на него, лишь искренность, которая становится болезненной для неё, потому что за ней стоит не только великодушное принятие чужого счастья, но и её собственный отказ от чего-то, что могло бы расцвести, но чьи бутоны она сама же и срезала этим разговором.       Аонунг слабо улыбается, принимая её слова. Он понимает, насколько глупо позволил раздражению и ревности затмить разум, насколько несправедливо он относился к ней все эти дни, видя в ней соперницу там, где её никогда не было.       — Спасибо, Талари, — говорит он, и его голос звучит мягче, чем обычно. — Но… давай этот разговор останется между нами.       Она кивает сразу же, без колебаний, принимая это условие так же спокойно, как и всё остальное.       — Конечно, — отвечает она, и её голос звучит твёрдо, — я никому не расскажу.       Аонунг вновь трогается с места, и его шаги по упругим платформам становятся чуть увереннее, шире, словно вместе с этим разговором он получил не только ответы на вопросы, которые боялся задать, но и направление, в котором теперь должен двигаться дальше. Путь впереди ещё окутан туманом неизвестности, но теперь у него есть что-то вроде путеводной звезды: тусклой, далёкой, но всё же мерцающей впереди.       Талари же идёт рядом, не отставая, сохраняя плавную походку, при которой её бёдра покачиваются в такт дыханию океана, и спокойный вид, который она так тщательно удерживает на лице, словно драгоценную маску. Несмотря на то, что внутри, глубоко под этим спокойствием, куда она не позволяет заглядывать даже самой себе, медленно расползается незаметная пустота.       Она напоминает о том, что иногда правильные, честные решения не делают происходящее легче, а лишь придают ему форму, с которой приходится учиться жить. И они идут дальше, плечом к плечу, но каждый оставался наедине со своей тишиной, слушая, как океан нашёптывает им разные истории.

***

      Нетейам, стараясь удерживать разговор в привычном и безопасном русле, с видимым спокойствием обсуждает с Циреей способности Ло'ака. Он с братской уверенностью отмечает его сильные стороны, не скупясь на похвалу там, где она действительно заслужена. Однако он не забывает и вскользь упомянуть о его импульсивности, этой вечной спутнице Ло'ака, которая, по его мнению, иногда мешает тому раскрыться полностью.       Каждый раз, когда Нетейам делает паузу, чтобы перевести дыхание и продолжить мысль, Ло'ак тут же встревает. Его голос взлетает на полтона выше, возмущённо перебивая брата. Он с фальшивым раздражением отмахивается от любых замечаний, и упрямо настаивает на том, что Нетейам, как обычно, преувеличивает.       Цирея тихо смеётся, и её смех звучит мягко и легко, словно шелест воды о берег в час, когда прилив только начинает набирать силу. Она не отрывает взгляда от Ло'ака, смотря на него с искренней теплотой и сияющим восхищением, что это становится осязаемым. В её светлых глазах пляшут отблески пламени очага, и Нетейам на мгновение задерживает дыхание, потому что в этот самый миг она удивительно, до боли в сердце напоминает ему Аонунга.       Вернее, не его самого, а этот взгляд. Взгляд Аонунга, который Нетейам совсем недавно ловил на себе, такой же внимательный, цепкий и одновременно… личный, будто в нём было что-то, предназначенное только для него одного.       Эта мысль заставляет его внутренне вздрогнуть, хотя внешне он сохраняет спокойствие, позволяя лишь едва заметной улыбке коснуться уголков его губ. Это странное сочетание смущения и лёгкой гордости прокатывается по нему волной, от затылка до кончиков пальцев на ногах, оставляя после себя ощущение, которое он не спешит разбирать.       И именно в этот момент вход в маруи снова оживает движением. Полог, сплетённый из плотных водорослей и украшенный ракушками, колышется, пропуская внутрь ночную прохладу и две фигуры. Аонунг и Талари возвращаются, неся в руках свёрнутые свитки и аккуратно сложенные карты, начерченные на широких листьях.       Они осторожно размещают свою ношу рядом с Тоновари, и вождь, не скрывая удовлетворения, кивает им. Его лицо, испещрённое линиями татуировок, освещается довольной улыбкой, когда он благодарит их за помощь. Он тут же разворачивает одну из карт перед Джейком, и их головы склоняются над ней, а пальцы начинают указывать на какие-то линии и отметки, погружая их в обсуждение, которое быстро отсекает их от остального круга.       Талари сразу же возвращается на своё место, её движения легки и непринуждённы, словно она и не покидала его вовсе. Она заговаривает с Циреей, позволяя той увлечь себя разговором, в котором уже слышатся заговорщические интонации и приглушённый девичий смех.       Но Аонунг не спешит садиться. Он задерживается на месте, и воздух вокруг него словно уплотняется. Его сосредоточенный взгляд опускается на Нетейама, медленно скользя по его аккуратным косичкам, думая о том, кто заплетает их, о линии его плеч, всё ещё напряжённых после тяжелых мыслей, и в этом взгляде есть нечто, что заставляет Нетейама поднять голову почти против воли. Будто он чувствует этот взгляд физически, как прикосновение тёплой ладони к затылку, как дуновение ветра, что пробирается под тонкую кожу и оставляет за собой дорожку мурашек.       