Тихий антракт

Суббота. Время почти обед, а никто ещё не вставал с кровати — Танин токсикоз в последние пару дней позволил отдохнуть, что сеяло надежду на его полное завершение. В спальню проникали тусклые лучики зимнего солнца, которые играя в зеркале заставляли щурить глаза. — Маш, как думаешь, с нашим номером реально будет до Питера доехать? — Таня перевернулась со спины на живот, приподнялась на локтях и уставилась на соседку. — Ты вместо Сочи собралась выступать в Питере? — У нас, в Калуге, через месяц отборочный этап, по результатам которого победивший коллектив поедет в культурную столицу. Если у нас получится дойти до Питера, из этого выйдет хорошее начало паузы — моего декрета. Там ещё и призовой фонд достойный. Если выиграем, сможем оплатить всё, что долго не позволяли из школьного бюджета. — Я не буду давать тебе лишние надежды. Говорить, что у вас нас всё получится, когда в итоге всё может повернуться как в Сочи. Но, Тань, я уверенна, ваш номер сейчас — намного сильнее «Земляничного вина», — Маша запутала пальцы в нежных кудряшках, начала массажировать кожу головы. Всё таки решила промолчать о том, насколько рада Таниным собственным желанием уйти в декрет, дабы не испортить еë настрой. — «Земляничное вино» — моя любимая постановка, — Таня в шутку надулась, отвернулась к Маше спиной. — Ну Таань, — подтягивается ближе, не больно кусает Танино плечо. — Не «танькай», извинилась бы лучше, — язвит сквозь улыбку и сморщивая нос. — Танюшка, милая, прости меня, пожалуйста, — целует в затылок, в ответ слышен трагичный вздох. — Маш, извиняться надо языком, но молча, — Машин игривый взгляд из-под полуопущенных век. Она слегка смачивает собственные губы кончиком языка, поджимает их, не зная, чем ответить. Таня ухмыляется. — Загружаешься? — оборачивается назад, старшая не выдерживает — заразительно смеётся. Выбешивает этим Таню. Она откровенно заявляет, что хочет секса, а этой лишь бы посмеяться… — Я серьёзно вообще-то! Если ты меня не хочешь — так и… — кучу возмущений Генриховна прерывает поцелуем. Хочет. Ещё как хочет. Таня возмущенно мычит в Машин рот — она не любит, когда не дают договорить. Через мгновение уже забывает, что была зла. Тает от нежных прикосновений к груди сквозь футболку, начинает отвечать на поцелуи. Прерывается на вскрик. — Что такое? — старшая замирает, испуганно оглядывает партнёршу. — Ты грудь сжала, больно. — У тебя грудь болит? — в голове сразу куча плохих мыслей. — Просто отекла, всё нормально. Я читала, что у беременных такое бывает, — вселяет в Машу уверенности через взгляд, тянется к её губам за продолжением. Но рыжая нагло отворачивается. Маша откидывает подальше одеяло, что иначе ограничивало полноту действий. Задирает Танину растянутую футболку, задерживается взглядом на скрытом бельём лобке, но «бежит» дальше, к груди. Которая сейчас, казалось, стала значительно полнее. Теребит и без того твердые соски, а Викторовна прикладывает миллион усилий. Чтобы не «разложиться» под Машей сию же секунду, не показаться слабой, не умеющей терпеть и минуты прелюдий. А с ней она такой и была. Наконец внимание переключается. Маша садится на Танины бёдра. Не всем весом — так, что удобно будет наклониться вперёд, и целовать, целовать, целовать… грудь, рёбра, шею. Чем она и решает заняться сейчас. Но понимает, что таким положением оказывает давление на Танин живот, поднимается. — Ты такая красивая, — сказала она просто, и взяв Таню за подбородок, повертела голову из стороны в сторону, любуясь. «Рухнула» рядом, лицом к лицу. Рука незаметно оказалась на мягкой ягодице беременной. Маша то сжимала, то расслабляла хватку. Не грудь, так попу. — Кис, я скоро от одного твоего взгляда кончу, — снова целуются. Медленно, глубоко, без спешки. Что-что ты сделаешь, Сирина? С каждым переплетением языков чувствуется всё большая дрожь одной из участниц. Таня напряжена как никогда, и Мария искусно с этим играет. Довести Таню до такой степени «готовности», даже не коснувшись самого «стратегически важного» места оказалось слишком легко — из-за беременности она максимально чувствительна, податлива