salt under the skin

      Нетейам, сам того не замечая, отпускает всё то напряжение, что держало его в стальном каркасе весь этот бесконечно долгий, пропитанный горечью и чужими взглядами вечер. Его тело, еще недавно бывшее сжатой пружиной, лишается прежней сдержанности мышца за мышцей, вздох за вздохом. Плечи, обычно расправленные до ломоты в лопатках, мягко оседают, голова, ставшая вдруг невозможно тяжелой, сама собой клонится вперед, и он проваливается в короткую дремоту, даже не успев осознать границу, за которой кончается явь и начинается этот ласковый полусон.       Он устраивается на груди Аонунга с бессознательной естественностью, с какой корни дерева оплетают камень. Его щека прижимается к теплой коже, слыша сквозь нее мерный, успокаивающий стук чужого сердца, и это место кажется ему сейчас самым естественным и безопасным во всей вселенной. Всей той вселенной, что еще утром была к нему так беспощадна.       Аонунг замирает, перестает дышать на несколько долгих секунд, боясь, что малейшее движение грудной клетки, малейший шорох воздуха в легких спугнет это хрупкое доверие, свалившееся на него как дар Великой Матери. Он совершенно не шевелится, лишь бы не нарушить этот момент и продлить его еще немного. Внутри него бушует ураган, но снаружи он абсолютно неподвижен, и только бирюзовые глаза, широко распахнутые в темноту, выдают всю глубину его потрясения.       Он решается на движение лишь спустя целую вечность. Осторожно, невероятно медленно, словно двигаясь сквозь толщу воды в полный штиль, Аонунг ложится спиной на песок. Одна рука придерживает Нетейама за талию, направляя, не давая скатиться, а вторая страхует затылок, чтобы тот не проснулся от резкой смены положения. Он подтягивает его на себя, укладывая так, чтобы лесному было удобнее и его дыханию ничего не мешало. Его руки, наконец, находят свое место: одна ложится на спину, чуть ниже лопаток, вторая обвивает плечи. Он обнимает его, удерживая, словно держит в ладонях что-то бесконечно ценное и невыразимо хрупкое, что можно безвозвратно потерять от одного неосторожного жеста или неверного вдоха.       Пальцы Аонунга начинают медленно, даже благоговейно скользить по косичкам Нетейама. Он перебирает их одну за другой: они были тугими, пахнущими солью и чем-то совершенно чужим для Аонунга, он подозревает, что это запах чего-то лесного. Меткайинец наматывает одну на указательный палец, смотрит, как она пружинит, отпускает и берется за следующую. Это простое, монотонное действие оказывается неожиданно завораживающим. В этом ритмичном повторении он пытается уложить в голове всё, что произошло за этот короткий, перевернувший весь его мир отрезок времени.       Он до сих пор не верит. Не может поверить. Тот самый Нетейам, колючий, правильный, гордый до скрежета зубов, который с такой холодной ясностью отстранялся и ставил между ними непроницаемую границу, первый сделал шаг. И сделал это так, будто всё было предрешено с того самого момента, как их взгляды впервые скрестились в маруи для молодёжи. От этого осознания внутри Аонунга поднимается что-то огромное, светлое и настолько сильное, что у него перехватывает дыхание. Ему хочется вскочить, закричать в лицо равнодушным звездам, выплеснуть наружу этот переполняющий его восторг, но он сдерживается из последних сил, потому что сейчас здесь, на его груди, тихо и доверчиво спит тот, ради кого это всё имеет смысл. Нарушить этот момент и разбить эту хрупкую тишину было бы настоящим кощунством.       Тепло чужого расслабленного и податливого тела ощущается особенно отчетливо на фоне прохладного ночного воздуха, остужающего разгоряченную кожу. Ровное дыхание Нетейама касается его ключицы, и в этом ритме есть нечто глубоко убаюкивающее: то, что заставляет бешеный стук его сердца постепенно успокаиваться, превращая яростную бурю в устойчивую уверенность. В какой-то момент Аонунг ловит себя на мысли, что ощущает себя самым везучим на'ви во всем мире, и эта мысль, далекая от привычной ему самоуверенности, не кажется ни капли преувеличением.       Легкое движение выводит его из этого блаженного оцепенения. Хвост Нетейама, который всегда выдавал его истинные чувства, едва заметно дергается, чиркнув кончиком по песку. Затем снова, чуть сильнее и осознаннее. Аонунг чувствует, как тело на его груди начинает постепенно оживать, наполняясь утраченной было осознанностью. Мышцы уже не такие мягкие, в них просыпается привычный контроль. И через мгновение Нетейам моргает, медленно поднимая голову с выражением сонного недоумения на лице, словно еще не до конца понимая, где заканчивается его сон и начинается эта реальность.       Аонунг приподнимается вместе с ним одним плавным движением, возвращаясь в сидячее положение. Он опирается на руки позади себя, намеренно давая Нетейаму пространство, позволяя отстраниться ровно настолько, насколько тот сам захочет. И наблюдает за ним с новой, еще непривычной мягкостью во взгляде, которая уже перестает быть чем-то редким и исключительным, постепенно становясь чем-то таким же естественным, как дыхание.       Нетейам улыбается уголком губ. И эта улыбка, еще немного сонная, растерянная и непривычно открытая, кажется Аонунгу невероятно настоящей. Лишенной всей привычной сдержанности, за которой лесной так умело прятал все, что чувствовал. От этого зрелища внутри Аонунга снова поднимается теплое, собственническое чувство, от которого невозможно и не хочется избавляться.       Когда Нетейам начинает осторожно отодвигаться, чтобы устроиться рядом на песке, возвращаясь к более привычной дистанции, Аонунг реагирует быстрее, чем успевает подумать. Его пальцы сжимают чужой локоть, притягивая обратно. В этом жесте есть толика капризной упрямости, абсолютно несвойственной будущему вождю, но сейчас он и не пытается ее скрыть.       Он хмурится, и в его голосе, обычно звучащем приказом или насмешкой, сейчас звенит едва уловимая просьба.       — Давай еще немного…       Слова почти растворяются в воздухе, когда Нетейам, поддавшись, оказывается ближе. Тот закатывает глаза, но эта улыбка, эта новая, теплая улыбка, не исчезает с его лица. Наоборот, становится шире, мягче, и он отвечает так же тихо, едва шевеля губами.       — Какие мы ненасытные.       Но, несмотря на эту легкую насмешку, он сам сокращает расстояние. Подается вперед и оставляет на губах Аонунга короткий, мягкий поцелуй, в котором больше нежности и обещания, чем страсти или голода, и этого оказывается более чем достаточно. Аонунг удовлетворенно хмыкает, чувствуя, как отпускает последнее напряжение, и наконец разжимает пальцы, позволяя Нетейаму подняться.       Нетейам встает на ноги, отряхивая с коленей и предплечий налипший влажный песок. Его лицо снова обретает собранное выражение, к которому он привык, но в самих движениях еще остается новая легкость, которой раньше не было. Словно он скинул с плеч невидимый груз.       Аонунг не спешит следовать за ним. Он остается сидеть, глядя на темную воду, в глубине которой всё еще мерцает и переливается призрачный голубой свет планктона. Мысли его на мгновение уносятся назад, в тот самый момент, когда он, замерев от ужаса, был уверен, что совершил непоправимую ошибку, сказал лишнее, позволил себе слишком много и разрушил всё, даже не успев построить. Теперь же эти воспоминания кажутся ему до ужаса смешными, наивными. Потому что Нетейам не просто принял это: он ответил. Ответил так, что не оставил ни единого сомнения, и в этом осознании есть нечто ошеломляющее, переворачивающее душу, потому что оно без следа сжигает все его прежние страхи, оставляя после себя только ясность.       Когда Нетейам, выпрямившись, протягивает ему раскрытую ладонь, чтобы помочь подняться, Аонунг на секунду задерживает на ней взгляд. Он прекрасно понимает, что не нуждается в помощи, но отказываться от этой лишней возможности снова прикоснуться к нему было бы непроходимой глупостью. Он тут же принимает руку, крепко сжимая ее своей ладонью. Ощущение чужого тепла мгновенно отзывается внутри волной тепла, и он поднимается на ноги одним слитным движением.       Теперь, стоя так близко, он может рассмотреть Нетейама внимательнее. Слабый румянец, едва заметный в слабом свечении природных точек, проступающий на скулах, делает его еще более притягательным, даже уязвимым. И это вызывает в Аонунге мощную волну желания защищать его от всего, что может причинить ему вред. От любого острого слова и любого косого взгляда. Это желание было настолько сильным, что ему казалось, будто он действительно способен противостоять чему угодно, даже самому Торук Макто, если бы это потребовалось.       Но этот момент, каким бы совершенным он ни был, не может длиться вечно. Реальность напоминает о себе холодным ветерком с океана и грузом невысказанных слов. Нетейам, немного помявшись, поднимает руку к затылку, неловко проводя по нему пальцами. Знакомый жест волнения, выдающий, что он собирается с мыслями. Его голос, когда он наконец говорит, звучит осторожно с ноткой извинения.       — Ты же понимаешь… что нам придется держать всё это в секрете?       Аонунг поджимает губы, чувствуя, как внутри все сжимается в протестующий узел. Его реакция слишком очевидна, чтобы ее можно было скрыть за маской безразличия. Ему не нравится эта мысль, она режет его изнутри, как осколок коралла. Мысль о том, что то, что для него уже успело стать центром всего, придется прятать в тени, замалчивать и делать вид, будто этого не существует. Но он понимает причины. Понимает, что иначе сейчас просто нельзя.       Он знает, как отреагирует его мать, знает ее крутой нрав и беспощадность ко всему, что угрожает устоям традиций. Знает, что ее мнение для отца значит слишком многое, чтобы его можно было просто проигнорировать. Аонунг не уверен, как на это посмотрят Джейк и Нейтири, учитывая, что его собственные родители наверняка будут против, но интуиция подсказывает, что тёплого приёма ждать не стоит и с той стороны. И потому, несмотря на яростное сопротивление, бурлящее в груди, он не спорит. Он просто молчит, сжимая челюсти, и это молчание красноречивее любых слов.       Нетейам, заметив его внутреннюю борьбу, аккуратно касается его рук. Теплые, тонкие пальцы ложатся на его сжатые кулаки, мягко разглаживая, успокаивая. И этого простого жеста оказывается достаточно, чтобы узел внутри немного ослаб. Аонунг сразу же отвечает, перехватывая его ладонь и переплетая их пальцы, удерживая это прикосновение, как якорь, который не дает мыслям унестись в темные воды страха и сомнений.       — Хотя бы до Икнимайи, хорошо? — добавляет Нетейам, и в его голосе звенит надежда на понимание.       Аонунг задумывается. Он взвешивает это условие, вертит его в голове. Икнимайя, обряд посвящения в воины, пройдёт скоро. Это не так уж долго и вполне выносимо. В итоге он кивает, принимая это условие с неохотой, но с твердой решимостью выдержать.       — Когда мы с тобой станем воинами, — говорит он, в его голосе прорезается упрямая уверенность, которая так бесила Нетейама раньше и которая теперь странно успокаивает. — Никто не сможет диктовать нам, с кем нам стоит быть.       Нетейам усмехается и слегка толкает его в грудь, разряжая внезапно сгустившуюся серьезность.       — Остынь, великий воин. Неужели прямо к Древу Душ поведешь меня сразу после Икнимайи?       Аонунг копирует его усмешку, стараясь не показать, насколько эта мысль ему на самом деле нравится и насколько глубоко она западает в самое сердце. Потому что, если Великая Мать действительно благословит их союз, если она увидит их вместе и не отторгнет, тогда ни один голос и ни одно мнение уже не будут иметь значения.       Они стояли друг напротив друга еще несколько бесконечно долгих, наполненных тишиной мгновений. Казалось, воздух между ними сгустился, стал плотным и осязаемым, давая возможность наконец осознать, что именно между ними произошло, и насколько это было настоящим, не похожим ни на что из их прошлой жизни. Волны накатывали на берег с успокаивающим шипением, звезды равнодушно мерцали над головой, а они всё стояли, разделенные одним шагом и одновременно связанные чем-то невидимым и очень прочным.       Нетейам первым отвел взгляд, поскольку ощущал с пугающей ясностью, как слишком многое читается сейчас в его глазах. Все те вещи, что он привык прятать за маской сдержанности, все те чувства, которым он даже названий не давал, сейчас поднялись к самой поверхности и грозили выплеснуться наружу. Это пугало его сильнее любой охоты и опасности, что могла поджидать их за рифами. Его предательский хвост, который никогда не умел врать, выдавая малейшие движения души, беспокойно ходил из стороны в сторону, рассекая прохладный ночной воздух. Аонунг смотрел на это движение немного завороженно, не в силах отвести взгляд. Он пытался запомнить каждую мелочь и едва уловимую реакцию, которую Нетейам позволял себе проявить рядом с ним: так, словно собирал драгоценные раковины на берегу, зная, что они еще долго будут питать его воспоминания.       Нетейам медленно повернулся к океану спиной к Аонунгу, подставляя лицо свежему бризу. Он глубоко вдохнул прохладный, соленый воздух, который будто очищал его мысли, вымывая из головы весь хаос и оставляя только кристальную ясность. И так же медленно выдохнул, позволяя напряжению покинуть тело волна за волной, хотя сердце всё равно продолжало биться слишком быстро, будто не желало возвращаться к своему привычному, спокойному ритму. Когда он снова посмотрел на Аонунга, в его взгляде уже не было растерянности, что преследовала его весь этот вечер. Вместо нее там разливалось нечто мягкое, теплое и обескураживающе искреннее. И Аонунг, захваченный врасплох этой открытостью, вдруг понял, что готов утонуть в этом взгляде без всякого сопротивления.       Ему хотелось касаться его снова и снова, без всякой причины. Просто потому, что теперь это было возможно.       Нетейам чуть наклонил голову в сторону далёких огней поселения, мягко намекая, что им пора возвращаться. Аонунг в ответ лишь тихо фыркнул и плавно закатил глаза, даже не пытаясь скрыть своего явного недовольства. Его губы чуть надулись сами собой, и это выражение лица было настолько комично несочетаемо со всей его привычной уверенностью и статусом, что Нетейам не удержался и тихо усмехнулся, чувствуя, как внутри снова поднимается это странное счастье, грозящее перелиться через край.       Он уже сделал шаг в сторону деревни, намереваясь идти, когда горячие пальцы Аонунга снова сомкнулись на его запястье, не позволяя ему уйти просто так.       — Сначала поцелуй меня, — сказал он с упрямым требованием в голосе.       Нетейам посмотрел на него с притворным вздохом, но улыбка, которую он даже не пытался спрятать, выдавала его с головой. Он вернулся на шаг ближе, сократив расстояние до минимума, и осторожно коснулся щеки Аонунга кончиками пальцев. Аонунг сразу почувствовал легкую дрожь в этом прикосновении и понял с облегчением, что лесной тоже волнуется.       Нетейам прикрыл глаза и мягко коснулся его губ своими. Прикосновение вышло легким, даже немного дразнящим. Аонунг едва успел позволить себе раскрыть губы навстречу, как всё уже закончилось. Он остался стоять с этим незавершенным движением, которое только сильнее разожгло его голод.       Он приподнял бровную дугу, всем своим видом выражая крайнюю степень неудовлетворения. А Нетейам, не скрываясь, улыбнулся открыто и даже дерзко, откровенно дразня его.       — Теперь мы можем идти? — тихо спросил он с таким невинным видом, будто ничего особенного и не произошло.       Аонунг лишь крепче сжал его руку и многозначительно покачал головой, даже не пытаясь скрыть свое упрямство.       — Нет. Ещё раз.       И вот тут Нетейам решил, что слишком легко сдаваться он не намерен. Довольно с него на сегодня роли хорошего и терпеливого учителя.       Пока Аонунг, довольный своей маленькой, но такой значимой победой, чуть наклонился вперёд, предвкушая момент, когда их губы наконец встретятся в более долгом поцелуе, Нетейам вдруг проделал нечто совершенно неожиданное. С природной гибкостью, которой обладают лишь лесные охотники, привыкшие лавировать между ветвями и уходить из-под удара в самый последний миг, он ловко вывернулся из его хватки. Это движение было отточенным, и в следующую секунду он уже отступил назад на несколько шагов, оставляя на утрамбованном отливом песке цепочку глубоких следов, в которые тут же начала просачиваться светящаяся вода.       Его глаза сияли неприкрытым весельем, а в уголках губ дрожала улыбка, которую он даже не пытался скрывать. Ночной океан отражался в его расширенных зрачках жидким серебром, сотни биолюминесцентных точек на его коже мерцали мягким светом в такт биению его сердца. Аонунг на мгновение просто застыл, парализованный этим зрелищем, засмотревшись на него так, будто пелена спала с его глаз, и он наконец разглядел всю его суть.       — Сначала догони, — легко бросил Нетейам через плечо.       После чего он резко развернулся на пятках и сорвался с места. Мелкий песок фонтаном разлетелся из-под его босых ног, хвост взметнулся в воздухе, изгибаясь и балансируя, помогая удерживать равновесие, а его косички, отяжелевшие от солёной воды, качнулись за спиной единой тёмной волной.       Аонунг ещё секунду стоял, поражённый тем, насколько живым и свободным выглядел Нетейам сейчас, без этого застывшего напряжения в плечах и привычной осторожности в каждом движении. Эта мысль кольнула его где-то глубоко внутри, но он не дал ей разрастись, вместо этого восторженно фыркая себе под нос и вскакивая на ноги. Он тут же рванул следом, чувствуя, как адреналин горячей волной приливает к мышцам.       — Ты недооцениваешь мою скорость, лесной! — проревел он в ночную темноту, и его голос эхом разнёсся над песчаным берегом.       В ответ ему раздался настолько искренний и чистый смех, что этот звук будто физически ударил Аонунга прямо в грудь, выбив из лёгких весь воздух. Он никогда раньше не слышал от него такого настоящего смеха, он и не подозревал, что Нетейам вообще способен так смеяться. И от этого внутри Аонунга, где-то под рёбрами, поднималось какое-то совершенно безрассудное и всепоглощающее счастье, от которого хотелось бежать ещё быстрее, прыгать выше и орать во всю глотку что-то бессвязное.       Они неслись вдоль самой кромки берега, оставляя за собой настоящий хаос из перекрещивающихся, путающихся следов на влажном песке. Холодная вода накатывала к их лодыжкам и тут же с вкрадчивым шипением отступала обратно, жадно забирая часть следов. Иногда Нетейам, следуя своей хаотичной логике леса, резко менял направление, закладывая крутые виражи так внезапно, что Аонунгу приходилось почти врезаться в него всем телом, чтобы от резкого торможения не потерять скорость и не рухнуть лицом в песок.       Иногда они сталкивались плечами, соприкасаясь разгорячённой бегом кожей, и тогда оба едва удерживались на ногах от душившего их смеха. В эти секунды их взгляды пересекались, и этого короткого контакта было достаточно, чтобы сердце пускалось вскачь с новой силой.       В один из таких моментов, когда Нетейам замешкался буквально на долю секунды, Аонунг всё-таки сумел окончательно схватить его за талию.       Это произошло внезапно, Нетейам как раз обернулся через плечо, и его мокрые косички хлестнули по воздуху, а на лице уже застыла дерзкая усмешка, предвещая очередную колкость, когда Аонунг сделал резкий рывок вперёд. Его мышцы, натренированные годами плавания, сработали безупречно, и в следующую секунду он уже врезался в него всем телом, крепко обхватывая руками поперёк живота, смыкая пальцы в замок где-то у него на прессе. Нетейам испуганно и радостно одновременно ахнул от неожиданности, а потом тут же рассмеялся снова, запрокинув голову назад, прямо на плечо Аонунга, и попытался вывернуться из чужих рук, брыкаясь и извиваясь.       — Попался! — с придыханием выдохнул Аонунг прямо ему в ухо, и его горячее дыхание защекотало влажную кожу.       Нетейам только яростно мотнул головой, всё ещё давясь смехом, и попытался выскользнуть вперёд, но Аонунг прижал его к себе ещё ближе, вжимая спиной в свою грудь, и на секунду едва не потерялся в ощущениях. Он даже не осознавал, насколько естественно и правильно ему сейчас держать Нетейама вот так, чувствовать под руками его сильное тело, слышать его сбитое дыхание и то, как чужая грудная клетка вздрагивает от смеха, вибрируя всем корпусом. Всё это было осязаемым подтверждением того, что Нетейам настоящий и он здесь, с ним.       На секунду они действительно замерли, пойманные в ловушку собственного импульса. Нетейам стоял, прижавшись спиной к его груди, слегка запрокинув голову назад, и его тонкие косички щекотали разгорячённую щеку Аонунга, оставляя на коже влажные дорожки. Океан шумел совсем рядом, накрывая берег светящимися волнами, и казалось, что весь мир затаил дыхание вместе с ними.       А потом Нетейам вдруг со всей дури наступил Аонунгу на ногу.       — Ай! Ты жульничаешь! — взвыл он, мгновенно ослабляя хватку и отскакивая на одной ноге.       — Я просто умнее! — парировал Нетейам уже в движении, снова улепётывая в темноту.       Пользуясь его секундной заминкой, Нетейам вывернулся из ослабших объятий и снова сорвался с места, взметая за собой целый фонтан светящихся брызг. Аонунг только возмущённо и абсолютно счастливо засмеялся ему вслед и, забыв о ноющей ноге, снова помчался за ним, сокращая расстояние размашистыми шагами.       Они то сближались почти вплотную, так что кончики пальцев касались мокрой спины, то снова разлетались в разные стороны, дразня друг друга. Иногда Аонунгу удавалось схватить Нетейама за локоть или за запястье, на одно головокружительное мгновение притянуть к себе, чувствуя чужой смех прямо у своего лица, но Нетейам снова ускользал, оставляя после себя только ощущение фантомного тепла под пальцами.       — Остановись хоть на секунду! — взмолился Аонунг, стараясь не отставать.       — Чтобы ты опять начал выпрашивать поцелуи?       — Я не выпрашиваю!       — Тогда почему звучишь так жалобно?       Аонунг только фыркнул, почти догоняя его снова, и Нетейам, обернувшись на бегу, тут же рассмеялся от увиденного ещё громче. Вид у Аонунга был совершенно ошалевший и растрёпанный. Его волосы окончательно растрепались от бега и ветра, несколько мокрых косичек выбились вперёд из прежде аккуратного пучка, широкая грудь тяжело и часто вздымалась, а сам он, с этим своим хищным оскалом и горящими глазами, выглядел одновременно грозным и совершенно по-глупому счастливым.       И это почему-то делало его невероятно, просто невозможно симпатичным. Нетейам понял это внезапно, и от этого осознания даже сбился с шага, запнувшись о собственную ногу.       Этого мига замешательства Аонунгу оказалось достаточно. В два гигантских скачка он снова поймал его, на этот раз крепче, без шанса на освобождение, обхватив руками за пояс и буквально приподняв над песком, отрывая его ноги от земли. Нетейам возмущённо и удивлённо вскрикнул сквозь смех и тут же начал отбиваться, молотя его по рукам и плечам, пытаясь сохранить остатки своего воинского достоинства.       — Поставь меня, сейчас же!       — Ни за что, — довольно пробурчал Аонунг ему в затылок.       — Аонунг!       — Слишком поздно, лесной. Теперь ты мой пленник, — объявил он с преувеличенной важностью.       — Ты просто ужасен.       — Зато красивый, — совершенно не растерялся он.       Нетейам фыркнул от смеха так громко, что едва не согнулся пополам прямо у него в руках, и Аонунг, глядя на это, окончательно потерял всякую способность думать нормально, взвешивать решения и строить планы на будущее. Потому что это было абсолютно невозможно выносить спокойно. Всё в Нетейаме сейчас, каждая его чёрточка, каждый звук и движение, казалось ему слишком хрупким и невероятно драгоценным, как сокровище, которое боишься разбить, но не можешь отпустить.       Нетейам всё-таки сумел снова вырваться, всячески изворачиваясь, но теперь уже не убегал далеко. Они кружили по берегу совсем рядом друг с другом, сталкивались плечами, цеплялись мокрыми руками, с хохотом толкали друг друга прямо в набегающую светящуюся воду и тут же с визгом отпрыгивали обратно, пока в какой-то момент оба окончательно не начали задыхаться от бега, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени.       Именно тогда Нетейам замедлился. Совсем немного, едва заметно, на какую-то крошечную долю секунды, но Аонунг, чьи инстинкты были заточены на малейшие изменения в поведении цели, сразу понял, что тот позволяет себя догнать.       Аонунг рванул вперёд из последних сил, вложив в этот рывок весь остаток своей энергии, и в следующую секунду просто сбил его с ног, не особо думая о последствиях и о том, что песок всё-таки не такой уж и мягкий. Они вместе рухнули на песок, подняв вокруг себя целое светящееся облако из миллиардов потревоженных планктонных песчинок, и Нетейам успел только рассмеяться снова, принимая удар спиной о влажную землю, прежде чем Аонунг оказался сверху, тяжело и победно дыша прямо ему в лицо. Он удерживал Нетейама за запястья, прижимая их к песку по обе стороны от его головы, и нависал над ним, заслоняя собой весь мир.       Они оба были полностью в песке, запыхавшиеся и счастливые настолько, что это ощущалось нереальным, будто всё происходило в хорошем сне. Песок забился в складки их набедренных повязок, в запутавшиеся волосы, прилип к разгорячённой коже, и в тусклом свете луны они светились, словно их осыпали звёздной пылью. Аонунг смотрел на него сверху вниз, и его взгляд был настолько влюблённым и обнажённым в своей нежности, что у Нетейама внутри всё сжималось в сладкий комок от этого всепоглощающего тёплого чувства, заполняющего каждую клеточку тела.       Он вдруг понял с предельной ясностью, что никогда ещё не чувствовал себя настолько свободным рядом с кем-то.       Сейчас он ощущал себя не сыном Торука Макто, не примером для подражания для младших братьев и сестёр, не идеальным воином, который не имеет права на ошибку. А просто собой. Глупым, смешным и уставшим Нетейамом, который может позволить себе бегать по берегу, кричать во всю глотку, жульничать, смеяться до колик в животе, обниматься, валяться в песке и целоваться под звёздами. Нетейамом, которого выбрали не за статус и не за имя, а просто так, за то, что он есть.       Аонунг медленно наклонился ближе, уже без прежней дразнящей наглости и хулиганского задора. Дыхание его всё ещё было рваным, но теперь в его движениях появилось столько трепетной осторожности, будто он до сих пор не мог поверить, что Нетейам действительно рядом с ним, под ним, смеётся и смотрит так же, как он сам.       Нетейам почувствовал, как кончик чужого носа едва уловимо касается его разгорячённой щеки, скользит вниз, к скуле, а тёплое, чуть солоноватое дыхание скользит по его коже, вызывая целую дорожку мурашек. Он прикрыл глаза всего на секунду, смакуя этот момент абсолютного покоя внутри грохочущего сердца, и выгнулся навстречу, пытаясь сократить то ничтожное расстояние, что ещё оставалось между их губами.       Аонунг сначала будто собирался ответить на поцелуй, но в последний момент передумал, меняя траекторию. Он мучительно медленно наклонился к его шее и прижался губами к горячей, пульсирующей коже. Нетейам почувствовал это прикосновение всем своим существом. Кожа под губами Аонунга была грубой и солоноватой на вкус, она слегка дрожала от напряжения, выдавая всё, что лесной не мог контролировать.       Его поцелуй был глубоким и неторопливым, будто он хотел запомнить, впитать в себя каждый миг этого прикосновения. Губы мягко вбирали в себя чувствительную кожу, язык медленно, тягуче скользил по вздувшейся жилке, оставляя за собой влажный след. Нетейам невольно выгнул шею, подставляясь ближе, открывая ему доступ, и прерывистый вздох сорвался с его губ. Дыхание Аонунга обжигало кожу, а его пальцы крепче сжали запястья, удерживая податливое тело под собой.       Он продолжал целовать, переходя от нежных касаний к более настойчивым, открытым поцелуям, в которых чувствовался весь накопившийся за эти дни голод. Язык кружил, ласкал, пробовал на вкус солоноватую от морской воды и песка кожу, а Нетейам отвечал бессознательными движениями, выгибаясь навстречу каждому прикосновению. Его дыхание стало глубже и чаще, грудь поднималась и опускалась в неровном ритме.       Через несколько секунд Нетейам резко выдохнул, зажмурился, а затем, не выдержав этой пытки, легко высвободил руки из ослабевшей хватки и всё же оттолкнул его, уперев ладони в чужую грудь, желая вернуть себе немного пространства.       Аонунг тут же отстранился, но его довольная улыбка никуда не делась. Наоборот, стала еще шире и нахальнее.       — Думаешь, только ты умеешь издеваться? — тихо сказал он, всё еще сидя рядом.       Нетейам закатил глаза, потирая шею. Его щеки горели, дыхание еще не восстановилось, а мысли путались.       — Достаточно ты поиздевался надо мной раньше, skxawng, — пробормотал он, пытаясь вернуть себе хоть каплю хладнокровия, но его голос прозвучал хрипло и совсем не сердито.       Аонунг на мгновение будто спотыкается на ровном месте от собственных мыслей, хотя ноги его уверенно находят опору на мягком, прохладном песке, который лениво проседает под каждым движением. Внутри у него неприятно сжимается нечто колючее, похожее на невидимую занозу под кожей. Слова Нетейама, брошенные вскользь и без настоящего упрека, звенят в голове как назойливое напоминание о том, каким он был раньше. И каким отчаянно, до дрожи в пальцах, не хочет быть сейчас рядом с ним. Рядом с тем, кто смотрит на него так, будто видит не только эти ошибки, но и что-то хорошее.       Он медленно выпрямляется во весь рост, отряхивая с плеч и боков прилипший влажный песок. Проводит ладонями по предплечьям, ребрам и бедрам, но песок упрямо остается в складках набедренной повязки и в тонких линиях на коже, будто тоже не хочет отпускать их из этого зыбкого состояния, в которое они оба каким-то непостижимым образом провалились с головой.       Нетейам поднимается следом, повторяя его движения почти синхронно. В этом простом жесте появляется что-то удивительно согласованное, будто их тела сами уже знают, как двигаться рядом друг с другом и как подстраиваться.       Они начинают идти обратно к поселению. Сначала чуть медленно, будто оба не спешат возвращаться туда, где снова придется быть обычными и нельзя будет вот так просто, без причины смотреть друг на друга и улыбаться. В этой неторопливости их шагов есть что-то невероятно упрямое, как будто каждый из них молча пытается украсть у этой ночи еще несколько лишних минут бесценной близости, которая появилась между ними так внезапно и теперь никак не хочет отпускать.       И всё же долго сохранять серьёзность у них, конечно, не получается. Уже через несколько шагов Аонунг, словно не выдержав собственного внутреннего напряжения и того неверия, что все это происходит наяву, слегка толкает Нетейама плечом. И когда тот сразу же отвечает таким же легким толчком в ответ, в груди у Аонунга становится невыразимо легче от осознания, насколько всё это просто и одновременно важно.       Они начинают переглядываться чаще с каждым шагом. Обмениваются короткими, мимолетными улыбками, которые всё равно получаются слишком теплыми и открытыми, чтобы быть просто дружескими. Несколько раз Аонунг, притворяясь, будто это выходит случайно, пытается подставить ногу или игриво толкнуть Нетейама в сторону набегающей волны. Нетейам реагирует мгновенно, уворачиваясь с беззаботной легкостью, которая когда-то бесила Аонунга до зубовного скрежета, а теперь почему-то вызывает только тихий смех и острое желание попробовать еще раз, просто чтобы снова увидеть этот молниеносный блеск в золотых глазах.       Песок мягко скрипит под их ногами, утопая в тишине. Ветер с океана доносит густой, солёный запах, который теперь кажется еще ярче и насыщеннее, чем обычно, пропитывая собой всё вокруг. Аонунг, поворачивая голову к Нетейаму и ловя его профиль на фоне звездного неба, вдруг вспоминает то, что давно вертелось на языке. И не находит лучшего момента, чем сейчас, когда между ними уже нет той тяжелой неловкости, что отравляла воздух раньше.       Он щурится, глядя на него с легкой насмешкой. Однако в голосе, когда он наконец задает вопрос, всё равно проскальзывает неподдельное любопытство.       — Так как же ты сумел обогнать меня? — казалось, Аонунг до сих пор не мог до конца смириться со своим поражением, переваривая его где-то глубоко внутри своего самолюбия. — На той гонке?       