Их глаза встречаются, и на мгновение всё вокруг словно отступает, теряя чёткость, превращаясь в размытый фон. Нетейам чувствует, как его собственное сердце сбивается с ритма, спотыкается, словно нога о корень дерева в темноте, а затем пускается вскачь, отдаваясь пульсацией где-то в горле.       Аонунг, не отводя глаз, едва заметно кивает в сторону выхода. Это движение едва уловимо, совершенно незаметно для постороннего наблюдателя, но для Нетейама оно было предельно ясным. После этого, словно переключаясь на другой лад, Аонунг уже громче, обращаясь ко всем, прощается. Его голос звучит спокойно, когда он ссылается на то, что завтрашний день будет полон дел и ему стоит отдохнуть.       Ему отвечают с той же теплотой, провожая его словами и взглядами. Тоновари что-то добродушно бросает ему вслед, Ронал кивает, отвлекаясь от обсуждения её будущего младенца с бабушкой Ротхо, а Цирея желает ему спокойной ночи, даже не подозревая, какая буря сейчас бушует в его душе. Вскоре фигура Аонунга исчезает за пределами маруи, поглощённая ночной темнотой, оставляя после себя едва уловимое ощущение пустоты, которое Нетейам тут же остро замечает.       Он не сразу двигается. Ему требуется несколько долгих, томительных минут, чтобы допить остатки напитка в своей чаше, и удержать на лице видимость обычности, хотя внутри уже нарастает нетерпение, похожее на зуд под кожей, который он с трудом прячет даже от самого себя. Каждая секунда ожидания растягивается, как смола, и он чувствует, как пальцы сами собой начинают постукивать по краю чаши, выдавая его внутреннее напряжение.       Когда пауза становится достаточно долгой, чтобы не вызвать подозрений, он притворно зевает, прикрывая рот рукой. Это движение выходит у него чуть более наигранным, чем хотелось бы, но он надеется, что никто не обратит на это внимания. С лёгкой небрежностью он объявляет, что тоже собирается уйти, ссылаясь на усталость после долгого дня, и желает всем хорошего вечера.       Нейтири провожает его внимательным, чуть беспокойным взглядом. Её материнское сердце, кажется, чувствует каждую вибрацию его души, и её глаза, такие же золотистые, как у него, на мгновение сужаются, словно пытаясь уловить в нём что-то, что он не говорит вслух. Но она не останавливает его, позволяя ему уйти, как и остальные, принимающие его слова без лишних вопросов, провожая лишь короткими кивками и пожеланиями спокойной ночи.       Стоит ему выйти из маруи, как ночной воздух сразу кажется прохладнее, острее, словно он шагнул из тёплой воды в прохладную. Звуки становятся глуше, отдаляются, и мир сужается до темноты, шума волн и бешеного стука его собственного сердца где-то под рёбрами. Он останавливается на мгновение, задерживая дыхание, и оглядывается по сторонам, пытаясь найти взглядом Аонунга среди тёмных силуэтов многочисленных маруи. Но не видит его нигде поблизости, и это мгновенно рождает в голове неприятную, липкую мысль о том, что, возможно, он всё придумал. Что этот немой кивок был лишь плодом его собственного воображения, слишком сильно настроенного на то, чтобы видеть то, чего на самом деле не было.       И вместе с этой мыслью приходит болезненное осознание того, насколько ему было важно последовать за ним. Насколько сильно он ожидал этого момента, лелеял его в мыслях те несколько минут, что сидел в маруи, как будто от него зависело само его дыхание.       Эта мысль не успевает оформиться до конца, потому что где-то сбоку, из тени, раздаётся голос Аонунга. Спокойный, но достаточно громкий, чтобы привлечь внимание, он зовёт его по имени, и этот звук пробирает до костей, как удар грома. Он не даёт сомнениям укорениться, вырывая их с корнем и отбрасывая прочь.       Нетейам поворачивается на звук, стараясь не выдать того, как быстро внутри всё отзывается на этот зов. Его тело реагирует раньше разума: плечи расправляются, дыхание становится глубже, а ноги сами делают шаг в нужном направлении. Он сдерживает шаг, заставляя себя идти размеренно, будто совершенно не спешит к нему, хотя на самом деле каждое движение даётся с усилием, словно его тело и мысли решили жить отдельно, не согласовываясь друг с другом. Словно одна его часть уже бежит навстречу, а другая из последних сил удерживает её за шкирку, напоминая о гордости.       Когда он оказывается рядом, Аонунг встречает его лёгкой улыбкой. Она лишена той напряжённости, что висела между ними в последние дни. Но при этом в ней есть что-то другое, более тихое и сосредоточенное, что-то, от чего у Нетейама перехватывает дыхание. И, не говоря ни слова, Аонунг кивает в сторону песка и скал, туда, где тёмнеет линия берега, едва различимая в слабом свете звёзд, и где неподалёку находится Ри'ланг. Место, которое уже стало для них чем-то большим, чем просто частью поселения, место, где всё началось.       