Побег из Сеула, или Кудахтанье на рассвете

      Всеобщее веселье в реке постепенно стихло, сменившись умиротворённой усталостью. Мокрые, но сияющие, все выбирались на берег, похожие на счастливых, только что родившихся существ из глины и смеха. Намджун, всё ещё сжимавший в руке тот самый злополучный рычаг как трофей своей «победы» над техникой, выглядел самым счастливым. На его лице грязь смешалась с улыбкой облегчения. Именно в этот момент Саша, оглядев свою разношёрстную, вымокшую компанию, хлопнул в ладоши: — Так, народ! Раз уж мы все тут собрались и уже практически одной крови, — он кивнул на всеобщие запачканные одежды, — да ещё и у меня с Ирочкой сегодня юбилей — 25 лет, как мы вместе! Я на луг собирался, цветов ей нарвать. А теперь давайте всем миром стол накроем! У меня в погребе кое-что припасено, у Иры пироги, у тёти Ли молоко и сметана! Устроим пир на всю деревню! Идея была встречена одобрительным гулом. Деревня, всегда готовая к доброму поводу, мгновенно мобилизовалась. Мужики пошли помогать Саше доставать из погребов припасы. Женщины разбрелись по домам за скатертями, посудой и своими коронными блюдами. Намджун, Хосок и Чимин, ощутив прилив невероятного энтузиазма, бросились помогать всем сразу, вызывая добродушные ухмылки. В эту всеобщую суету, тихую и сонную, вышли Тэхён и Чонгук. Они стояли на крыльце своего скрипучего дома, щурясь на яркое солнце, и наблюдали за процессией мокрых, смеющихся людей, бредущих мимо их калитки. Картина была сюрреалистичной и бесконечно тёплой. — Кажется, мы проспали апокалипсис... или ренессанс, — хрипло произнёс Тэхён, зевая. — Судя по виду Намджун-хёна с куском железа в руках и по всеобщей грязи — и то, и другое, — улыбнулся Чонгук, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. Его взгляд скользнул по знакомым теперь лицам соседей, по улыбке Иры, которая шла под руку с Сашей, неся огромный, только что собранный букет луговых цветов. Их заметили. Крики приветствия, подмигивания, одобрительные кивки. Никакого давления, только простое: «Проснулись, сонь? А мы тут праздник замутили! Присоединяйтесь!» Стол, появившийся на лужайке у реки, был воплощением щедрости и смешения культур. Рядом с корейскими кимчи и ттокками стояли миски с драниками, сало с чесноком, квашеная капуста, парная ветчина от Саши и горы отварной картошки. В центре красовался испечённый Ирой огромный пирог, а тётя Ли, как полководец, командовала расстановкой кувшинов с парным молоком и сметаной. Атмосфера была настолько искренней и радостной, что ребята не могли удержаться. После того как все наелись и солнце начало клониться к закату, окрашивая всё в золотой цвет, Чимин не выдержал: — А давайте споём! Для наших... новых старых друзей! Идея была поддержана мгновенно. Они встали в круг, не как на сцене, а просто как компания. Зазвучали сначала что-то простое, душевное, а потом, подхваченные настроением, что-то из своего репертуара, но акапельно, без пафоса, просто для души. Голоса сливались в чистую, мощную гармонию, которая разносилась над рекой и лугами. И тут Тэхён заметил. Сначала это был просто взгляд. Молодой парень, сын соседей, лет двадцати, перестал перебирать струны своей гитары и замер, устремив глаза на Чонгука, который как раз брал высокую ноту. Взгляд был не пустым, а пристальным, будто он что-то вспоминал. Потом парень медленно перевёл глаза на Тэхёна, на его характерный профиль и манеру слегка прикрывать глаза, когда поёт тихо. Брови парня поползли вверх. Тэхён почувствовал знакомый, холодный укол тревоги под рёбрами. «Вот и всё», — мелькнуло в голове. «Сейчас начнётся...» Но ничего не началось. Парень лишь тихо тронул за локоть своего отца, крепкого мужчину с бородой, сидевшего рядом. Шёпот был едва слышен даже в паузе между куплетами: «Па... ты же их... по телевизору...». Отец, до этого с наслаждением слушавший музыку, пригляделся. