End of beginning

Холод ступенек въелся в кости, но Майк почти не чувствовал ничего, кроме гула в голове. Слова Бориса кружились в сознании, задевая самые потаённые, болезненные места. Он сидел, обхватив колени, уставившись в темноту. Время снова потеряло смысл. Майк не знал, сколько прошло: час, два. Холод проник сквозь свитшот, превратив пальцы в сосульки. Он мог бы встать, уйти внутрь. Но что-то удерживало его на месте. Как будто, сойдя с этих ступеней, он окончательно признает свою слабость. Брюнет сидел так, уже почти окоченев, когда за спиной тихо скрипнула дверь. Майк не обернулся. Возможно, это Эл. Возможно, Джонатан. Ему было всё равно. Он лишь втянул голову в плечи, как черепаха, желая стать меньше, незаметнее, раствориться в ночи. Шаги были лёгкими, почти неслышными. Они остановились прямо за его спиной. Потом что-то тяжёлое и мягкое накинулось на его плечи, окутав холодное тело внезапным теплом. Это было одеяло. Потёртое, пахнущее стиральным порошком. Майк вздрогнул всем телом. Его пальцы судорожно вцепились в края ткани. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял голову. Уилл стоял на ступеньке выше, в пижамных штанах и футболке, босиком. Его лицо, освещённое тусклым светом фонаря, было бледным. Они смотрели друг на друга. Мир вокруг будто замер. Даже море стихло. — Ты замёрзнешь, — наконец тихо сказал Уилл. Его голос был хрипловатым ото сна. Майк попытался что-то ответить, но из горла вырвался лишь бессвязный хрип. Он закутался в одеяло, чувствуя, как дрожь начинает медленно отпускать его тело. — Я… — начал Майк и снова запнулся. Что он мог сказать? Спасибо? Это было бы смешно. Прости? Это было слишком мало и слишком поздно. Он просто сидел, смотря на Уилла, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Уилл не ушёл. Он медленно опустился на ступеньку рядом, сохраняя дистанцию, и тоже уставился в темноту, подтянув колени к груди. — Я не мог уснуть, — сказал он, как будто объясняя своё появление. Потом добавил, почти шёпотом: — И увидел тебя в окно. Майк кивнул, хотя Уилл этого не видел. В городе где-то далеко просигналила машина. — Я думал, ты уже спишь, — сказал Уилл. — Не спится. — Да. Понимаю. Они снова замолчали. Майк чувствовал тепло одеяла и холод ночного воздуха на лице. — Спасибо, — выдавил он наконец. — За одеяло. Уилл ничего не ответил. Прошло ещё несколько минут. — Завтра, наверное, снова будет жарко, — сказал Уилл, глядя на небо. — Калифорния. — Да. Не похоже на Хоукинс. — Нет. Совсем не похоже. Уилл сидел рядом, обхватив свои колени. Его босые ноги были бледными на фоне тёмного дерева ступеней. Майк закутался в одеяло сильнее, чувствуя, как тепло медленно возвращается к пальцам. — Там, на углу, пекарня открывается в пять, — сказал Уилл после паузы. — У них круассаны с шоколадом. Борис говорит, как в Париже. Хотя в Париже не был. Майк напрягся, вновь услышав это имя. Возможно, Уилл и не задумался, рассказывая это, но что-то больно кольнуло в груди.  — В Хоукинсе такого нет, — пробормотал Майк. — Только пережаренные пончики в кафе Гарри. — Помню, — уголок губ Уилла дрогнул. — Ты всегда просил посыпку с глазурью, а она вся прилипала к коробке. — А ты брал с джемом. — Потом всё липло. Ещё одна пауза, более тяжёлая. Воспоминания висели между ними хрупкими, почти невидимыми мостиками, и оба боялись на них наступить. Уилл вздохнул, выпрямил одну ногу, потом снова согнул. — Мама звонила сегодня. Спрашивала про тебя. Передаёт привет. — Передай ей спасибо. И… что я тоже передаю привет. — Передам. Они снова замолчали. Майк смотрел на профиль Уилла. На чуть вздёрнутый нос, на ресницы, отбрасывающие тени на скулы, на то, как волосы торчат в разные стороны. Он хотел запомнить это. Запомнить, как Уилл выглядит в три часа ночи. Майк открыл рот, и слова, отточенные за часы одиночества, сорвались с губ.  — Уилл, насчёт того, что я сказал... сделал... — Не надо, — мягко прервал его Уилл. — Но я должен объяснить, я был неправ, я... — Я не злюсь. — Уилл наконец повернул к нему лицо. — Правда. Я не злюсь на тебя. Я тоже был неправ. Майк почувствовал, как под одеялом снова похолодели руки. Эти слова не принесли облегчения. — Это хуже, — прошептал он себе под нос, но Уилл услышал. Он снова отвёл взгляд в темноту.  — Я много думал эти дни... — его голос был всё такой же тихий. — Ты был прав, мы больше не дети. Всё изменилось.  — Нет, Уилл, я глупость сказ... — Майк, — вновь прервал его Уилл. — Я тоже изменился. Сильно. Ты, наверное, не представляешь даже насколько. — Он обхватил колени покрепче, будто ему стало холодно. — Те дети, которые когда-то дружили... которые любили «Подземелье и драконы» больше всего на свете, которые верили, что лучшие приключения ждут за порогом... они остались в Хоукинсе. В прошлом. Майк почувствовал, как у него сжалось горло.  — Но мы же здесь. Уилл слабо улыбнулся, и это было самое грустное, что Майк видел в жизни. — Да. Но я не могу... не могу снова стать тем мальчиком с велосипедом, который ждал тебя у дома каждый день. Потому что я прошёл через вещи, после которых... после которых нельзя остаться прежним. И ты изменился. И мир изменился. Он замолчал, дав словам повиснуть в воздухе. — Мы можем сидеть здесь. Мы можем даже иногда говорить о прошлом. Но как прежде... — Уилл медленно, очень медленно покачал головой. — Как прежде не будет, Майк. Никогда. Глупо было цепляться за это. Я был глупым.  Майк уставился в темноту перед собой, но видел только расплывчатые пятна. Его мысли, такие ясные и полные раскаяния минуту назад, теперь метались в панике, как пойманные в ловушку птицы. Он хотел спорить, кричать, что Уилл не прав, что они могут всё исправить, вернуть. Но любое возражение казалось ребячеством на фоне этой взрослой, усталой печали. — Я… не знаю, что теперь делать, — вырвалось у него наконец сдавленным шёпотом. Он говорил не только об их дружбе. Он говорил обо всём: об Эл, о ссоре, о самом себе, который чувствовал себя потерянным и чужим в собственной жизни. — Я так запутался, Уилл. Он рискнул взглянуть на друга. Уилл не смотрел на него. — Я думал… если я извинюсь, если мы поговорим… всё встанет на свои места, — продолжал Майк, и голос его дрогнул от собственной наивности. Уилл тихо вздохнул. Это не был вздох раздражения. Скорее, вздох понимания. — Я тоже так думал. Долгое время. Ждал этого. — Он на мгновение закрыл глаза. — Но так ничего не работает. Майк почувствовал, как по его щеке скатывается предательская слеза. Он быстро смахнул её краем одеяла, но Уилл, должно быть, заметил. — Получается? Мы просто… становимся знакомыми? Которые изредка звонят и передают приветы через маму? — в его голосе прозвучала настоящая, детская обида. Уилл снова слабо улыбнулся, и в этот раз в улыбке мелькнул проблеск чего-то старого, родного. — Не знаю. Я не гадаю. Может быть. А может быть… — он снова уставился в ночь, — может быть, мы построим что-то новое. Не маленький форт у тебя в подвале. Может, просто… две крепости по соседству. Со своими историями, своими монстрами. Но с общим… — он махнул рукой в пространство между ними, — с общим полем между ними. Это было не то, чего хотел Майк. Он хотел волшебства. Хотел, чтобы слова «Я прощаю тебя» стёрли всё, как ластик. А Уилл предлагал ему архитектурный чертёж. Трезвый, взрослый, лишённый чуда. — Это звучит ужасно одиноко, — прошептал Майк. — Да, — просто согласился Уилл. — Одиноко... Никто не проронил больше ни слова. Они сидели, молчали неизвестно сколько. Каждый думал о своём, пока в один момент Уилл медленно не поднялся. Дерево ступенек под ним тихо скрипнуло. Он отряхнул пижамные штаны, хотя на них не было ничего. — Не сиди долго, — сказал он мягко. — Простудишься. Он постоял ещё мгновение, словно что-то решая, но так ничего и не добавил. Потом развернулся и пошёл к двери. Лёгкие, босые шаги удалялись. Скрип. Щелчок замка. Тишина. Майк остался один. Но теперь одиночество было другим. Как будто дверь закрылась не в дом, а в какую-то последнюю, едва уловимую надежду. Он сидел, закутанный в одеяло, которое всё ещё хранило тепло комнаты Уилла и запах его стирального порошка. Но это тепло больше не согревало. Оно лишь усиливало холод внутри. Тот самый холод, что теперь, казалось, поселился в костях навсегда. Уилл не злился. Он просто... отпустил. Отпустил их общее прошлое, отпустил попытки его вернуть. Он смотрел в будущее трезво, и в этом будущем они были не «Майк-и-Уилл», не неделимой гравитационной единицей детства, а двумя отдельными планетами, вращающимися на далёких орбитах, изредка обменивающимися сигналами. И самое ужасное было то, что Майк понимал: Уилл прав. Но что же тогда оставалось ему? Майк вдохнул запах соли и чужого города. Он медленно поднялся, укутываясь в одеяло плотнее. Толкнул дверь и шагнул в тёмный дом. Тишина и прохлада обняли его. Он прошёл мимо закрытой двери комнаты Уилла, не останавливаясь. Лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Гул в голове стих. Осталась лишь ясная, безжалостная тишина. Он закрыл глаза, но не для того, чтобы уснуть. Просто чтобы не видеть, как рассвет медленно и неумолимо начинает красить небо в чужие цвета. Сегодня будет дождливо. И всё будет по-другому. Навсегда.