Нетейам тут же реагирует легким смехом, разлетающимся в ночном воздухе. От этого смеха у Аонунга внутри снова становится необычайно тепло, словно он глотнул горячего отвара. Нетейам пожимает плечами с таким выражением, которое яснее всяких слов дает понять: всю правду он рассказывать не собирается. Он точно не хотел сдавать Ротхо.       — Ты потратил столько времени на то, чтобы покрасоваться перед всеми, что даже Тук смогла бы тебя спокойно обогнать.       Аонунг моментально делает вид, что смертельно оскорблён до самой глубины души. Он картинно хватается за грудь, приоткрывает рот в притворном возмущении, хотя уголки его губ предательски дергаются вверх, ломая всю маску.       И в этом обмене легкими шутками и искрящихся поддразниваниях вдруг появляется что-то удивительно гармоничное. Как будто именно так всё и должно было быть с самого начала, без всей той глупой вражды и напряжения, без отчаянных попыток доказать что-то друг другу через грубую силу.       Когда они наконец добираются до поселения, воздух здесь уже другой. Он более теплый и неподвижный, насыщенный запахами сухой древесины, догорающих костров и мирного ночного дыхания маруи, которые крепко держатся на своих основаниях. Аонунг автоматически идёт впереди, ловко запрыгивая на знакомые до последних плетений платформы. Он движется бесшумно, как привык делать с детства, инстинктивно обходя скрипучие места. Нетейам следует за ним тенью, повторяя его движения с осторожностью, которая выдавала в нем того, кто начинает медленно становиться частью этого места.       Они стараются не шуметь и не задевать лишний раз натянутые веревки и опорные балки, чтобы не разбудить тех, кто уже спит. В этой глубокой тишине каждый звук кажется громче и значительнее. Каждый шаг отзывается легким эхом под сводами мостков. Аонунг вдруг ловит себя на том, что слушает не только окружающее, но и ровное дыхание Нетейама у себя за спиной. И от осознания его близости ему снова становится странно, до мурашек, спокойно.       Когда взгляд Нетейама скользит в сторону и задерживается на семейном маруи, где до сих пор, пробиваясь сквозь щели в плетении, горит мягкий оранжевый свет, в его груди что-то мягко откликается на эту картину. Аонунг замечает, как меняется его лицо, как в глазах появляется что-то задумчивое, теплое и немного грустное. И он моментально догадывается, о чем тот думает, даже не слыша ни слова.       И сам, неожиданно для себя, чувствует похожее. Потому что мысль о том, что их отцы сидят там вместе, говорят не как враги или чужие, а как союзники, разделившие один ужин, вдруг перестает казаться чем-то невероятным. В этой мысли появляется робкая надежда, которую он пока не решается разворачивать до конца, боясь спугнуть.       Нетейам, погруженный в свои мысли, подходит чуть ближе, чем раньше, почти касаясь плечом его плеча. Аонунг не отстраняется. Наоборот, он чуть замедляет шаг, позволяя этой тонкой границе сократиться еще на волосок.

***

      Когда они наконец оказываются внутри маруи, пространство встречает их глубокой тишиной. Вокруг слышится лишь редкое поскрипывание плетёных конструкций под ногами, да спокойное, размеренное дыхание уже уснувших меткайинцев, привычно устроившихся в своих гамаках и отдавшихся на волю океанской качки. Нетейам, едва переступив порог, тут же замедляется всем телом, инстинктивно подстраиваясь под эту убаюкивающую тишину. Он боится нарушить её даже самым незначительным движением. Его босые ноги ступают по полу с невероятной осторожностью, ловко обходя выступающие переплетения корней и скрипучие части пола, чтобы не задеть ничего и не выдать их позднего возвращения.       Аонунг, идущий следом в шаге позади, позволяет ему пройти вперёд без единого слова. Он задерживается у входа чуть дольше необходимого, пропуская Нетейама, и в этом жесте есть что-то новое, ещё не до конца осознанное им самим. Будто он теперь с незнакомым прежде трепетом следит за каждым движением лесного, словно тот стал кем-то невероятно важным, кого хочется оберегать даже в таких незначительных мелочах.       Нетейам, не оборачиваясь и чувствуя спиной его взгляд, подходит к своему гамаку. Он аккуратно расправляет плотное плетение, проводя ладонью по грубоватой ткани, словно проверяя, что его маленький островок безопасности не изменился за время его отсутствия. Только после этого он осторожно устраивается, позволяя уставшему телу наконец вытянуться во всю длину. С его губ срывается неслышный выдох облегчения, смешанного с усталостью. Но вместе с этим физическим расслаблением в него сразу же, как в открытую дверь, возвращается знакомое, неприятное ощущение беспокойства, поселившегося где-то под сердцем. Он едва заметно хмурится, и гримаса эта вызвана тем, что он уже знает, к чему всё идёт.       Желание уснуть быстро и без сновидений снова подталкивает его к тем самым травам, которые в последнее время стали слишком частым и удобным способом не сталкиваться с тем, что происходит у него внутри. От этого горького осознания ему становится только тяжелее, потому что его честная часть отчётливо понимает: он начинает зависеть от этого искусственного спокойствия. И это совсем не то, чего он хотел бы для себя.       Он уже почти закрывает глаза, пытаясь хотя бы сделать вид, что может уснуть сам, когда вдруг чувствует, как гамак едва заметно проседает в одну сторону, словно к его весу добавилась еще чья-то тяжесть. Ресницы, уже сомкнувшиеся было в притворном сне, вздрагивают и приоткрываются.       Он видит Аонунга. Тот устроился прямо на полу рядом с гамаком, на коленях, опираясь локтями о плетеный край. Его лицо оказывается совсем близко, и он смотрит прямо на Нетейама: с новым выражением, от которого внутри всё мягко переворачивается, делая кульбит. В этом взгляде горит бескрайняя нежность и искренний, неподдельный интерес. Словно он просто хочет убедиться, что с Нетейамом всё в порядке, прежде чем самому отойти ко сну.       Нетейам тихо усмехается одними уголками губ, пытаясь скрыть за этой легкой усмешкой то, как сильно его на самом деле задевает и пронимает до самой глубины этот открытый взгляд. Он едва слышно шепчет, чтобы не потревожить спящих:       — Иди спать.       Но Аонунг, конечно, даже не думает слушаться. Он устраивает голову на сложенные руки прямо на краю гамака, как будто это самое естественное место, и продолжает смотреть на него так, словно никуда не торопится и готов сидеть вот так до самого рассвета.       Нетейам вздыхает, признавая своё поражение, и переворачивается на бок, теперь уже лицом к нему, подложив руку под голову. В этом маленьком, казалось бы, незначительном движении кроется огромное доверие. Он сам того не замечая, позволяет Аонунгу остаться рядом чуть дольше, пускает его в свое личное пространство, которое прежде охранял так яростно. Между ними виснет тишина, но уже совсем другого рода, наполненная чем-то тёплым и незамутнённым. И в этой тишине Аонунг неожиданно медленно протягивает руку. Его пальцы движутся неуверенно и нерешительно, что совершенно ему несвойственно. Он касается кожи Нетейама с благоговейной осторожностью, проводит подушечками пальцев по светящимся биолюминесцентным точкам на его плече и руке, соединяя их в какие-то одному ему ведомые, необычные узоры. От этой неожиданной ласки по всему телу Нетейама бежит сладкая дрожь.       — Увидят же…       Он тихо предупреждает, но в его голосе нет настоящей строгости. Нетейам и сам прекрасно понимает, что двое других парней спят слишком крепко, чтобы обратить внимание на такую безмолвную сцену. Аонунг, едва слышно хмыкнув, отвечает ему таким же крадущимся шёпотом, нарочно растягивая слова, словно смакуя каждое мгновение этой тайны.       — Я всего лишь интересуюсь самочувствием своего… — он вдруг поднимает голову от сложенных рук и решительно приближается к лицу Нетейама, сокращая расстояние до минимума, — …друга.       И быстро, пока смысл его слов не дошел до конца, касается чужих губ своими. Прикосновение выходит лёгким, но в нём столько тепла и искренней радости, что у Нетейама перехватывает дыхание.       Возмущённая реакция следует незамедлительно, хотя в глубине этого наигранного возмущения легко угадывается настоящее смущение. Он тянется, чтобы оттолкнуть нахала, но Аонунг уже отстраняется сам, с грацией довольного сытого зверя. Его глаза блестят в полумраке, и он действительно считает свою маленькую, коварную победу вполне заслуженной.       Аонунг отступает к своему гамаку, всё еще сдерживая распирающую его улыбку, и с довольным выдохом устраивается там. Нетейам же, резко приподнявшись на локтях, быстро оглядывается на соседей, проверяя, не стали ли они невольными свидетелями этой дерзкой выходки. Его сердце колотится где-то у самого горла, но они остаются совершенно неподвижными. Их дыхание ровное, глубокое, и только мягкое биолюминесцентное свечение на коже мерно поднимается и опускается в такт, подтверждая, что они действительно ничего не заметили и не слышали.       Облегчение накатывает сразу же, тёплой волной смывая острый страх. Он медленно, всё ещё дрожа от пережитого напряжения, опускается обратно, снова устраиваясь в своём гамаке. Он старается унять участившееся дыхание, которое, кажется, совершенно не собирается приходить в норму, особенно когда он чувствует, как где-то рядом, в соседнем гамаке, Аонунг, уже полусонный, всё ещё пытается дотянуться до него кончиком своего хвоста. Эти вялые, сонные движения выходят неуклюжими и откровенно смешными, но в них вложено столько искреннего тепла и нежелания разрывать контакт, что Нетейам невольно замирает, прислушиваясь к каждому шороху. Он ждёт, пока, наконец, эти попытки не прекратятся, уступая место ровному дыханию, которое становится всё глубже и размереннее. И он понимает, что Аонунг заснул, так и не дотянувшись до него.       Тишина снова накрывает маруи своим плотным крылом. Нетейам закрывает глаза, надеясь, что сон придёт сам, что усталость наконец победит, и тело добровольно уступит ей, погружаясь в целительное забытье. Но вместо этого он чувствует только собственное сердце, которое бьётся слишком быстро и громко, будто отчаянно пытается догнать всё то невероятное, что произошло за этот долгий вечер. Оно не даёт ему просто отпустить это, расслабиться и уснуть.       Мысли не унимаются, роятся в голове, как потревоженный улей. Несмотря на чудовищную усталость, тело остается подозрительно напряженным, словно готовым вскочить в любой момент. И, поколебавшись всего мгновение, он всё же тянется к сонным травам, уже зная, что снова выберет этот лёгкий, но постыдный путь. Его пальцы сжимают знакомые, сухие листья, обещающие быстрый и пустой покой без сновидений. И где-то глубоко внутри, в самом сокровенном уголке его души, продолжает пульсировать горькая мысль: долго так продолжаться не может. Этот самообман должен однажды закончиться. Она остается с ним даже тогда, когда тепло от чужого поцелуя еще не остыло на его губах.