Нетейам следует за ним, и его босые ступни мягко ступают по остывшему песку. Он позволяет себе на мгновение погрузиться в воспоминания о той первой встрече здесь, о том, как всё изменилось тогда, перевернулось с ног на голову, и мысль о том, что, возможно, именно в тот момент в Аонунге что-то сдвинулось, прорастая в то, что теперь невозможно игнорировать, отзывается в нём приятным теплом, растекающимся по груди.       Он лениво размышляет о том, о чём пойдёт разговор, предполагая, что Аонунг наверняка затронет тот неловкий эпизод за ужином, когда его собственный хвост, словно живущий своей собственной жизнью, переплёлся с чужим. От этого воспоминания внутри вспыхивает острое смущение, потому что он до сих пор не может объяснить это даже самому себе, не говоря уже о том, чтобы озвучить вслух. Это было похоже на инстинкт, и от этого становилось ещё более неловко.       Они идут в тишине, и она не кажется пустой, наоборот, наполненной плотным ожиданием, густым, как вода на большой глубине. С каждым шагом маруи остаются всё дальше позади, их голоса растворяются в ночи, уступая место шуму волн и мягкому скрипу песка под ногами. И когда они наконец выходят на открытое пространство, где песок холодит ступни, словно напоминая о реальности происходящего, а скалы поднимаются тёмными, молчаливыми силуэтами, Нетейам ясно понимает, что Аонунг выбрал это место не случайно.       Он искал уединение, пространство, где можно говорить без оглядки и страха быть услышанными другими, где единственными свидетелями их слов будут только море, ветер и звёзды, равнодушно взирающие на них с высоты.       Они останавливаются только тогда, когда свет маруи окончательно растворяется позади, поглощённый густой, вязкой темнотой. Здесь, в этом пространстве, где единственными свидетелями остаются лишь холодные звёзды и бескрайний океан, дышащий где-то совсем рядом, всё обретает иной вес и глубину. Именно здесь Аонунг без лишних слов опускается прямо на прохладный песок. Он вытягивает длинные ноги вперёд, и его ступни почти касаются пенной кромки воды, набегающей с умиротворяющим шипением.       Он опирается на расставленные назад руки, откидываясь корпусом с непринуждённостью, которая всегда была ему свойственна. Но в то же время в его позе, в том, как он чуть разворачивает плечи и оставляет свободным место справа от себя, появляется нечто новое, словно он осознанно открывает пространство рядом с собой, оставляя в нём пустоту, предназначенную только для одного единственного на'ви.       Он поднимает взгляд на Нетейама снизу вверх, и лунный свет, пробивающийся сквозь редкие облака, на мгновение выхватывает из темноты его лицо, делая черты острее, а выражение глаз глубже. В этом взгляде нет привычной усмешки, лишь молчаливое приглашение, понятное без слов. И Нетейам, чувствуя, как странное оцепенение отпускает его мышцы, не сопротивляясь этому немому жесту, медленно опускается рядом. Его колени подгибаются, и он садится, подтягивая ноги к груди и обхватывая их руками. Этот жест кажется ему единственным способом удержать внутри горячее и тревожное чувство, что разливается по груди слишком быстро и неуправляемо, грозя выплеснуться наружу чем-то совершенно неконтролируемым.       Каждая волна, мягко касающаяся берега, наползающая на влажный песок с вкрадчивым шелестом, приносит с собой целую россыпь биолюминесцентного планктона. Невидимые глазу создания вспыхивают под движением воды холодным голубым светом, и берег на мгновение озаряется этим сиянием, превращаясь в нечто совершенно нереально красивое. Этот свет ложится на их кожу тонкими, извилистыми линиями, скользит по напряжённым предплечьям Нетейама, отражается в глубине его расширенных зрачков, и на долю секунды кажется, что сама Великая Мать касается их своими мерцающими пальцами, благословляя эту встречу.       Расстояние между ними, каких-то жалких несколько сантиметров песка, существует теперь лишь формально, потому что воздух в этом промежутке наэлектризован так, что, кажется, тронь его пальцем, и посыплются искры.       Они молчат, и это молчание не тяготит, напротив, оно становится чем-то естественным и необходимым, как эта прохлада, остужающая разгорячённую за день кожу. Время в этом молчании тянется иначе, оно растягивается, позволяя каждой мысли оформиться до конца и напитаться смыслом, прежде чем быть отпущенной в разговор.       И всё же рано или поздно слова должны появиться. Они зреют где-то внутри, и Аонунг, не отводя задумчивого взгляда от тёмной линии горизонта, где небо сливается с водой в бархатную черноту, тихо нарушает эту священную тишину.       — Что произошло в маруи?       В его голосе нет давления, только спокойное любопытство, за которым, однако, скрывается куда больше, чем он позволяет услышать напрямую. И Нетейам сразу понимает, о чём именно идёт речь, без каких-либо уточнений. Он чувствует, как внутри снова поднимается волна жгучей неловкости, смешанная с чем-то более глубоким и личным, что он так старательно пытался запрятать на самое дно души. Его хвост, лежащий до этого неподвижно на песке, нервно дёргается, взметая в воздух горсть светящихся песчинок.       