End of beginning

Стук собственного сердца заглушал все остальные звуки. Он бежал. Ноги сами несли его по знакомой дороге назад, к дому. Что с ним? Что это? Ревность? Да, но не та, что прежде. Она разбивала вдребезги всё, что он о себе знал. Он влетел в прихожую, хлопнув дверью так, что стеклянная вставка затряслась. В ушах звенело. Деньги… сливки… Эл. Чёрт, Эл. — Майк? — её голос донёсся с кухни. — Всё в порядке? Он не мог смотреть ей в глаза. Не сейчас. Не с этой картинкой в голове. Он рванул наверх, перепрыгивая через две ступеньки лестницы за раз, хватая ртом воздух. — Майк! — Эл вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. — Ты принёс сливки? Он остановился на полпути, спиной к ней, сжимая перила до побеления костяшек. Её голос, такой родной и такой чужой сейчас, вонзался в него, как сотни тысяч игл. В нём было слишком много всего, начиная от паники, стыда, ярости на себя и на ситуацию в целом, заканчивая этим невыносимым комом в горле. И он, не оборачиваясь, выпалил сорвавшимся голосом: — Отстань! Просто… отстань на минутку, ладно?! Тишина, повисшая сзади, была пугающей. Майк почувствовал, как по спине пробежал холодок осознания. Что он наделал. Брюнет медленно обернулся. Эл стояла внизу, неподвижно. Полотенце безвольно повисло в руке. На её лице не было ни злости, ни обиды. Она была похожа на ребёнка, которого неожиданно ударили. А потом медленно её губы дрогнули. «Нет, нет, нет, — забилась паническая мысль у Майка. — Не смотри так. Не надо так смотреть». — Я… — его голос сломался. Он спустился на одну ступеньку, потом на другую, движения были деревянными. — Эл. Прости. Я не это… Я не хотел… Брюнет стоял теперь на одной ступеньке выше неё, глядя сверху вниз в её раненые глаза. Комок в горле разросся до невыносимых размеров. — Прости, — выдохнул он ещё раз, и это слово прозвучало жалко и бесполезно. — Это не на тебя. Это… со мной… Я… Чёрт, просто прости. Майк хотел объяснить. Хотел вывалить весь этот кошмар, чтобы она — сильная, удивительная Эл — помогла ему разобраться. Но как сказать? «Я увидел, как Уилл целуется с Борисом, и понял, что хочу целовать его сам, и теперь я ничего не понимаю и мне страшно»?  Это было невозможно. Он видел, как её губы сжались в тонкую белую линию, как пальцы выпустили полотенце и оно бесшумно упало на пол. — Майк, — сказала она, и её голос дрогнул, — что происходит с тобой? С нами? Он открыл рот, но ничего не смог сказать. Действительно, что происходит? Если бы он знал ответы. — Я не знаю, — честно выдавил он. — Я не понимаю, что со мной. Это была правда, но она прозвучала как самая настоящая ложь. — Не понимаешь, — повторила она без интонации. Она медленно наклонилась, подняла полотенце, аккуратно сложила его. — Ты не понимаешь, почему кричишь на меня. Ты не понимаешь, почему ведёшь себя так, будто я тебе враг. Ты не понимаешь, почему твой взгляд всё время ускользает куда-то мимо меня. — Эл, пожалуйста... — Нет, Майк. — Она подняла на него глаза. В них не было слёз. — Мне надоело. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Надоело ждать, когда ты наконец очнёшься. Надоело притворяться, что у нас всё хорошо. Надоело. Девушка сделала шаг назад, к кухне, словно создавая между ними ещё большее расстояние. Майк спустился на последнюю ступеньку, протянул к ней руку, но она не сделала шага навстречу. Её руки были крепко сжаты на груди, будто она держала себя за плечи, чтобы не развалиться. — Эл... Не надо, пожалуйста, — прошептал он.  — Я люблю тебя, — сказала Эл, и он вздрогнул. — Но одной только моей любви недостаточно. Её недостаточно, чтобы залатать все эти дыры. Её недостаточно, чтобы я перестала постоянно чувствовать себя одинокой рядом с тобой. Она отвернулась, посмотрела в сторону тёмного коридора, где светился жёлтый квадрат кухни. — Ты не принёс сливок, — констатировала она сухо. — Пасту мы не приготовим. Я... я пойду в свою комнату. — Подожди! — Брюнет бросился вперёд, но она резко обернулась. — Не подходи, Майк. Просто... не подходи сейчас. Он замер. Он видел, как она уходит. Медленно, с прямой спиной, шаг за шагом поднимаясь по лестнице мимо него, даже не взглянув. Дверь её комнаты закрылась с тихим щелчком. Майк остался один в прихожей. Тишина, которую он так ненавидел, обрушилась на него с новой силой. Он схватился за перила, чтобы не упасть. Голова кружилась, в глазах потемнело. Он чувствовал, как реальность расползается по швам. Он потерял Уилла. Теперь он терял Эл. И хуже всего было то, что в глубине души, в самом тёмном уголке, он не мог понять, потеря чего причиняла ему невыносимую, разрывающую боль сильнее.  Майк не помнил, как добрался до гостевой комнаты. Ноги принесли его туда сами, движимые слепым инстинктом спрятаться, свернуться калачиком в темноте и исчезнуть. Он не зажёг свет. Рухнул на кровать лицом в подушку, которая вобрала в себя глухой стон, вырвавшийся из его груди. Голова раскалывалась от невыносимого, катящегося валуна мыслей, который давил на череп изнутри, пытаясь раздавить его в мелкую пыль. Мысль возвращалась к поцелую. К этому всплеску чистой, ничем не замутнённой ревности, которая была настолько острой, что её невозможно было спутать ни с чем. Он пытался представить на месте Уилла кого-то другого. Лукаса. Дастина. Любого из парней их клуба. И… ничего. Никакого удара под дых, только недоумение. Но стоило представить Уилла — и всё внутри сжималось в тугой, болезненный узел. «Почему?» — бился вопрос в висках. «Потому что он мой лучший друг? Потому что я привык быть для него самым главным?» Он попытался поймать это чувство, рассмотреть. Представить себя в том парке. Подойти. Молча коснуться руки Уилла, чтобы почувствовать под пальцами его кожу, тёплую от вечернего солнца. Увидеть, как его глаза, такие знакомые и такие бесконечно глубокие, поднимутся на него. Наклониться… Майк резко сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле. По спине пробежала дрожь от чего-то смутного и запретного. От возможности. Которая тут же обожглась реальностью. Он любил Эл. Он точно любил её. Это была не ложь. Это было что-то тёплое, привычное, как любимый свитер. Это было чувство ответственности, гордости, желания быть рядом с самым сильным человеком, которого он знал. Когда он обнимал её, мир вставал на свои места. Он был Майком Уилером, парнем Джейн Хоппер. Это была роль, костюм, который сидел на нём хорошо. Но что, если этот костюм стал тесным? Что, если всё это время под ним билось что-то другое, что он даже не решался назвать, потому что для этого не было слов? А то, что он чувствовал сейчас, было похоже на землетрясение, которое смешало все его ориентиры. Он думал о том, как ревновал Уилла к Борису ещё до того, как увидел поцелуй. К их общему смеху. К тому, как Уилл оживал в его присутствии. Майк тогда злился, чувствовал себя преданным. Но что, если эта ярость была всего лишь искажённым, неузнанным страхом? Страхом, что кто-то другой увидит в Уилле то, что видел он? Или… страхом, что Уилл увидит в ком-то другом то, что должен был видеть в нём? Он уткнулся лицом в колени. Голова гудела от противоречий. Одно чувство накладывалось на другое, сталкивалось, отрицало само себя. Любовь к Эл казалась островком стабильности, но, когда он пытался ухватиться за неё, островок уходил из-под ног, превращаясь в зыбкий песок вины и отчуждения. А это новое, тёмное, пугающее чувство к Уиллу… оно не имело имени. Оно было как больной зуб: к нему невозможно было не прикасаться языком, хотя от этого было только больнее. «Я не гей», — автоматически промелькнула мысль. Она повисла в воздухе. Что это значит — «гей»? Это про… мальчиков? Но он