и эмоциональна. Татьяна неразборчиво бормочет, извивается, раздвигает перед Машей ноги. Прямо заявляя: «Возьми меня, наконец!» А что Маша? Машу долго умолять не надо. Рука опускается на разгорячëнное пространство, едва надавливает сквозь ткань белья — кудрявая уже вся изогнулась от желания. Дразнит круговыми движениями. Когда Танины колени стремятся сомкнутся — пальцы резко отрываются. Настала очередь трусиков. Мария Генриховна умело стягивает лишнее с бледных бёдер, откидывает куда-то в район одеяла. Лёгким усилием раздвигает ножки, устраивается лицом поближе к влажным половым губам. Одно длинное, протяжное касание языка — собирает всю солоноватую влагу, Таня до боли прогибается в пояснице. После рыжая задерживается на клиторе: всасывает, поглаживает, проводит зубами. Мучает. — Машуля… — о да, этой мольбы достаточно. Старшая на секунду колеблется, неуверенная в своих действиях, но вспоминает слова в кабинете гинеколога: «половой жизнь жить можно». Резко вводит средний палец. Несколько проникающих движений. Выкрики, стоны. Вводит два. Рука двигается с чётким ритмом, с каждым темпом которого пространство, окружающее пальцы, всё больше сужается. В работу возвращается язык. Финальный стон. Машина голова остаётся зажатой меж бёдер, пальцы всё ещё внутри, объятые пульсирующим кольцом. Спазм отпускает. Таня освобождает «пленницу», одаривает её блаженным взглядом. Маша акцентно вылизывает пальцы, «поймавшие» все признаки удовольствия. Следующие тридцать минут обе разглядывают потолок. Идиллия прерывается синхронным урчанием животов. Приходится вставать и завтракать. — А ты придумала, с кем оставишь детей на время отпуска? — Нет. Предварительная дата родов стоит летом, я надеялась как-нибудь учебный год с ними закрыть, ну и родить потом спокойно. К сентябрю малышу уже пару месяцев. — Ты собираешься только лето в декрете отсидеть?! Рано радовалась. Таня ничего не отвечает. У неё не было никаких четких планов, просто потому, что смысла планировать такие дела не было. Никто не знал, когда в итоге родится ребёнок, как вообще к этой новости отнесутся дети. Также как и не было стопроцентной гарантии, что к следующему учебному году Таня полноценно восстановится после родов, а ещё сможет успевать работать с грудным ребёнком. Эта пугающая неизвестность... — Когда мы родителям расскажем? — Не знаю. Мы так редко с ними встречаемся. Кажется, тянуть уже некуда, но сообщить ведь надо лично. — Я уже забыла о их страсти к путешествиям. Они сейчас где? — На прошлой неделе были в Египте. Я уверенна — к новому году будут дома. Путешествия, конечно, неотъемлемая части их жизни, но на все праздники возвращаются домой. Всегда. Ты с отцом не помирилась? — Не-а. Знаешь же — он меня ненавидит. — Я бы так не сказала, — чувствует Танину боль от этой темы. Прерывает мытье посуды, вытирает о свою же футболку руки, поскольку лень тянуться за полотенцем. Обнимает сидящую за столом девушку, упирается подбородком в кудрявый затылок. Танин отец решил отвернуться от неё после начала отношений с Машей. Он гомофоб. Дочь прекрасно об этом знала ещё с детства. Так что все красивые девочки, что ей нравились, всегда были недоступны. Конечно, некоторые мальчики тоже вызывали симпатию, но не более. В традиционных отношениях Таня не чувствовала себя на своём месте. Однажды удалось построить более-менее прочные отношения с человеком, в последствии ставшим ей мужем. Какое-то время всё было хорошо. Пока их не съел быт. Вся эта совместная рутина: хождение по магазинам, стирка, уборка стала докучать. Вечные ссоры, крики и отсутствие половой жизни привели к мужской измене. Таня не вытерпела — подала заявление о разводе на следующий день. Это случилось сразу после Сочи. Когда она поняла, что Машу уже не отпустит. С ней было хорошо — она всё понимала, чувствовала Таню как сестру-близнеца, и тоже была не очень счастлива в браке. Как-то они открылись друг другу в ту ночь на армянской свадьбе. Вся поездка в Сочи стала переломным моментом для обоих. Для Тани – разводом, а для Маши – пониманием, что Араика она никогда по настоящему не любила.