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по лицам всех семерых, задержался на Хосоке, чей смех и манера двигаться были слишком уж уникальны, потом на Сокджине с его знаменитыми чертами. Мужчина не ахнул, не вскочил. Он просто очень медленно, осознанно кивнул — один раз, себе под нос. Не сыну, а как будто подтверждая собственную догадку. И в его глазах не было ажиотажа фаната, а было спокойное, почти профессиональное уважение ремесленника, узнавшего работу других мастеров. Это кивание стало сигналом. Пожилая женщина, сидевшая рядом с тётей Ли, вдруг её взгляд, острый, как у птицы, упал на Чимина, который в этот момент делал какое-то плавное, узнаваемое движение рукой, сопровождая песню. Женщина аккуратно наклонилась к тёте Ли. Её шёпот был подобен шелесту сухой травы: «Лиён Ли... Да ведь это ж те самые... из группы той. По телеку у моей внучки... Весь экран в них». Тётя Ли, не поворачивая головы, лишь скосила глаза на соседку. Ни тени удивления на её морщинистом лице не дрогнуло. Она фыркнула — коротко, сухо, как всегда — и махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Но в этом жесте не было раздражения. Была какая-то древняя, деревенская мудрость. — Знаю я, знаю, — пробурчала она так тихо, что услышали только самые близкие. — Ещё когда он корову доить полез, я походку в телевизоре вспомнила. У него, у младшего-то, спина, когда сосредоточен, особенная. Пусть поют. Какая разница, кто они там в городе? Здесь они наши малыши городские. И голоса-то у них, и правда, хорошие... живые. Этот тихий обмен, этот немой диалог взглядов и коротких фраз прокатился по краю общего веселья, как лёгкая рябь по воде. Его заметили ещё двое-трое: дед у дальнего конца стола прищурился, вспоминая, хозяйка лавки из соседней деревни тихо улыбнулась, поняв, почему же эти лица так смутно знакомы. Но никто не вскрикнул. Не потянулся за телефоном. Не стал тыкать пальцами и шептаться громко. Было тихое, почти благоговейное понимание. Они не просто узнали «звёзд». Они узнали их — этих конкретных парней, которые косили сено, боялись гусей и радовались парному молоку. И это знание было дороже любого автографа. Это была их общая, немножко тайная, деревенская правда. Потрясающий, немой акт уважения: они дали им побыть просто людьми до самого конца. Когда песни смолкли под аплодисменты и одобрительные, искренние возгласы «Браво!» и «На бис!», в воздухе повисла особенная тишина. Она была наполнена не ожиданием продолжения, а глубокой, общей благодарностью. И в этой тишине Тэхён сделал шаг вперёд. Его сердце билось часто, но не от страха разоблачения. Оно билось от переполнявшего его чувства — признательности, легчайшей грусти и какой-то новой, обретённой здесь уверенности. Он встретил взгляд того самого мужчины с бородой, тот едва заметно, по-свойски, подмигнул. «Всё в порядке. Мы поняли. Мы — свои». — Спасибо вам, — сказал Тэхён, и его голос, чуть хрипловатый от песен и эмоций, был чистым и слышным в наступившей тишине. Он не кричал. Он просто говорил. — За этот день. За этот стол. За то, что приняли нас... такими, какие мы есть здесь. Это... дороже всего. У нас... не часто бывают такие дни. Настоящие. И мы хотим вас отблагодарить. Саша, Ира, тётя Ли... Мы хотим пригласить вас на наш концерт. На самый ближайший. Как самых дорогих гостей. Вам не нужно будет ничего — мы обо всём позаботимся. В глазах приглашённых вспыхнул искренний восторг. Ира