***

      Нетейам проснулся слишком резко, вырванный из липкой глубины сна так грубо, словно кто-то схватил его за шкирку и вышвырнул обратно в реальность. Сначала он даже не понял, что именно его разбудило, не смог ухватиться за ускользающий кончик этой мысли. Он только нахмурился, не размыкая век, и тяжело, всем телом перевернулся на другой бок, чувствуя, как в голове ворочается неприятная тяжесть, будто туда налили мутной речной воды. Сонные травы сделали своё дело, но сон этот оказался не из тех, что приносят отдых. До ужаса глубокий, вязкий и душный, он тянул его обратно всякий раз, когда сознание делало слабую попытку всплыть к поверхности.       Потом чужой хвост снова ударил его по голени, и этот шлепок эхом разнёсся по всей тишине маруи.       Нетейам медленно, с трудом разлепил веки, чувствуя, как они слипаются от остатков сна. Несколько долгих секунд он просто лежал совершенно неподвижно, глядя в выцветший от времени и солнца потолок маруи, на котором плясали редкие утренние блики, пробивающиеся сквозь щели в плетёных стенах. Его ещё вязкий мозг отчаянно пытался собрать воедино разрозненные фрагменты реальности, понять, где он находится и почему его сердце колотится так странно с самого пробуждения, словно он только что бежал стометровку.       А затем память обрушилась на него. Ночной берег, превращённый биолюминесценцией в нечто нереальное и сказочное. Цепочки их следов на мокром песке, которые сливались в одно целое. Их поцелуи, сперва робкие и неуверенные, а затем всё более глубокие, голодные и отчаянные, когда он сам уже не понимал, где заканчивается его дыхание и начинается дыхание Аонунга. Тёплые ладони Аонунга, которые так бережно и крепко держали его лицо, будто оно было самой большой драгоценностью в его жизни. Его непривычно мягкий голос, которым он произносил его имя так, словно пробовал его на вкус. И этот обнажённый взгляд, устремлённый на него сверху вниз, когда они рухнули в песок, от которого у Нетейама до сих пор перехватывало дыхание при одном только воспоминании.       Кончики ушей Нетейама тут же запылали, наливаясь жаром. Он почувствовал, как краска заливает его щёки и шею, и быстро зажмурился, прячась от дневного света, как от свидетеля его преступления. Он сдавленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, будто этот звук мог хоть как-то остановить этот неконтролируемый поток воспоминаний, что захлестнул его с головой.       Великолепно. Просто великолепно.       Раньше его собственный мозг мучил его тревогой, кошмарами и бесконечным прокручиванием воображаемых диалогов с разочарованным отцом. А теперь, в качестве особо изощрённого издевательства, он решил мучить его счастьем. Нескольких поцелуев, всего лишь нескольких жалких, пусть и самых потрясающих поцелуев в его жизни, оказалось достаточно, чтобы превратить вполне разумного и дисциплинированного охотника в это вот: в смущённое, краснеющее создание, неспособное спокойно смотреть в глаза другому парню и мечтательно улыбающееся в потолок ни свет ни заря.       Нетейам глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки и нацепить на лицо привычную маску спокойной невозмутимости, и осторожно, стараясь не скрипеть плетёными верёвками гамака, приподнял голову. И тут же, немедленно, наткнулся взглядом на Аонунга.       Тот всё ещё спал, разметавшись по своему ложу в позе, которая меньше всего напоминала позу будущего вождя клана. Его гамак за ночь окончательно перекосился на один бок и угрожающе провис, одна длинная нога вяло свисала вниз, почти касаясь пяткой пола, волосы растрепались, а рот был чуть приоткрыт, и с губ срывалось размеренное сопение. Но самое поразительное заключалось не в этом. Его тяжёлый хвост каким-то непостижимым образом, нарушая все законы здравого смысла, дотянулся через всё разделявшее их гамаки расстояние и теперь нагло, по-хозяйски лежал прямо поверх ноги Нетейама. Тёплая, гладкая кожа на кончике хвоста чуть подрагивала во сне, словно Аонунгу даже в отключке было жизненно необходимо чувствовать его рядом, ощущать его присутствие.       Нетейам замер и несколько долгих, наполненных тишиной секунд просто смотрел на него, не в силах отвести взгляд. А потом уголки его губ сами собой, без его на то воли, поползли вверх, и он невольно улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается глупое, совершенно бестолковое ощущение тепла.       Во сне Аонунг выглядел совершенно иначе, чем обычно. Он выглядел как юный, дурашливый парень, слишком уставший за полный событий и волнений день, чтобы сохранять привычную гордую осанку и вечное выражение насмешливого превосходства на лице. В нём не было сейчас ни капли той глуповатой харизмы, ни грамма броской, даже агрессивной красоты, которая так раздражала Нетейама поначалу. Только мягкость линий, беззащитность спящего на'ви и этот нелепо высунутый кончик хвоста, который упрямо не желал отпускать его ногу.       Нетейам, стараясь не дышать и двигаясь максимально осторожно, попытался убрать чужой хвост со своей ноги. Он аккуратно, двумя пальцами подцепил его за кончик, намереваясь просто переложить обратно на гамак. Но хвост, обладавший, видимо, собственным сознанием и весьма скверным характером, немедленно отреагировал, удобнее устраиваясь на чужой ноге.       Нетейам застыл, боясь пошевелиться, и затаил дыхание. Аонунг даже не пошевелился, только нахмурился во сне, и его губы тронула едва заметная гримаса недовольства, словно он почувствовал попытку побега и был категорически с ней не согласен. Он что-то неразборчиво и недовольно пробормотал себе под нос, и звук этот был таким по-детски обиженным, что Нетейам едва не поперхнулся воздухом.       Он прикусил губу изнутри, сжимая челюсти так, что заныли зубы, и изо всех сил стараясь не засмеяться в голос. Нетейам снова предпринял попытку к освобождению, на этот раз действуя ещё аккуратнее, медленно вытягивая ногу, и в этот самый неподходящий момент спящий меткайинец в дальнем углу маруи шумно перевернулся во сне на другой бок.       Нетейам замер так резко и испуганно, будто его застали за самым страшным преступлением. Его сердце рухнуло куда-то в пятки, а по спине пробежала ледяная струйка пота. К счастью, меткайинец всего лишь сонно почесал голое плечо, что-то промычал и снова затих, погрузившись в свой спокойный сон.       Нетейам медленно выдохнул, позволяя напряжённым мышцам немного расслабиться.       А потом услышал приглушённый смешок. Он резко повернул голову в сторону источника звука.       Аонунг уже не спал. Конечно, он не спал. Этот мерзавец лежал, уткнувшись лицом в сгиб своего локтя, чтобы приглушить звуки, и его широкие плечи едва заметно подрагивали от сдерживаемого смеха. А когда он чуть повернул голову и их взгляды встретились, Нетейам увидел, что его ещё заспанные глаза сияют откровенным озорством. Он смотрел на Нетейама с таким выражением, будто тот был самой лучшей утренней картиной, которую он когда-либо видел.       Нетейам уставился на него в ответ с таким искренним возмущением, будто Аонунг лично разрушил всю его размеренную жизнь.       — Ты не спал? — прошипел он одними губами, подавшись вперёд.       Аонунг лениво приоткрыл один глаз, и в нём заплясали искрящиеся чёртики.       — Я-то спал, пока кое-кто не начал тут воевать с моим хвостом, — сказал он низким, ещё сонным голосом, в котором сквозила непередаваемая ласка.       Нетейам, возмущённый такой наглостью до глубины души, тут же, забыв о всякой осторожности, попытался отпихнуть этот самый наглый хвост обратно его хозяину. Он ухватился за него рукой и пихнул в сторону гамака Аонунга, но тот, уже окончательно проснувшийся и вошедший во вкус игры, только довольно хмыкнул и специально дёрнул им снова, возвращая на место, поверх ноги Нетейама.       — Ты… бесстыжий, — пробормотал Нетейам, чувствуя, как его щёки снова заливает предательский жар.       — И ты всё равно меня поцеловал, — самодовольно парировал Аонунг шёпотом.       Нетейам панически подался вперёд, свесившись со своего гамака, и попытался заткнуть ему рот ладонью, прежде чем этот самоубийца скажет что-нибудь такое, что услышит вся маруи и что положит конец их тайне, едва успевшей начаться. Но Аонунг лишь тихо рассмеялся прямо в его тёплую ладонь, и его дыхание защекотало чувствительную кожу на пальцах.       И именно в этот самый момент полог маруи отдёрнулся и внутрь с грохотом ввалился Ло'ак. Он появился внезапно и шумно, как и всё, что он делал в жизни, мгновенно заполнив собой всё пространство.       — Нетейам! Отец сказал, чтобы ты…       Ло'ак резко, будто налетев на невидимую стену, замолчал прямо посреди фразы. Его челюсть слегка отвисла, а взгляд заметался между ними, пытаясь осознать и классифицировать увиденное.       Нетейам застыл, превратившись в соляной столб. Аонунг под ним тоже замер, его смех оборвался на самой высокой ноте. Потому что со стороны, глазами незаинтересованного, но шокированного наблюдателя, всё это выглядело до крайности подозрительно и необъяснимо. Нетейам почти полностью свесился со своего гамака, нависая над Аонунгом всем корпусом, одной рукой крепко зажимая ему рот, а другая его рука лежала на плече меткайинца, потому что он опирался на него, пытаясь не рухнуть. Их лица находились в считанных сантиметрах друг от друга, а наглый, чёртов хвост Аонунга, не обращая внимания на драматизм ситуации, всё ещё вальяжно лежал на ноге Нетейама самым что ни на есть компрометирующим образом.       Наступила мёртвая тишина, в которой было слышно только сонное сопение остальных обитателей маруи.       