Он вздыхает, утыкаясь лицом в собственные колени, пряча взгляд, будто надеясь, что так будет проще собраться с мыслями, которые упрямо разбегаются в разные стороны, не желая складываться в связный ответ. Правда, та, что вертится на кончике языка, кажется ему слишком странной и откровенной, немного неприличной в своей уязвимости, чтобы быть произнесённой вслух. И в то же время он испытывает саднящее желание поделиться ею, открыть эту проблему, как если бы это простое признание могло что-то изменить и разорвать тот тугой узел непонимания, что стягивает его горло.       Но вместе с этим желанием приходит настойчивый, липкий страх, цепляющийся за каждую попытку заговорить. Потому что он не знает, как Аонунг отреагирует. Не знает, что тот увидит в нём после этого, не станет ли этот тёплый, внимательный взгляд холоднее, не появится ли в нём отстранение, которое Нетейам не желал больше видеть.       Пока он мучительно пытается найти слова, перебирая их в уме, Аонунг не торопит его. Он позволяет тишине снова опуститься между ними, укрывая их своим плотным покрывалом. Чтобы занять себя и не смотреть на Нетейама слишком пристально, чтобы не смущать его ещё больше, Аонунг опускает ладонь на влажный песок. Его пальцы, обычно такие уверенные, когда они держат сеть или гарпун, сейчас двигаются с неуверенной осторожностью. Он начинает лениво вырисовывать на песке какие-то символы, совершенно чужие для него. Аонунг старательно выводит линии, то и дело поправляя их, если они выходят слишком кривыми. В этом простом занятии есть что-то трогательное, словно он пытается ухватиться за что-то, что связывает их иначе, чем просто разговор.       Нетейам наконец поднимает голову, набирая в лёгкие побольше прохладного воздуха, готовый заговорить, но его взгляд сразу падает вниз, прикованный движением. Туда, где под пальцами Аонунга на мокром песке проступают кривые, неуклюжие линии, складывающиеся в знакомые буквы. Он замирает, и его сердце пропускает удар.       Нетейам узнает их, эти каракули. Английские буквы, выведенные с явным усилием, где одна из них, «N», перевёрнута и чуть искажена, словно её рисовал ребёнок, всё равно остаётся узнаваемой до боли. Рядом с ней, чуть поодаль, красуется такая же корявая «A».       Аонунг, заметив его пристальный взгляд, криво усмехается без привычной самоуверенности, скрывая смущение за напускной небрежностью. Он будто заранее принимает возможную критику, готовясь к тому, что над ним посмеются.       — Я запомнил только начало наших имён из того, чему ты меня учил, — говорит он.       И в этом будничном признании для Нетейама вдруг открывается целая вселенная. Сам факт того, что Аонунг вообще это сделал, запомнил эти чуждые ему буквы, что сидел и пытался воспроизвести их на песке в ожидании его ответа, уже говорит о многом.       Нетейам чувствует, как железные тиски напряжения, сковывавшие его грудную клетку до этого, начинают постепенно ослабевать, разжиматься, уступая место трепетному, разливающемуся до самых кончиков пальцев теплу. Это выглядит почти до абсурда очаровательно, видеть, как Аонунг, который при каждой возможности открыто презирал небесных людей, их язык и всё, что с ними связано, сейчас, в этой интимной тишине, выводит на песке их инициалы, неуклюже и несовершенно, но с такой искренностью, от которой перехватывает дыхание.       В этой крошечной, казалось бы, мелочи Нетейам вдруг ощущает нечто грандиозное. Тихое, ещё неосознанное до конца принятие той части его самого, которую он всегда держал на расстоянии от других, прятал ото всех, стыдясь своей двойственной природы. Принятие, проявленное в этих корявых линиях на песке, которые смоет следующая же волна.       Его сердце сжимается сладко и больно одновременно, наполняясь этим чувством до краёв, и ему хочется удержать его, спрятать внутри, как драгоценный момент, не давая ему исчезнуть. Но наружу, вопреки всему, выходит лишь тихий, чуть хриплый смех, в котором дрожит невысказанная нежность.       — Думаю, тебе надо продолжать усердно учиться, — говорит он, стараясь придать голосу лёгкость, но выходит это так себе. — Эти буквы ужасны.       Аонунг демонстративно закатывает глаза, делая вид, что задет, но уголки его губ всё равно предательски ползут вверх, разрушая всю картину наигранного недовольства. В этой игривой реакции есть что-то настолько непосредственное и тёплое, что последние остатки напряжения окончательно сходят на нет, растворяясь в ночном воздухе, оставляя после себя ощущение доверительной близости, которое уже невозможно игнорировать.       И именно это ощущение, эта новая, хрупкая безопасность, позволяет Нетейаму наконец вернуться к вопросу, к тому, что он так долго откладывал, пряча лицо в коленях.       — Честно, я не знаю, — начинает он, и голос его сразу становится серьёзнее, глубже, словно он снимает с него защитный слой. — Я будто оказался в другом месте. Все сидящие в маруи вдруг исчезли, растворились. Остался только мой отец и я.       