никогда не думал о других мальчиках. Только об Уилле. Всегда только об Уилле. С его тихим голосом, его странными рисунками, его верностью. С его улыбкой. Он опять пытался найти оправдание. Оправдание своей ярости, своей ревности, своего чудовищного поведения. Чтобы можно было сказать: «Я накричал на Эл, потому что был в шоке», «Я обиделся на Уилла, потому что он меня бросил». Чтобы всё снова стало простым. Чтобы не копаться в этой липкой, тёмной путанице, где смешались дружба, собственничество, обида и что-то ещё, от чего холодело внутри. Но оправданий не находилось. Он не понимал себя. Не понимал, что он за человек, если за один вечер может разрушить всё, что было ему дорого. Не понимал, какие из его чувств настоящие, а какие — просто привычка или страх. Время перестало иметь значение. Темнота за окном была абсолютной, без звёзд, без луны, лишь далёкий оранжевый отсвет фонаря на соседней улице. Майк лежал на спине, уставившись в потолок. Он не спал. Сон был невозможен. Чувство тошноты не проходило. Комната стала душной, стены давили. Ему нужен был воздух. Просто вдохнуть что-то, кроме этого спёртого, пахнущего пылью и отчаянием воздуха. Он поднялся, движимый слепым импульсом. Накинул первый попавшийся под руку свитшот и на цыпочках, словно вор, выскользнул из комнаты. Дом был погружён в гробовую тишину. Дверь комнаты Эл была закрыта. Дверь Уилла — тоже. Он спустился вниз, осторожно открыл входную дверь и вынырнул в прохладную, почти холодную ночь. Воздух был влажным, пахнущим морем. Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, но легче не стало. Грудь по-прежнему сжимал тяжёлый, невидимый обруч.  Майк сделал шаг и тут же замер. На ступеньках, спиной к двери, сидел Борис. Ссутулившись, локти на коленях, в руке — тлеющая сигарета. Майка охватило немое раздражение. Опять он. Везде он. Первым желанием было тут же скрыться обратно в дом. Но куда? В ту самую давящую тишину? Он уже сделал шаг назад, когда скрипнула половица под его ногой. Борис вздрогнул так, что уронил сигарету. Он резко обернулся, и в его широко распахнутых глазах, освещённых жёлтым светом фонаря, на мгновение вспыхнуло что-то совсем не похожее на привычную нахальную уверенность. Это был быстрый, неподдельный испуг, который погас, едва успев возникнуть, сменившись немой досадой. — А, — хрипло выдохнул Борис, отворачиваясь. Его плечи слегка опустились. — Это ты. — Он лишь махнул рукой, отмахиваясь от собственной глупости. Потом посмотрел на сигарету с таким видом, будто она его лично оскорбила. — Чёрт. Испортил. Дорогие они тут, знаешь ли. Майк стоял на верхней ступеньке, не решаясь ни спуститься, ни вернуться. Борис, не глядя на него, потянулся к пачке сигарет, лежавшей рядом на ступеньке, и как-то небрежно, потряс ею в его сторону. — Бери, если хочешь. Хотя вряд ли хочешь. Правильный ты мальчик. Майк ненавидел этот голос. Ненавидел это предложение. Но он ненавидел и себя, и эту ночь, и эту пустоту внутри ещё сильнее. Он медленно спустился на две ступеньки и опустился на холодное крыльцо, оставив между собой и Борисом пространство в пару ступеней. — Нет, — буркнул он в ответ на предложение. — И правильно, — Борис сделал глубокую затяжку новой сигареты, выпуская струйку дыма в сторону от дома. — Гадость редкостная. Наступило молчание, нарушаемое лишь далёким лаем собаки. Майк смотрел на тёмный силуэт соседского дома, но боковым зрением видел нервное подрагивание колена Бориса. — Уилл не любит запах сигарет, — вдруг сказал Майк, сам не понимая зачем. Может, чтобы напомнить Борису, что он что-то знает об Уилле. Может, просто чтобы нарушить тишину. Борис замер на полпути к очередной затяжке. Потом медленно опустил руку. — Знаю, — ответил он тихо. Так тихо, что это было почти непохоже на него. — Он кашляет. И морщится вот так. — Борис на