Ло'ак медленно прищурился, и в его глазах зажёгся огонёк мучительной работы мысли. Нетейам почувствовал, как его душа в буквальном смысле выходит из тела, медленно и печально воспаряя к плетёному потолку. Сейчас его брат сложит два плюс два, сделает правильный вывод, и тогда их тайна раскроется самым глупым и нелепым образом, какой только можно было вообразить.       — …Вы что, дерётесь? — наконец выдал Ло'ак с интонацией детектива, делающего сенсационное заявление.       Нетейам шокированно моргнул. Аонунг под его ладонью тоже моргнул, и Нетейам физически ощутил, как дрогнули его ресницы. Иногда, в самые критические моменты жизни, удивительная способность его младшего брата не видеть дальше собственного носа, действительно была величайшим благословением Великой Матери.       — Именно так, — моментально ответил Нетейам, и его голос прозвучал на удивление ровно.       Аонунг, быстро смекнув, что к чему, тут же с готовностью и энтузиазмом подхватил предложенную игру, и его голос из-под ладони Нетейама зазвучал приглушённо, но очень убедительно:       — Он напал на меня ни с того ни с сего!       — Потому что твой хвост, как обычно, лезет куда попало! — огрызнулся Нетейам, сжимая руку на его лице чуть сильнее, чем требовалось.       — Кто бы говорил, знаешь, — довольно промычал Аонунг, не оставляя последнее слово за ним даже в такой ситуации.       — Тихо вы оба, — возмущённо зашипел на них Ло'ак оглядываясь на мирно спящего меткайинца, который, к счастью, обладал завидным иммунитетом к постороннему шуму. — Вас слышно на всё поселение.       Нетейам наконец убрал руку от лица Аонунга, с большим запозданием осознав, насколько интимным был этот жест, и быстро отстранился обратно к своему гамаку, плюхаясь на спину и стараясь выглядеть максимально спокойным. Получалось у него, честно говоря, ужасно.       Потому что этот невозможный, счастливый Аонунг, продолжал смотреть на него через разделявшее их небольшое пространство, и на его губах играла невозможная улыбка, которую он, кажется, берёг только для него одного. И Нетейам, глядя на эту улыбку и чувствуя, как его сердце пропускает очередной глупый удар, уже начинал с ужасом понимать, что главная проблема их отношений, их секрета, заключалась вовсе не в родителях, не в возможном неодобрении Ронал или Джейка, и даже не в необходимости прятаться и скрываться. Главная проблема заключалась в том, что Аонунг был абсолютно счастлив. А счастливый, сияющий Аонунг становился совершенно невыносимым.       Ло'ак ещё какое-то время стоял посреди маруи и щурился попеременно то на Нетейама, то на Аонунга с таким выражением лица, словно пытался разгадать непостижимую загадку. Его глаза превратились в две цепкие щёлочки, а голова чуть наклонилась набок. Нетейам уже начинал чувствовать, как напряжение неприятно скручивается тугим узлом где-то глубоко под рёбрами, мешая дышать полной грудью. И виной тому был вовсе не Ло'ак с его невероятными мыслительными процессами.       Виной тому был Аонунг, который, вместо того чтобы вести себя как психически устойчивый на'ви, попавший в щекотливую ситуацию, продолжал смотреть на него с сияющим и совершенно беззащитным обожанием, будто у него напрочь отказал инстинкт самосохранения, а заодно и чувство базового стыда.       И хуже всего было то, что этот самоуверенный меткайинец абсолютно откровенно наслаждался происходящим. Он лежал в своём перекошенном гамаке с видом победителя, который только что завоевал самый лакомый трофей, и даже не пытался скрыть эту свою дурацкую, счастливую улыбку, от которой у Нетейама всё внутри переворачивалось и таяло одновременно.       — Ты чего так пялишься? — наконец не выдержал Ло'ак, чьё терпение, очевидно, лопнуло с громким треском, и он с возмущением ткнул указательным пальцем прямо в Аонунга.       Аонунг, не меняя своей вальяжной позы и наконец оторвав взгляд от Нетейама, лениво приподнял одну бровную дугу.       — А ты чего так пялишься? — парировал он тоном, не предвещающим ничего хорошего.       — Потому что ты странный, — заявил Ло'ак, скрещивая руки на груди и явно гордясь своим глубоким умозаключением.       — Я бы ещё поспорил с тем, кто здесь самый странный, знаешь ли, — протянул Аонунг с такой многозначительной интонацией, что Нетейаму захотелось провалиться сквозь плетёный пол маруи.       Нетейам очень громко закашлялся, подавившись собственным вдохом. В этом надрывном кашле явственно слышалось отчаянное предупреждение, явно показывающий, что ему категорически не нравится, куда стремительно сворачивает эта шуточная перепалка.       Ло'ак переводил озадаченный взгляд между ними с абсолютно потерянным выражением лица, и на его лбу пролегла глубокая складка, свидетельствующая о титанической, но безуспешной работе мысли. А потом его лицо вдруг озарилось, он резко хлопнул себя ладонью по бедру и воскликнул:       — Точно! Я же зачем пришёл! Отец просил передать, а я из-за вас совсем забыл.       Нетейам тут же, с неприкрытым облегчением, повернул голову к нему, радуясь смене темы.       — Что? Что он просил передать?       — Тебе нужно помочь Ротхо и Коро с сетями. Какие-то из них порвались ночью из-за сильного течения.       Нетейам, даже не думая отнекиваться или искать отговорки, сразу же кивнул. Помогать жителям Ава'атлу уже давно перестало быть для него обязанностью или способом выслужиться, став чем-то привычным. И даже мысль о необходимости провести всё утро бок о бок с угрюмым и вечно недовольным Коро, под его тяжёлым взглядом, не испортила ему настроение настолько сильно, как могла бы ещё пару дней назад.       — Хорошо, сейчас приду, — спокойно ответил он, а затем чуть прищурился, и в его глазах мелькнул огонёк подозрения. — А ты сам чем будешь заниматься?       Ло'ак, который до этого момента выглядел абсолютно расслабленным и довольным жизнью, вдруг подозрительно замялся, переступив с ноги на ногу и начав теребить ремень своей набедренной повязки.       Нетейам сразу это заметил, выхватив перемену в брате. Как, впрочем, и Аонунг, чьи глаза моментально хищно сузились.       Ло'ак поджал губы, и его щёки чуть потемнели от прилившей крови, а взгляд как-то слишком резко дёрнулся в сторону, уставившись на ничем не примечательную плетёную стену.       Аонунг очень медленно нахмурился, его язык тела явно предвещал бурю.       — Почему ты так выглядишь?       — Как? — с вызовом, но крайне неубедительно переспросил Ло’ак.       — Как идиот, который что-то скрывает, и у него это получается отвратительно, — безжалостно отчеканил Аонунг.       — Я ничего не скрываю! — воскликнул Ло'ак, но его голос предательски дрогнул.       — Ло'ак, — он прищурился ещё сильнее, и его голос упал до угрожающего рыка. — Ты идёшь к Цирее?       Ло'ак возмущённо открыл рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба, потом снова закрыл, не издав ни звука.       — У меня вообще-то сегодня много очень важных дел! — выпалил он, пятясь к выходу.       — Каких ещё дел? — наседал Аонунг.       — Очень важных!       — Связанных с моей сестрой?       — Не твоё дело, Аонунг!       И прежде чем Аонунг успел сказать хоть что-то ещё, вставить хоть одну угрозу или насмешку, Ло'ак резко развернулся на пятках, едва не врезавшись в косяк, и трусливо рванул к выходу из маруи, взметая за собой лёгкий ветерок.       — Много дел, я пошёл, всем пока!       — Стой, кому говорю!       Аонунг в ту же секунду соскочил со своего гамака с такой скоростью и резвостью, что плетёное ложе опасно и жалобно качнулось в сторону, грозя оборваться. Он одним мощным движением перемахнул через край, почти перелетел через плетёный пол и, чуть не снеся плечом входной полог, высунулся наружу вслед убегающему Ло'аку.       — Только посмей тронуть её хоть пальцем, лесной придурок! — проревел он в набирающее силу утро.       Снаружи, уже с приличного расстояния, тут же раздался возмущённый голос Ло'ака:       — ИДИ К ЧЁРТУ!       В следующую секунду в маруи воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая только одиноким скрипом всё ещё раскачивающегося гамака.       Аонунг, тяжело дыша от праведного гнева, медленно повернулся обратно в помещение и тут же наткнулся на абсолютно убийственный взгляд Тсу'века, одного из их соседей по маруи, которого они окончательно разбудили своим утренним ором. Меткайинец сидел в своём гамаке, прямой как палка, с лицом, выражавшим безграничную ненависть к миру, и смотрел на Аонунга так, будто прямо сейчас решал, кого именно придушить первым и с какой интенсивностью.       Аонунг несколько долгих, наполненных зловещей тишиной секунд смотрел на него, выдерживая этот убийственный взгляд, после чего невозмутимо усмехнулся, и на его лице не дрогнул ни один мускул раскаяния.       — Извини, Тсу'век, но ты разве не знаешь, что тебе и так давно пора вставать?       Тсу'век медленно закрыл глаза, и его веки сомкнулись с какой-то траурной безысходностью. Он очень глубоко вдохнул, и его широкая грудь раздулась, будто он мысленно считал до десяти, а может, и до ста, чтобы не совершить преступление, за которое его будут судить всем кланом.       — Когда-нибудь, Аонунг, — мрачно произнёс он, не открывая глаз, — я лично скормлю тебя акулам, и сделаю это с огромным удовольствием.       — Конечно-конечно, — легкомысленно бросил Аонунг.       Тсу'век закатил глаза к самому потолку с такой силой и выразительностью, что Нетейам, наблюдавший за этой сценой со стороны, едва удержался от того, чтобы не прыснуть от смеха. Меткайинец тяжело, напоминая старого дедулю, поднялся со своего гамака, что-то недовольно и неразборчиво бормоча себе под нос про ненормального будущего вождя, у которого нет ни стыда, ни совести, после чего наконец удалился наружу, явно решив, что это утро уже безнадёжно испорчено и его лимит терпения исчерпан до дна.       