Он делает короткую паузу, словно собираясь с силами, потому что следующая мысль даётся ему тяжелее всего. Она как заноза, которую больно трогать, но оставлять внутри ещё больнее.       — Мне… показалось, что он разочарован во мне.       Слова звучат неуверенно, но в них чувствуется обнажённая глубина, которую невозможно подделать. Это крик души, замаскированный под спокойное признание. И Аонунг, не перебивая, затаив дыхание, слушает его до самого конца, позволяя ему выговориться в том темпе, который ему нужен, не вставляя ни слова, которое могло бы спугнуть эту откровенность.       — Мне жаль, что я вторгся в твоё личное пространство, — продолжает Нетейам, всё ещё не рискуя поднять взгляд, словно стыд придавил его голову к земле. — Это произошло само собой. Я будто… не контролировал себя. Мой хвост, он просто… потянулся к тебе.       Он замолкает в напряжённом, звенящем ожидании, не решаясь посмотреть на Аонунга, боясь увидеть в его лице то, что не сможет вынести. Страх увидеть там насмешку, брезгливость или, что ещё хуже, равнодушие сковывает его мышцы, и потому он остаётся в своей закрытой позе, словно эта невидимая скорлупа может защитить его от возможного ответа, который разобьёт ему сердце.       Аонунг же, не отрывая от него своего тёплого, мерцающего в отблесках биолюминесценции взгляда, воспринимает сказанное совсем иначе, чем тот ожидал. Он не хмурится и не отстраняется. Его лицо остаётся мягким, и, не давая мучительной паузе затянуться до состояния удавки, он спокойно отвечает:       — Всё хорошо, правда, — говорит он, и его голос звучит как успокаивающий шум волн. — Если это дало тебе хоть каплю опоры в тот момент, я только рад. Честно.       Он чуть пожимает плечами, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном, после чего добавляет, не задумываясь о том, как это прозвучит, просто позволяя правде сорваться с языка:       — И вообще… мне даже понравилось.       Нетейам резко поворачивает голову в его сторону, и его золотистые глаза расширяются, а бровные дуги взлетают вверх. Он щурится, вглядываясь в лицо Аонунга в этом призрачном свете, пытаясь понять, не послышалось ли ему. Но выражение лица Аонунга тут же меняется, он поджимает губы, и на его скулах проступает тёмный румянец, заметный даже в полумраке. Он явно осознаёт, что сказал лишнее, и спешит увести разговор в сторону, спасая остатки своей гордости. Он отводит взгляд и начинает чертить на песке новый бессмысленный узор, делая вид, что ничего особенного не произошло.       — И… часто ты видишь себя и отца вот так? — спрашивает он, стараясь, чтобы его голос звучал буднично.       Нетейам отворачивается снова, возвращаясь в прежнюю позу, пряча лицо, словно это помогает ему собраться с мыслями.       — Такого никогда не было, — тихо отвечает он. — До этого момента.       Аонунг медленно кивает, принимая это без лишних слов. Он не лезет с утешениями, не пытается сказать банальное на самом деле, он тебя любит или ты всё придумал. Потому что, даже не переживая того же самого, он способен уловить суть. Он способен почувствовать, через что проходит Нетейам, какую неподъёмную тяжесть несёт в себе это отчаянное, выматывающее душу стремление соответствовать тому, кем он должен быть в глазах своего отца.       Он не знал, что значит жить в тени Джейка Салли, легендарного Торука Макто, не знал, каково это, когда на тебя смотрят и ждут подвигов, которых ты, возможно, никогда не совершишь. Но он знал, что значит быть сыном вождя, наследником. Знал, что значит расти с осознанием того, что каждая твоя ошибка будет замечена и обсуждена, а каждое сомнение может быть воспринято как слабость, непозволительная для будущего лидера.       И потому он понимал достаточно. Достаточно, чтобы почувствовать глухую тревогу, которая живёт в Нетейаме, словно второй скелет, и эту постоянную, изнурительную борьбу за право быть достойным. И сейчас, глядя на его сгорбленную спину, он чувствует не жалость, но острое, щемящее желание просто быть рядом, стать той самой опорой, которой ему самому так часто не хватало.       Аонунг какое-то время молчит, словно обдумывая услышанное, позволяя словам Нетейама осесть между ними. Только потом, не меняя своей расслабленной позы, он чуть поворачивает голову в его сторону, и его профиль на мгновение очерчивается мягким голубым светом от очередной вспышки планктона на гребне волны. Его голос звучит ровно, но в нём появляется редкая искренность, которую он обычно прячет за семью слоями насмешек, бравады и напускной лёгкости.       — Скажу как тот, кто видит тебя со стороны, — серьёзно говорит он. — Ты и правда отличный воин.       Он сразу же добавляет в голос лёгкую усмешку, словно опасаясь, что сказанное прозвучало слишком серьёзно и откровенно.       — Ты… меткий, хоть и немного скучный, но действительно сильный и смог за такое короткое время обучиться пути Воды.       