***

Прошло три года. Три года, один месяц и четырнадцать дней. Майк считал не специально. Просто некоторые числа въедались в память. Он сидел за своим старым столом в подвале. Здесь пахло старыми книгами, бумагой и кофе. Много кофе. На столе, заваленном исписанными листами, стояла печатная машинка — подарок Нэнси на восемнадцатилетие. За окном Хоукинс готовился к зиме. Майк потянулся к кружке, сделал глоток холодного кофе, и его взгляд упал на открытку, прислонённую к машинке. Она была самодельной. На листе плотной бумаги акварелью был изображён вид с пирса на закат. Внизу чётким, узнаваемым почерком было написано:

«Мама передала, что ты интересовался моими выставками. Прилагаю доказательство, что не сижу без дела. Здесь, в Портленде, осень прекрасна. Надеюсь, у тебя там всё хорошо.

Уилл».

Ни «дорогой Майк», ни «с любовью». Просто «Уилл». Майк щёлкнул защёлкой деревянного ящика стола. Внутри, аккуратно сложенные в хронологическом порядке, лежали все открытки от Уилла. Их было немного — ровно семь за три года. Не считая той, что только что пополнила коллекцию. Он не перечитывал их. Не нужно было. Каждую он помнил наизусть: не только выведенные на них слова, но и оттенки акварели, лёгкую рябь на бумаге от кисти, едва уловимый запах, который она привезла с другого конца страны. Первая открытка пришла через девять месяцев после возвращения в Хоукинс. Простой вид на мост через реку, чёрно-белый. 

«Я переехал. Здесь сыро, но мне нравится. Всё хорошо. 

Уилл». 

Майк тогда неделю носил её в кармане куртки, пока углы не истрепались, а потом аккуратно поместил в ящик.  Вторая была с цветущей вишней.

«Весна здесь наступает раньше. Выставил одну работу в местном кафе. Ничего серьёзного. 

 Уилл». 

Майк в тот день долго смотрел на голые ветви за своим окном, представляя, как эти нежные розовые лепестки выглядят в Портленде. Он купил себе вишнёвый чай в специализированном магазине, который открылся в соседнем городке. Горчил, но он допил его до конца. Третья, четвёртая, пятая… Каждая — как тихий стук в дверь из параллельной вселенной. «Нашёл старую книжную лавку, ты бы оценил», «Джонатан женился. Скоро буду дядей. Странно, да?». И Майк писал в ответ. О новой крыше у школы. О том, что миссис Хендерсон наконец-то завела кота. Безопасные, нейтральные слова. Он аккуратно хранил все открытки. Не из сентиментальности, нет. Скорее, как доказательство. Доказательство того, что Уилл существует. Что он живёт, дышит, творит, любит где-то там, за пределами Хоукинса, за пределами той тёмной воронки их общего прошлого. Эти открытки были маяками на другом берегу. Майк не хотел плыть к ним. Ему было достаточно знать, что огни горят. Ящик закрылся с тихим щелчком. Пальцы вновь ощутили под собой шершавость клавиатуры печатной машинки. Историю нужно продолжить.  Он начал писать почти год назад. Сначала это были обрывки, неуклюжие диалоги, смутные описания персонажей, которые были странно знакомы. Потом из хаоса стали проявляться сюжеты. Он писал о любви, которая могла бы быть. Если бы один из персонажей был смелее. Если бы один из них был мудрее. Если бы мир был добрее, а время медленнее. Он дописал последнее предложение, откинулся на стуле и закрыл глаза. Внутри была знакомая пустота. Он научился с ней жить. Эта пустота стала его рабочим материалом. На лестнице скрипнула ступенька. — Майк? — голос Холли. — Ужин готов. И… тебе письмо. Он поднялся наверх. На кухне пахло запеканкой, которую их мать готовила по воскресеньям ещё с тех пор, как он себя помнил. Холли протянула ему конверт. От Эл. Он взял конверт, почувствовав под пальцами плотную бумагу. Не вскрывая, отнёс в свою комнату. Он положил письмо на стол рядом с растущей стопкой других писем. Их расставание не было громким. Эл поняла Майка — его смелая, умная, чувственная Эл. Она была прекрасной. Он мысленно повторял это слово, как мантру, пока девушка говорила о колледже, о новых друзьях, о психологе, который помог ей понять её ценность. Прекрасной в своей новой уверенности. Она строила себя заново — не как супергероиню Эл, а как Джейн. Просто Джейн.  Она была умной. Умной настолько, что поняла его раньше, чем он понял сам себя. Она была сильной. Сильнее, чем когда сражалась с монстрами из Изнанки. Она была удивительной. И он говорил ей это в тот последний разговор. Голос его дрогнул, но слова были чистыми, как и те слёзы, которые он наконец-то позволил себе пролить. Они не сказали «прощай». Они остались друзьями, хоть на это и потребовалось время. Не теми, кто болтает каждый день, а теми, чья связь тоньше и прочнее.  Последнее письмо от неё, которое он вскрыл, заканчивалось словами:

«Я встречаюсь с парнем. Он добрый. Смеётся над моими шутками. Я думаю, ты бы его одобрил. Надеюсь, что и ты найдёшь то, что ищешь, Майк».

Брюнет тогда долго сидел с этим листком в руках. Он чувствовал благодарность. Она освободила его. От долга. От необходимости быть тем, кем он больше не был. Спустившись на кухню, он сел за стол. За ужином отец говорил о работе, мать — о предстоящих праздниках. Хоукинс жил своей обычной, размеренной жизнью. Майк слушал, кивал. Он стал частью этого пейзажа. Тихий парень, который работает в местной библиотеке на полставки и что-то пишет по ночам. После ужина он надел куртку и вышел на улицу. Воздух был холодным. Майк направился к озеру. Лёд уже схватился у берегов, но середина ещё была тёмной, бездонной гладью, отражающей свинцовое небо. Он думал об Уилле. Точнее, не думал — образ всплывал сам, без спроса, как эти назойливые рекламы в телевизоре. Он знал о нём. Не много, но достаточно. От Джойс, от Эл. Уилл сделал каминг-аут. Сначала семье, потом друзьям. Он вместе с Борисом переехал в Портленд. Уилл учился в художественной академии, его работы начали принимать на небольшие выставки. Борис… Борис где-то работал, что-то изучал. Майк не вдавался в детали. Ему было достаточно знать, что Уилл счастлив. Темнело. Он повернулся спиной к озеру и пошёл обратно в город. Фонари уже зажглись, отбрасывая жёлтые круги на снег. Из бара доносился смех.  Оказавшись дома, поднялся наверх, в свою комнату. Лёг в кровать и смотрел в потолок, по которому ползали отсветы фар проезжающих машин. Завтра он пойдёт на работу в библиотеку. Будет расставлять книги по полкам, отвечать на вопросы редких посетителей, дышать пыльным, сладким запахом старой бумаги. Вечером, возможно, сходит выпить кофе с Лукасом или Дастином, если они будут в городе. Они поговорят о старом, посмеются над глупостями. И он будет смеяться вместе с ними, чувствуя лёгкую, привычную грусть ностальгии. А потом он вернётся сюда. В этот дом. В эту тишину. И снова сядет за машинку. Чтобы написать ещё одну историю. Ещё один конец. Ещё одно надгробие для чувства, которое опоздало родиться. Он закрыл глаза. За окном Хоукинс спал под первым по-настоящему зимним снегом, который беззвучно хоронил под собой остатки осени. The end

***

Предисловие 

Иногда любовь совсем не история счастливого конца. Иногда это история, которую мы написали слишком поздно. На чистых листах, которые никогда не увидят тех, кому они предназначены. И, может быть, в этом есть свой смысл. Потому что некоторой любви не суждено случаться. Она должна оставаться красивой, невозможной, вечно живой в мире, где мы были смелее, чем в реальности. Где мы сказали «я люблю тебя» вовремя. Где мы не испугались. Где мы выбрали друг друга. И, может быть, этого достаточно. Тихое, одинокое, бескорыстное признание: «Да, ты был. И это изменило всё. И этого достаточно»

«Начало конца» автор М. Уилер