Как только его широкая спина исчезла за пологом, Аонунг снова перевёл взгляд на Нетейама и прислонился широким плечом к опорному столбу маруи. Он наблюдал за Нетейамом так внимательно, словно одним лишь взглядом мог запечатлеть каждое его движение в памяти. А Нетейам, то ли действительно не замечая этого пристального внимания, то ли искусно делая вид, что не замечает, чтобы не смущаться ещё больше, медленно подошёл к своей дорожной сумке, лежавшей в углу, и плавно опустился возле неё на колени, устраиваясь поудобнее.       Его косички невесомо скользнули по его плечам, когда он наклонился ниже, запуская руку глубоко внутрь сумки и перебирая вещи, спрятанные на самом дне. Ткань его набедренной повязки чуть сбилась на бок, и Аонунг невольно задержал взгляд на изгибе его спины, на плавном движении его хвоста, расслабленно покачивающегося из стороны в сторону за спиной, словно подводное растение в лёгком течении.       Наконец Нетейам вытащил из сумки небольшую раковину с плотно закрытой крышкой и, задумчиво покрутив её в длинных пальцах, уже хотел было открыть, подцепив крышку ногтём, как рядом с ним стремительно оказался Аонунг, опускаясь на корточки.       — Что это? — спросил он, слегка наклоняясь ближе и заглядывая в раковину, и его тёплое дыхание защекотало кожу на плече Нетейама.       Нетейам поднял на него спокойный взгляд и ответил:       — Мазь. Талари дала, чтобы следы быстрее заживали.       Аонунг едва заметно нахмурился, и в его глазах мелькнула какая-то тень, которое он тут же прогнал усилием воли. Он перевёл взгляд ниже, на голень Нетейама, где всё ещё виднелись неровные следы от щупалец тсиуна. За последние часы они стали заметно светлее, потеряв тот жуткий багровый оттенок, но всё равно выглядели неприятно, местами уходя под кожу расплывчатыми синеватыми полосами.       Аонунг прекрасно помнил, как эти раны выглядели там, в пещере, при дрожащем свете костра, как ледяное тело Нетейама дрожало от холода, пока он пытался удержать его в сознании. Даже сейчас, спустя столько времени, одно лишь воспоминание об этом вызывало внутри него холодное ощущение, будто океанская вода снова резко стала ледяной, проникая до костей.       Нетейам уже собирался самостоятельно открыть раковину, деловито подцепив крышку пальцем, когда Аонунг неожиданно протянул раскрытую ладонь.       — Давай я.       Нетейам тут же настороженно прищурился, и в его глазах заплясали искорки веселья.       — Я сам могу, — возразил он с толикой гордости.       — Вижу, что можешь, — невозмутимо ответил Аонунг, не убирая руки. — Но я всё равно сделаю лучше.       — Какой ты, оказывается, самоуверенный.       — Быть сыном Тса'хик всё-таки имеет свои преимущества. Поверь мне, я знаю толк в мазях.       Нетейам с тёплой усмешкой качнул головой, признавая своё поражение в этой маленькой перепалке, но раковину всё-таки отдал, вложив её в раскрытую ладонь Аонунга. Тот, не теряя ни секунды, тут же устроился прямо на полу возле его гамака, удобно усаживаясь напротив, скрестив ноги и подобрав хвост. Затем он двумя руками взял чужую ногу, обхватив её чуть выше щиколотки, и уложил её себе на бедро. Нетейам от этого неожиданного прикосновения заметно напрягся, его мышцы на секунду окаменели, хотя он и попытался скрыть эту мгновенную реакцию за привычной маской на лице.       Аонунг это, конечно же, заметил. И, будучи тем, кем он был, он совершенно бессовестно, с огромным внутренним удовольствием сделал вид, что ничего не заметил. Только кончики его губ едва заметно дрогнули в самодовольной улыбке.       Он медленно, стараясь не делать резких движений, открыл раковину, и по маруи разнёсся травянистый запах. Зачерпнув кончиками пальцев немного светлой, прохладной и полупрозрачной мази, он аккуратно, едва касаясь, приложил их к коже Нетейама на самом краю синеватого следа. Тот едва заметно вздрогнул, когда его тёплые подушечки пальцев с осторожным нажимом прошлись вдоль самого чувствительного следа на голени, осторожно распределяя мазь по воспалённой коже и втирая её мягкими, круговыми движениями.       — Ты сейчас прожжёшь во мне дыру своим взглядом, — пробормотал Нетейам, наблюдая за тем, как Аонунг сосредоточенно хмурится, низко склонив голову и уставившись на его голень.       — Я просто думаю, — отозвался Аонунг, не поднимая головы.       — Не знал, что ты умеешь это делать.       Аонунг тихо фыркнул себе под нос, и его тёплое дыхание пощекотало кожу Нетейама, отчего тот снова чуть вздрогнул.       — Тебе стоит меньше шутить над тем, кто в данный момент решает, сколько именно мази тебе нанести и насколько сильно её втирать.       — Угрожаешь мне?       — Всего лишь предупреждаю.       Нетейам снова едва слышно рассмеялся, и этот его мягкий смех тут же сделал что-то странное с Аонунгом. Где-то глубоко в груди, прямо в центре, стало так резко и так ошеломляюще тепло, что ему пришлось на несколько секунд отвлечься на рану, уткнуться взглядом в синеватые полосы, чтобы не начать глупо улыбаться во весь рот. Он продолжил с трепетным усердием размазывать прохладную мазь по следам, проводя пальцами вдоль напряжённых мышц голени, и с каждым кругом, прочерченным подушечками пальцев, Нетейам расслаблялся всё сильнее и заметнее, хоть и продолжал делать вид, будто совершенно спокоен и происходящее его никак не трогает.       На деле же он ощущал каждое прикосновение слишком отчётливо. Каждое движение его пальцев отдавалось где-то глубоко внутри приятной, тянущей дрожью.       Ему казалось ненормальным то, что обычная забота ощущается настолько… приятно.       Руки Аонунга были заметно крупнее его собственных, тёплые после сна и удивительно осторожные, будто он и правда до дрожи в руках боялся сделать ему больно. Нетейам опустил взгляд ниже, скользнув глазами по склонённой голове, и заметил, как внимательно Аонунг рассматривает его ногу и аккуратно проводит пальцами по самым тёмным следам, задерживаясь на них чуть дольше, чем на остальных, и едва заметно хмурится при этом.       И от этого простого наблюдения, у Нетейама внутри всё сжалось в сладкий комок. Он слишком привык заботиться о других, с самого детства привык быть тем, кто должен держаться, поддерживать, защищать младших, помогать родителям и никогда, ни при каких обстоятельствах не создавать проблем. Ему казалось неправильным и эгоистичным вот так сидеть и позволять кому-то заботиться о нём самом.       Аонунг вдруг поднял взгляд, и их глаза встретились.       Несколько долгих секунд никто из них не двигался. Нетейам сидел, чуть согнув одну ногу и опираясь рукой о край гамака, а Аонунг всё ещё рассеянно держал его за щиколотку, даже не осознавая, как интимно и собственнически выглядит этот жест. Взгляд у него был до абсурда мягкий, тёплый и такой внимательный, что Нетейаму стало физически невыносимо смотреть на него слишком долго, выдерживать этот зрительный контакт, не отводя глаз.       Он поспешно отвёл глаза в сторону, уставившись куда-то в плетёную стену, и смущённо пробормотал:       — Это всего лишь следы, Аонунг. Тебе не стоит так заморачиваться…       Аонунг тут же поднял на него глаза, и в этом резком взгляде было столько тяжёлых, невысказанных эмоций, что Нетейам невольно осёкся и замолчал на полуслове, забыв, что хотел сказать.       — Я чуть не… — с трудом выталкивая слова, проговорил Аонунг, и его голос дрогнул, сорвавшись на хрип. — Я ведь чуть не потерял тебя тогда…       Нетейам почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось от этой уязвимости в голосе того, кто всегда казался непоколебимым.       Аонунг отвёл взгляд в сторону, уставившись на свою руку, всё ещё лежавшую на его голени, будто сам не был уверен, стоит ли продолжать, но слова уже мучительно рвались наружу, переполняя его до краёв.       — Когда ты перестал двигаться под водой и обмяк, я правда подумал, что ты умер и я… опоздал.       Нетейам судорожно вдохнул, чувствуя, как воздух царапает горло. Он никогда не слышал, чтобы Аонунг говорил настолько тихо и беззащитно.       Аонунг сжал в пальцах край раковины так сильно, что побелели костяшки, и послышался лёгкий хруст.       — Ты не видел себя там, в той сырой пещере, — он нервно усмехнулся без единой капли веселья. — Ты был ледяным. Я думал… я правда думал, что ты ускользаешь, и я ничего не могу с этим поделать.       Нетейам, не в силах вымолвить ни слова, смотрел на него, и сердце в его груди начало биться медленнее и тяжелее, отсчитывая каждый удар с гулкой отчётливостью.       Он вдруг ярко представил себе всю эту картину глазами самого Аонунга. Как тот, напрягая все силы, тащил его безвольное тело через холодную воду, как не давал уйти на дно, как оставался рядом в той проклятой пещере и разводил костёр трясущимися руками, стараясь его отогреть, и как вслушивался в его слабое дыхание, боясь, что оно оборвётся в любую секунду.       Аонунг ведь действительно мог потерять его тогда. И мысль о той боли, которую он, должно быть, испытал, почему-то причиняла самому Нетейаму острую боль где-то под сердцем.       — Ты тогда не отходил от меня ни на секунду, я помню, — благоговейно сказал Нетейам, глядя на него.       Аонунг шумно фыркнул, и этот звук вышел слишком резким для такой тишины, будто он пытался скрыть за ним свою обнажённую уязвимость.       — Конечно не отходил. Ты был совершенно беспомощен.       — Очень трогательно, — протянул Нетейам, и уголки его губ дрогнули.       — Я старался.       Но улыбка, которую он попытался выдавить, вышла у него слабой.       Нетейам прекрасно видел, что тот всё ещё застрял где-то там, в воспоминаниях о пещере, и никак не может из них выбраться. Слишком сильно его это задело, глубже, чем он был готов признать.       