Эта усмешка была его щитом, который он выставляет перед собой в последний момент, но щит этот прозрачный, и сквозь него отчётливо видно всё то, что он пытается скрыть. И именно эта попытка защититься от собственной уязвимости делает его слова ещё более настоящими и весомыми, потому что за этой полушуткой чувствуется настоящее желание не выглядеть слабым перед тем, чьё мнение вдруг стало важнее всех остальных.       Нетейам тихо усмехается в ответ, качнув головой, и его косички тоже тяжело качнулись, задевая плечи. Он будто не до конца верил услышанному, потому что привык пропускать похвалу мимо ушей. Но всё же он принимает это, позволяя словам Аонунга остаться где-то глубоко внутри, в том потаённом уголке души, где они неожиданно находят живой отклик, словно эхо в пустом помещении.       Аонунг, словно решив не останавливаться на этом, почувствовав, что его слова нашли благодатную почву, продолжает. Его взгляд уходит в сторону тёмной воды, туда, где мягко колышется и переливается свет биолюминесценции, и его глаза тоже загораются этим отражённым сиянием.       — Если твой отец действительно недоволен тобой, то он сильно ошибается. Ты делаешь всё ради своей семьи. Все в Ава'атлу, поверь мне, уважают тебя. Я слышу, что говорят. Ты никогда не сбегал от работы, какой бы грязной или тяжёлой она ни была, помогая каждому, кто в этом нуждался.       Он пожимает плечами, и это движение выходит у него по-особенному расслабленным, будто всё сказанное настолько очевидно и не требует особого акцента, что странно вообще об этом говорить. А затем, чуть склонив голову набок, он снова смотрит на Нетейама, позволяя привычной лёгкости, за которой он любил прятаться, вернуться в голос и во взгляд.       — Ну, а если вдруг случится невообразимое, и великий Торук Макто решит, что ты никуда не годишься, и выгонит тебя прочь, то тебе придётся остаться со мной. Навсегда.       В его глазах мелькает озорной блеск, когда он добавляет с явной насмешкой, от которой у Нетейама внутри всё переворачивается:       — Должен же кто-то научить меня писать эти дурацкие символы так, чтобы они не были ужасными. Ты же не бросишь своего неотразимого ученика?       Плечи Нетейама едва заметно вздрагивают, выдавая сдавленный смех, который вырывается сам собой. Он поднимает голову, встречаясь с Аонунгом взглядом, и в этот самый момент всё вокруг будто окончательно растворяется, теряет значение, отступает куда-то на периферию сознания, оставляя только это ничтожно малое, но такое значимое расстояние между ними. Слишком маленькое, чтобы его игнорировать, чтобы делать вид, что его нет, и слишком большое, чтобы не хотеть сократить его до нуля.       Аонунг смотрит на него иначе. Мягче, глубже, с какой-то щемящей нежностью, которая проступает в расслабленных линиях его лица, в том, как подрагивают его ресницы, когда он моргает. И в этом взгляде действительно есть много всего, слишком много слоёв, оттенков и чувств, что трудно разобрать сразу. И Нетейам вдруг ловит себя на мысли, от которой перехватывает дыхание и сладко ноет где-то под ложечкой: он хотел бы утонуть в этом взгляде. Позволить ему накрыть себя полностью, с головой, как океан во время шторма, в котором уже не нужно бороться за то, чтобы держаться на поверхности, где можно просто отдаться течению и дышать водой, как воздухом.       И на мгновение, на одно короткое мгновение в его сознании возникает образ Талари. Её мягкие, заботливые руки, которые всегда найдут, чем помочь. Её искренний, открытый взгляд, в котором нет ни капли фальши или скрытых мотивов. Её удивительная, обволакивающая мягкость, которая никогда ничего не требовала взамен, лишь предлагала себя, как тихую гавань для уставшего путника. И вопрос, который он так долго и упорно отталкивал от себя, загонял поглубже, вдруг становится до безумия чётким и оглушительно громким, звуча в голове набатом: почему не она? Почему не тот путь, который был бы проще, понятнее, одобряемее и безопаснее во всех смыслах? Почему он выбирает бурю, когда ему предлагают покой?       Ответ приходит сразу, без малейших колебаний, вспыхивает в сознании ярче любой звезды на небе. Потому что он всегда был там, этот ответ, с самой первой искры. Просто Нетейам не позволял себе его принять, признать его право на существование, боялся даже смотреть в его сторону. И сейчас, сидя здесь, на этом холодном песке, среди призрачного голубого света океана, рядом с тем, кто одним своим присутствием перевернул всё его представление о мире и о том, что такое правильно, он больше не может притворяться, что не знает.       Тишина между ними сгущается до звона в ушах, и в этой звенящей пустоте голос Аонунга раздаётся снова, но теперь он другой. Тихий, хрипловатый шёпот, будто слова сами собой сорвались с его губ, минуя контроль разума.       — Ты невероятно выглядишь.       Он произносит это признание, и его зрачки расширяются, поглощая радужку, а взгляд становится совершенно беззащитным. Он не отрывается от лица Нетейама, изучая каждую чёрточку и тень, падающую от ресниц, каждую искру света, пойманную его глазами. Аонунг смотрит так, будто только что нашёл в нём смысл жизни, и сам напуган силой этого открытия.       