даже всплеснула руками. Но затем Саша, самый проницательный из них, кивнул, и его взгляд стал серьёзным: — Спасибо, парни. Это честь. И мы вашу тайну сохраним. Никто от нас слова не услышит. Мы тут все свои. — Он обвёл взглядом соседей, и те ответили утвердительными кивками. Это было больше, чем обещание. Это был обет. А потом Чонгук, обменявшись быстрым взглядом с Тэхёном, добавил: — И ещё... этот дом. Скрипучее царство. Мы... выкупим его у дяди Пака. Он уже согласен. Дом будет нашим. Нашим уголком. Чтобы иногда... просто приехать и послушать, как скрипят половицы. Эта новость была встречена тихим, но одобрительным гулом. Тётя Ли хмыкнула: «Ну, хоть руки приложите теперь к нему, раз хозяевами стали». Но в её глазах светилась неподдельная радость. Праздник длился до глубоких сумерек. Когда стали расходиться, Тэхён и Чонгук задержались в своём доме, собирая немногочисленные вещи. Предстоял отъезд. Возвращение в мир, где нельзя будет просто взять за руку, обнять у колодца, поцеловать, не оглядываясь на сотни невидимых глаз. Они молча складывали одежду, и это молчание было тяжёлым, насыщенным невысказанным. Перед самым выходом Чонгук взглянул на печь и замер. — Хён, — он ткнул пальцем в сторону печки. — Смотри. На боку печи, аккуратно прикреплённый ржавым гвоздиком, висел пожелтевший листок в клетку. Надпись была сделана от руки, чернила выцвели: Инструкция: 1. Вентиль воды за ковром в углу. 2. Для розжига: сначала щепа, потом полено. 3. Бак для горячей воды греется от задней стенки печи. Не перетапливать. Чонгук медленно обернулся к Тэхёну. Тот уже смотрел на него, и в его глазах читалась вина и нежность. — Тэхёни-хён... Как давно он тут висит? Тэхён вздохнул, подошёл и снял листок, бережно разглаживая сгибы. — Я нашёл его в первый же день, когда мы убирали. Он лежал на столе, под слоем пыли. Но тогда... — он посмотрел на Чонгука, — тогда мы были слишком заняты другими открытиями. Слишком счастливы, что справляемся сами. Я не хотел тебя... расстраивать. Показывать, что ответ был всё время перед носом. Чонгук долго смотрел на листок, потом на Тэхёна, и его лицо озарила медленная, грустная улыбка. — Всё равно мы нашли главное....печь и воду, и... всё остальное. — Он взял листок и аккуратно положил его в карман своей куртки. — Возьму с собой. На память. О том, что самые важные ответы иногда просто ждут, когда мы смахнём пыль. Они вышли из дома последними, заперли калитку на новый, блестящий замок, который им подарила тётя Ли . Машины уже ждали. Намджун, Сокджин, Юнги, Чимин, Хосок и мистер Ли — все были готовы к отъезду. Соседи стояли у своих домов, махали на прощание. Тётя Ли сунула им в руки ещё один свёрток с пирогами «на дорожку». Саша и Ира махали им сияя. Тэхён и Чонгук сели в машину. Они не смотрели друг на друга, но их мизинцы под сложенными на сиденье руками сплелись в тугой, невидимый узел. Моторы заурчали. Колонна тронулась, оставляя за собой облако пыли на проселочной дороге. В последний раз мелькнул в окне их скрипучий дом, крыльцо, и на коньке сарая — важный силуэт петуха, который, казалось, провожал их молчаливым, внимательным взглядом. Они ехали в город. В мир графиков, камер, правил и обещаний, данных Намджуну. В мир, где их любовь должна была снова надеть маску дружбы. Но в кармане у Чонгука лежал пожелтевший листок. А в кармане у Тэхёна — тёплый, деревянный оберег, который ему тайком сунула Ира: «От сглаза, сынок. И для возвращения». Они возвращались. Но теперь у них было место, куда можно было вернуться. Место, где всё начиналось со скрипа половиц и крика самурая на рассвете. И это знание согревало сильнее любой печки. КОНЕЦ.