секунду скривил лицо, изобразив брезгливую гримасу. — Знаю. Пытаюсь бросить. Получается… не очень. Он медленно выдохнул дым, снова отвернувшись. Потом опустил сигарету, прижал её к ступеньке, затушил не до конца, лишь приглушил огонёк. Сжал окурок в кулаке. — Сегодня был… тяжёлый день, — пробормотал он, глядя на свои руки. Майк сжал губы. Он хотел спросить: «А что ты знаешь о тяжёлых днях?». Ветер донёс запах цветущих где-то вдалеке цветов. Уилер обхватил колени руками, стараясь согреться. — Я его люблю, — внезапно сказал Борис так тихо, что Майк едва услышал.  Я люблю его. Майк почувствовал, как что-то внутри него сжимается, становится маленьким и твёрдым, застревает где-то под рёбрами. Он не дышал. — Но не так, как ты думаешь. Или, может, именно так. Не знаю. В моей стране за это могли сломать жизнь. А здесь… здесь по-другому. Это кажется чудом. Майк молчал, но Борис и не ждал от него ответа, продолжая свою тихую речь. — Я не отниму его у тебя, Уилер. Потому что он не вещь. Но если ты сам его оттолкнёшь… если ты выберешь удобную ложь вместо сложной правды, тогда да. Тогда он будет моим. И я буду беречь его так, как ты никогда не смог.  Майк молчал, обнимая себя руками. Ему было отчего-то очень больно там, внутри, в грудной клетке. А Борис, не глядя на него, продолжал говорить. Голос его был тихим, каким-то устало-честным. — Он сидел один в углу студии в первый день. Как маленький призрак, которого все боятся потревожить. Мы встретились взглядами, и я влюбился. В тот же самый миг. Я не знаю, как это объяснить, я ещё не выучил такие красивые слова на английском.  Он замолчал, снова потянулся к пачке, но лишь покрутил её в пальцах, так и не доставая сигарету. — Я подошёл. Спросил про рисунок. Он вздрогнул, как будто я его ударил. Посмотрел на меня такими глазами... большими, недоверчивыми. Думал, я пришёл издеваться. Все тогда думали, что я буду издеваться. Что ж, тогда я, мягко говоря, был катастрофой. Борис хмыкнул, но звук вышел горьким. Майк сидел не двигаясь. В груди клокотала дикая, нелепая ревность. Он ненавидел этот рассказ. Ненавидел Бориса за то, что тот был там, когда его, Майка, не было. Ненавидел себя за то, что ему, лучшему другу, потребовалось услышать эту историю от кого-то другого. — И что? — его собственный голос прозвучал хрипло, резко. — Ты влюбился. Понял, что он особенный. Спас его. Я понял. Героическая история. Борис медленно повернул к нему голову. — О да, очень героическая. Особенно часть, где я боялся к нему подойти, потому что от одной мысли, что он посмотрит на меня с отвращением, меня тошнило. Мне пришлось полностью менять свой образ жизни. Да, великий герой. Он выпрямился, потянулся, кости хрустнули. — Я не спасал его, Уилер. Он спас меня. Он даже не пытался. Он просто был собой. И этого оказалось достаточно, чтобы всё перевернулось. — Зачем ты мне это рассказываешь? — выдавил Майк. Голос снова подвёл, задрожал. — Чтобы я почувствовал себя ещё большим дерьмом? Что ж, поздравляю. Ты преуспел. Борис смотрел на него долго и пристально. Потом вздохнул. — Я не знаю, — честно сказал он. — Может. Может, я просто устал. Или... или я даю тебе последний шанс. Хотя уже, кажется, дал их тебе миллион. Он отряхнул штаны. Выглядел он вдруг меньше, без своей привычной размашистой уверенности. Он спустился на одну ступеньку, теперь стоя к Майку почти вполоборота. — А сигареты я брошу. Когда-нибудь. Для него. Потому что, когда человек для тебя важен, ты меняешься. А не требуешь, чтобы мир подстраивался под тебя. Подумай об этом, Уилер. И он ушёл, растворившись в тени, оставив Майка одного на холодных ступенях, с головой, гудевшей от чужих, неумолимо точных слов, которые раскалывали его защиту одну за другой, обнажая неприглядную, эгоистичную правду, которую он так отчаянно пытался не видеть.