Сердце Нетейама бьётся так громко и так быстро, что этот стук отдаётся в ушах, пульсирует в горле, в кончиках пальцев, которые он изо всех сил вжимает в песок. Мысли сталкиваются, накладываются друг на друга, вспыхивая яркими образами, обрывками воспоминаний, ощущениями, которые невозможно игнорировать, потому что они заполняют собой всё. И он вспоминает. Всё, что связывало их с самого первого дня их перемирия. Как Аонунг, заметив его измученное бессонницей лицо, помог ему, хотя мог этого не делать. Как он осторожно коснулся его, вытаскивая из омута паники и спас жизнь Кири, завоевав этим не просто благодарность, а что-то гораздо более глубокое, нерушимое доверие. Как нежно, с какой трепетной осторожностью он касался его лица, когда целовал в первый раз, прекрасно понимая, что его могут отвергнуть или осмеять, но всё равно рискнул. Как он встал перед Коро, своим собственным другом, и защищал его, Нетейама, сделав его своим приоритетом, не думая о последствиях для себя.       Нетейам никогда не чувствовал себя приоритетом. Ни в чьей жизни он не ощущал себя одной из самых важных фигур, тем, ради кого отодвинут всё остальное. Аонунг спас его, рискуя своей жизнью, когда они попали в ту западню. Он был рядом, когда Нетейам висел на волоске от смерти, теряя сознание, и именно его руки вернули его обратно.       И в этом стремительном, сбивчивом потоке воспоминаний, проносящихся перед внутренним взором за долю секунды, вдруг становится кристально ясно, что он уже давно сделал свой выбор. Просто боялся признать его самому себе, трусливо прятался за правильными мыслями о будущем и о том, что должен чувствовать.       Но он видел Аонунга. Видел по-настоящему.       Нетейам делает короткий, рваный вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и подаётся вперёд. Он сокращает расстояние между ними одним плавным, но решительным движением, словно это единственное правильное действие во всей вселенной. Его губы находят губы Аонунга в поцелуе, который начинается осторожно, почти неуверенно. В нём есть трепет, дрожь и оглушительная искренность, которая делает его настоящим.       Его пальцы с силой впиваются в влажный песок по обе стороны от бёдер Аонунга, и он чувствует, как мелкие песчинки забиваются под ногти, причиняя отрезвляющую боль. Он цепляется за эту реальность, пока всё внутри него переворачивается, рушится и строится заново. Аонунг на мгновение замирает, и Нетейам чувствует его тихий, удивлённый выдох прямо в свои губы. Но он не отстраняется, наоборот, его широкая и тёплая ладонь медленно поднимается, находит затылок Нетейама, и его пальцы осторожно перебирают косички, удерживая, но не сжимая, позволяя ему самому задать ритм и глубину.       Поцелуй постепенно углубляется, становится мягче и увереннее, теряет свою первоначальную неловкость. Их дыхание смешивается, сбивается, превращаясь в единый, рваный ритм, в котором исчезает всё лишнее, все страхи, все надо и правильно. Остаётся только это обжигающее, всепоглощающее ощущение близости, тёплой, даже горячей на фоне прохладного ночного воздуха, который, кажется, больше не касается их кожи.       Нетейам чувствует, как то чудовищное напряжение, которое он носил в себе так долго, начинает растворяться, уступая место чему-то более свободному. Он позволяет себе раскрыться в этом моменте полностью, чуть приоткрывая губы и принимая ответ, который следует сразу же, с той же глубиной и жадностью, с которой Аонунг смотрел на него всё это время.       Пальцы Аонунга скользят чуть выше, к макушке, захватывая больше тонких косичек, удерживая крепче, но в этом прикосновении нет ни капли давления или желания доминировать. Лишь нерушимая уверенность, как будто он даёт понять каждой клеточкой своего тела, что никуда не денется. И эта безмолвная клятва, оказывается сильнее любых слов, которые они могли бы сказать.       Волны тихо шумят где-то совсем рядом, их природные биолюминесцентные точки отражаются на коже друг друга, создавая собственное звёздное небо. И этот момент кажется бесконечным, вырванным из потока времени, будто сама Эйва'эвэнг решила на мгновение остановить своё вращение, позволяя им просто быть здесь и сейчас, без груза прошлого и без страха перед будущим, только с этим чистым ощущением, которое невозможно будет забыть, даже если они проживут тысячу жизней.       Они отрываются от губ друг друга лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и в этот короткий миг их взгляды встречаются, полные ошеломления и света, который теперь горел в них обоих. И, не желая ничего обсуждать, они целуются снова. Нетейам, опираясь на колени и ладони, прижимается ещё ближе, нависая над Аонунгом, и теперь тот оказывается в кольце его рук, расставленных по бокам от его тела и глубоко зарывшихся в песок.       