Аонунг снова провёл пальцами по заживающим следам на его ноге, проследил самый длинный из них от щиколотки до колена, и на этот раз не убрал руку, оставив её лежать там тёплой ладонью.       — Мне было страшно, — признался он вдруг так тихо, что Нетейаму пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать. — По-настоящему страшно. Я никогда раньше такого не чувствовал.       Нетейам замер, поражённый до глубины души. Эти простые слова прозвучали настолько искренне и честно, что у него буквально перехватило дыхание.       Аонунг всегда казался таким, кто ничего не боится и ни перед чем не отступает. Сильный, упрямый, громкий, раздражающий, уверенный в себе до невозможности. Даже когда они ссорились и Аонунг выводил его из себя своими дурацкими издёвками, в нём всегда ощущалась какая-то несокрушимая уверенность в себе и в своей правоте. И сейчас этот же самый наглый Аонунг сидел перед ним на полу, сгорбившись, и спокойно признавался, что боялся за него до полусмерти.       Нетейам заворожённо опустил взгляд на их руки. На то, как пальцы Аонунга всё ещё осторожно удерживали его ногу, словно он даже сейчас проверял, что Нетейам действительно здесь, рядом с ним.       — Эй, — тихо позвал он.       Аонунг поднял голову, и их взгляды снова встретились.       Нетейам немного замялся, будто ему было невыразимо трудно произнести это вслух, а потом всё-таки сказал, глядя ему прямо в глаза:       — Спасибо тебе.       Аонунг часто заморгал, явно сбитый с толку и не ожидавший такого серьёзного тона.       — За мазь? — растерянно переспросил он.       Нетейам с теплотой фыркнул и качнул головой.       — За то, что не дал мне умереть тогда.       На этот раз Аонунг всё-таки улыбнулся по-настоящему, и эта широкая улыбка осветила всё его лицо, сделав его поразительно красивым.       — Я бы всё равно тебя вытащил, даже если бы мне пришлось тащить тебя на себе через весь океан до самого берега. Ты же знаешь это, правда?       — Звучит ужасно героически, — улыбнулся Нетейам.       — Я такой, да.       Нетейам закатил глаза к потолку, но улыбка всё равно дрогнула на его приоткрытых губах, не желая уходить.       Аонунг смотрел на эту улыбку так внимательно, словно она была самым драгоценным зрелищем во всём мире, которое он боялся упустить.       Потом он вдруг плавно подался чуть ближе вперёд, давая Нетейаму достаточно времени и пространства, чтобы отстраниться, если тот захочет. И, убедившись, что тот не двигается с места, он очень аккуратно, с закрытыми глазами коснулся лбом его колена, прижимаясь.       Казалось, что его тянуло к Нетейаму всем существом, каждой частичкой души, и он больше не мог и не хотел сопротивляться этому зову.       Нетейам почувствовал, как его дыхание застряло где-то в груди, споткнувшись о рёбра.       Аонунг прерывисто выдохнул, прикрыв глаза, и его ресницы задрожали.       — Я правда чуть с ума тогда не сошёл. Если бы ты знал, что со мной творилось…       Эти слова, произнесённые едва слышным голосом, упали между ними в наэлектризованный воздух, и Нетейам на какую-то долю секунды перестал дышать. Грудь сдавило изнутри огромным чувством, которое не описать никакими словами, известными небесным людям и на'ви. Сердце пропустило тяжёлый удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот пробьёт рёбра. Этот шёпот Аонунга, полный запредельной искренности, врезался в саму его душу, оставив в ней незаживающий след. Быть для кого-то не просто важным, а жизненно необходимым. Чувствовать эту липкую тень страха за свою жизнь. Осознавать, что твоя смерть могла разрушить другого на'ви до основания.       И именно в этот самый момент, глядя в эти глаза, полные мучительной нежности, Нетейам понял, что невозможно остаться равнодушным и не рухнуть в эту сияющую пропасть следом за ним, когда кто-то смотрит на тебя так, будто ты стал для него целым миром.       От этой обрушившейся на него истины Нетейаму вдруг стало невозможно жарко. Острое смущение накрыло его с головой, как штормовая волна, затапливая лёгкие и выбивая из-под ног остатки самообладания. Кончики его ушей запылали так, что, казалось, ими можно было поджигать сухой мох, а по шее и щекам пополз лихорадочный румянец. Ему до дрожи в мышцах потребовалось пространство, глоток прохладного воздуха, пока он не сделал или не сказал что-то, о чём потом будет жалеть. Нетейам испуганно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и одним нервным движением освободил свою ногу из тёплого плена чужих пальцев.       — Я… мне нужно идти, — пробормотал он непослушными губами, даже не понимая, что несёт.       Он неловко поднялся на ноги, чувствуя, как подкашиваются колени, и торопливо забрал раковину с мазью из ослабевших пальцев растерянного Аонунга, даже не посмев поднять на него взгляд. Быстро сунув её обратно в дорожную сумку, он отошёл на несколько шагов, на безопасное, по его мнению, расстояние, и замер посреди маруи, пытаясь унять бешеный стук собственного сердца. Он стоял спиной к Аонунгу, пытаясь вернуть дыхание в привычный ритм, но тело, предавшее его, всё ещё горело в тех точках, где только что лежали чужие пальцы.       Нетейам зажмурился на пару секунд, прогоняя наваждение, а затем, словно пытаясь стряхнуть с себя остатки сковавшего его напряжения и смущения, медленно и глубоко потянулся. Это было инстинктивное движение, попытка вернуть контроль над собственным телом. Его длинные руки поднялись высоко вверх, грациозно сплетаясь в замок над головой, и все его мышцы, до последней жилки, проступили под переливающейся биолюминесценцией кожей. Они красиво напряглись, перекатываясь друг под другом, как живые волны под нетронутой гладью океана. Его гибкий хвост, вторя этому движению, плавно качнулся в воздухе из стороны в сторону, помогая удерживать идеальное равновесие на одном месте, а аккуратные косички скользнули по его острым плечам и изящной спине, по которой прошла волна разогретых мышц. Солнечный свет, пробивающийся сквозь многочисленные щели в плетёных стенах маруи, поймал его в свой полог, ложась на тело мягкими, тёплыми золотистыми полосами и подчёркивая каждую крошечную точку сияния на его гладкой коже.       Аонунг, всё ещё сидевший на полу, не в силах отвести взгляд, смотрел на него снизу вверх. Он видел, как Нетейам залился краской, после чего сбежал, видел его трогательное смущение и то, как он пытается собраться. И сейчас, глядя на это грациозное, полное красоты движение, он почувствовал, как у него сразу же отключается способность здраво мыслить, а во рту становится сухо. Весь мир сузился до этого видения, залитого утренним солнцем. Его сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь с новой силой, и Аонунг почувствовал, как его хвост сам собой, непроизвольно, стучит по плетёному полу.       Нетейам выглядел не просто красивым. Он выглядел невероятным, невозможным, вышедшим из какой-то древней легенды о неземной красоте. И прежде чем его мозг успел хоть как-то вмешаться в происходящее, Аонунг уже поднялся с места и двинулся к нему, ведомый одним лишь желанием, сразу же протягивая руку, желая снова коснуться чужой кожи, ощутить её под своими пальцами и убедиться, что вчерашняя ночь не была каким-то жестоким, прекрасным сном, посланным ему в наказание или награду.       Но бдительный Нетейам тут же заметил это движение и быстро выставил раскрытые ладони вперёд, как защитный барьер, и отступил на один шаг назад, хоть в его глазах и не было злости.       — Нет, Аонунг, — шёпотом произнёс он, качнув головой. — Только не здесь.       Аонунг сразу остановился как вкопанный, и его ладонь, зависшая в воздухе в каком-то жалком сантиметре от чужого плеча, обессиленно опустилась вниз. Его уши жалобно опустились вниз, плечи чуть поникли, и на одно короткое мгновение он стал похож на огромного, обиженного ребёнка, у которого только что отобрали самое дорогое сокровище.       Нетейам почувствовал болезненный укол вины прямо в сердце, потому что ему самому, до дрожи в кончиках пальцев, хотелось этого ничуть не меньше. Хотелось забыть о предосторожностях, о чужих глазах и ушах, подойти ближе, снова почувствовать тяжесть и тепло чужих рук на своей талии, услышать этот довольный смех прямо рядом со своим лицом и утонуть в этом ощущении безопасности.       Но он был прав в своей осторожности. Если бы утром вместо шумного Ло'ака сюда зашёл кто-то более внимательный и менее занятый собственными любовными драмами, кто-то вроде всевидящей Ронал или даже проницательной Циреи, всё стало бы очевидно почти сразу. Их выдали бы эти взгляды, неловкие паузы и дурацкие улыбки, которые они не могли контролировать.       Они действительно были ужасны, просто катастрофически безнадёжны в попытках скрывать свои чувства, особенно Аонунг, у которого всё было написано на лице крупными буквами.       Нетейам смиренно вздохнул, принимая эту данность, и всё-таки сделал крошечный шаг вперёд, сокращая расстояние. Он осторожно коснулся напряжённого плеча Аонунга своей ладонью, чувствуя, как жар чужой кожи обжигает подушечки пальцев. Это прикосновение было мимолётным, но Аонунг, к его удивлению, тут же заметно расслабился, выдохнул задержанный в груди воздух, и его напряжённые мышцы под ладонью Нетейама стали мягче.       — Удачи с делами сегодня, — мягко произнёс Нетейам, убирая руку.       Аонунг всё ещё выглядел немного недовольным, будто весь мир лично против него совершил непростительную несправедливость, не позволив ему обнимать Нетейама прямо посреди общего маруи на глазах у всех, но всё же кивнул, сдаваясь.       — Тебе тоже, — пробормотал он немного ворчливо, после чего чуть тише, с искренней заботой, которую больше не хотел скрывать, добавил: — И не позволяй Коро действовать тебе на нервы.       Нетейам усмехнулся, отводя взгляд к выходу из маруи.       — Постараюсь.