Поцелуй становится глубже, отчаяннее, в нём появляется голод, который копился со времён пробуждения Нетейама от занимательного сна. Их языки встречаются сначала медленно, изучающе, пробуя на вкус, а затем всё более жадно, сплетаясь в незнакомом для них танце. Аонунг глухо стонет прямо в рот Нетейама, и этот звук, полный неприкрытого удовольствия и сдавшихся барьеров, пробирает до самых костей, отзывается сладкой дрожью внизу живота. Он не стыдится этого звука и не пытается его подавить, позволяя ему вырваться на свободу.       Его руки, до этого нежно удерживающие затылок, скользят вниз по чувствительной спине Нетейама, проходятся по выступающим лопаткам, по изгибу позвоночника, и с силой прижимают его к себе, так крепко, что между их разгорячёнными телами не остаётся ни миллиметра воздуха. Их грудные клетки соприкасаются, и сквозь тонкую кожу они чувствуют бешеный стук сердец друг друга, бьющихся в унисон. Их горячее, сбившееся дыхание смешивается в одно, и по телу Нетейама, от макушки до кончиков пальцев на ногах, разливается мощная волна тепла. Волна сладкой слабости, от которой подкашиваются руки, и такого острого, щемящего счастья, что хочется смеяться и плакать одновременно, не в силах вместить в себя всю эту бурю.       Он целует Аонунга так, будто боится, что это всё сон, прекрасное, невероятное наваждение, и он вот-вот исчезнет. Он целует его жадно, нежно, с неприкрытой, обжигающей страстью, вкладывая в каждое движение губ всё то, что не мог сказать словами. И Аонунг отвечает ему тем же, касается его крепче, глубже и отчаяннее, словно тоже наконец-то позволил себе упасть в эту пропасть. В этом поцелуе больше нет ни вопросов, ни сомнений, ни мыслей о том, что будет завтра. Только ответ, один на двоих. Только они двое и эта бескрайняя, наполненная светом и шумом волн ночь. Лишь это безумное, переполняющее через край чувство, от которого в груди разливается ослепительный свет, согревающий изнутри лучше любого костра.       Когда поцелуй наконец растворяется в их общем дыхании, медленно сходя на нет, Нетейам остаётся совсем близко. Он не спешит отстраняться, не размыкает кольца рук, всё ещё ощущая на своих губах тепло чужих губ, смешанное с прохладой и солью ночного воздуха. Его лоб почти касается лба Аонунга, и их дыхание всё ещё перемешано в крошечном пространстве между ними. В этом наполненном тишиной промежутке между движением и покоем он вдруг осознаёт с ослепительной ясностью, что больше не хочет прятаться. Ни за словами, ни за страхами, которые так долго держали его в стороне от самого себя и от своей собственной жизни.       Его голос, когда он решается заговорить, выходит ломким, но в этой пропитанной их дыханием тишине он звучит особенно ясно и чисто, лишённый всякой защиты, оставленный таким, какой он есть на самом деле. Уязвимым и сильным одновременно.       — Я… вижу тебя.       Тёплые слова повисают между ними, напоминая обещание. Но они не остаются без ответа, потому что Аонунг реагирует почти сразу, и его лицо озаряется. На нём расцветает яркая, широкая, совершенно открытая улыбка, какой Нетейам ещё никогда не видел. В ней нет ни грамма привычной насмешки, только что-то бесконечно искреннее и чистое в своей радости. И от вида этой улыбки у Нетейама на мгновение перехватывает дыхание, а сердце замирает, чтобы тут же забиться с новой, утроенной силой.       Аонунг наклоняется вперёд, сокращая те жалкие миллиметры, что ещё оставались между ними, и мягко, трепетно касается своим лбом лба Нетейама. Это прикосновение оказывается не менее сильным, интимным и важным, чем всё, что было до этого, потому что в нём нет ни капли желания доказать что-то или завладеть.       — Я вижу тебя, Нетейам, — выдыхает он, и его голос вибрирует где-то у самых губ. — Я…       Он не договаривает. Слова застревают в горле, словно вдруг оказываются слишком тесными и сложными для того океана, что он чувствует. И вместо них остаётся только его тёплое дыхание, касающееся кожи Нетейама, и это недосказанное, повисшее в воздухе «я» становится даже значимее, чем любое возможное продолжение.       Аонунг крепко, порывисто прижимает Нетейама к своей груди, и тот, словно у него разом кончились все силы, покорно устраивает свою голову на тёплой, солоноватой коже его плеча. Он прижимается щекой, чувствуя, как под ней размеренно и мощно бьётся чужое сердце, и его собственное тело, наконец-то, расслабляется, отпуская то невидимое напряжение, что держало его в тисках всё это время. Запах Аонунга, который манил его весь ужин, сейчас ударил в нос со всей силой. И Нетейам, зарываясь носом в изгиб его шеи, был совершенно, абсолютно уверен в том, что это его самая любимая часть в Аонунге.       Они остаются так на мгновение дольше, чем следовало бы. Крепко обнявшись, сплетясь руками и ногами, словно пытаясь врасти друг в друга, не желая разрывать эту тонкую, но невероятно прочную нить, которая наконец соединила их не только взглядами и прикосновениями, но чем-то гораздо более глубоким. И именно поэтому, поглощённые друг другом и этим новым, огромным миром, родившимся между ними, они не замечают, как где-то в стороне, там, где ярко и призывно мерцает свет от далёких маруи, замирает чужое присутствие. Тень, отделившаяся от темноты столбов и застывшая в немом, потрясённом наблюдении.