Тихий антракт

— Я так переживаю, Маш. Может вообще не стоит им рассказывать? — Почему? — Они же дети. Наверное, в их возрасте неинтересно всё это, или, даже странно... — У тебя все дети очень хорошие. Поверь, они отнесутся с великим понимаем к твоему положению. Тем более, если ты посвятишь их в это сама, а не просто однажды явишься с огромным животом. — Павлова — не все. — Тань, Павлова не твоя дочь, чтобы ты настолько за неё переживала! Ты ведь не собираешься скрывать своё семейное счастье из-за одной Ани? — Не собираюсь, но и выставлять на всемирное обозрение всё это я не буду. Маша жутко бесится: с самого начала отношений не нравилась эта близость между её любимой Таней и какой-то Аней. В Сочи она смирилась. Тогда Татьяна не была так горячо любима и близка. Да в целом — была Маше незнакома. До совместной поездки между ними не было и слова больше чем "здравствуйте–досвидания". Тогда как обратно девушки вернулись уже с достаточно стёртыми границами. Сейчас Таня её и только её. Её и их будущего ребёнка. Делить Татьяну Викторовну с кем-то ещё Маша не намерена и достаточно ярко это показывает. — Спасибо, Машуль. Я ждала поддержки, а ты в очередной раз показала, что считаешь меня своей собственностью. —Вовсе я так не считаю! — резко останавливает машину среди дороги. К счастью, почти пустой. —Бесишь меня! — Таня отстёгивает ремень, открывает дверь, ставит ноги на заснеженный асфальт. Громкий звук автомобильного гудка — по дороге с Таниной стороны быстро пролетает фура. —Закрой дверь, идиотка! Дверной хлопок. Сидящая за рулём девушка нажимает кнопку блокировки дверей, её пальцы белеют от силы, с которой она вцепляется в руль. Через несколько секунд молчания машина трогается. Татьяна не отворачивается от бокового окна — не хочет, чтобы заметили её слёзы. Она пытается сама себя успокоить: складывает ладошку на животик, подобравшись к нему сквозь расстегнутую молнию пуховика, медленно поглаживает. Её плечи слегка подрагивают. У неё ничего не выходит, так как через сотню метров в машине слышны отчётливые, сдавленные всхлипы. — Таань... — Маша виновато смотрит направо, на Танин затылок. Её игнорируют. Приходится остановиться на ближайшем свободном парковочном месте. Хозяйка машины отстёгивает ремень — так появится большая свобода движений, — и тянется всем телом к Тане, желая крепко-крепко обнять. —Не трогай меня! — Татьяна дёргается, уворачиваясь от нежелательного телесного контакта, прижимается спиной к двери. Маша наконец видит её лицо: мокрое от слёз, искаженное от обиды. Маша отшатывается, будто её ударили. Она опускает руки, зажимает в коленях, чувствуя, как её собственная злость сменяется паникой. Она сделала больно. Снова. Своей тупой, удушающей ревностью. —Я не хотела... — голос её срывается. —Ты никогда не хочешь! — выдыхает Таня, вытирая лицо рукавом. — Ты просто не можешь иначе. Для тебя весь мир делится на «моё» и «посягающее на моё». Аня посягнула? Да она ребёнок, Маша! Испуганный, несчастный ребёнок, который тянется ко мне, потому что я, видимо, единственный взрослый в её жизни, кто её не предаёт и не кричит! Она говорит это тихо, но каждое слово бьёт как плеть. — Я всегда с тобой! — почти кричит Таня, и от этого крика в машине становится тесно. — Я выбрала тебя! Я ношу под сердцем нашего ребёнка! Что ещё я должна сделать, чтобы ты наконец поверила, что я никуда не денусь? Отгородиться от всего мира? Уволиться? Переехать в глухой лес? Маша молчит. Она смотрит в лобовое стекло, на которое медленно падает снег. Всё это звучит настолько уродливо и жалко, что становится стыдно. —Нет, — наконец выдавливает она. —Тогда что, Маша? — Таня устало закрывает глаза. — Сегодня я должна рассказать детям. Я хочу сделать это с радостью, с гордостью. А не с чувством, что "предаю" тебя. Мне нужна была твоя рука поддержки, а не этот... бред. Она снимает блокировку только со своей двери. Забирает с заднего сидения рюкзак, выходит из машины. —Я пойду пешком. —Таня, не смей! На улице холодно! — хватает её за рукав, взглядом умоляет не уходить. — Когда это меня волновало? — обе понимают, что и правда — никогда. Викторовна всё же усаживается обратно, на сидение с подогревом. — Я испугалась, — шепчет себе под нос, но Маша всё слышит. Понимает, что Таня имеет ввиду пролетевшую мимо себя машину. На этот раз у неё получается заключить беременную в объятия. — Всё хорошо, — шепчет на ушко. — Всё позади, — прижимается щека к щеке, ещё крепче сжимает Танины плечи. — Расскажи мне, почему так относишься к Ане? — на ушко шепчет уже другая, Маша нехотя отстраняется. — Я считаю тебя своей семьёй. Единственной, и самой важной девушкой в мире. Ты и наш ребёнок — моё всё. А Аня Павлова... она просто девочка, которая совсем скоро закончит школу, поступит куда-нибудь и забудет нас. Почему её мнение для тебя важнее моего спокойствия? — Речь не о её мнении, Маш, речь о моем дискомфорте. Я не хочу чувствовать себя как экспонат. И я не хочу, чтобы ты сжималась в комок ревности каждый раз, когда я подпускаю кого-то чуть ближе. Особенно Аню. Ты же видишь, какая она... ранимая. — Вижу. Прости, Тань, я была не права. Я исправлюсь, обещаю. — Если это окажется пустыми словами — ты заставишь меня идти на радикальные меры. Машино обещание звучало очень убедительно, но всё же Тане не хотелось ещё раз скандалить по поводу ревности. До школы доехали без дальнейших происшествий. Маша достала из задней двери пакет со всякими мелочами для чаепития, который из-за её вождения скатился с кресел на пол. Помогла донести его до театрального кружка. Сегодня в школе последний учебный день перед новогодними каникулами. Уроки были сокращены, так что Таня решила не портить детям праздничное настроение и вместо репетиции устроить чаепитие, совмещенное для всех трёх групп. Группы она поделила по возрастам: начальная школа, 5-7 класс, и 8 с более старшими. Опыт в Сочи показал, что довольно сложно в одном номере совместить роли для 7-ми и 17-ти летних детей. Соответственно, в разных группах ставили разные по сложности постановки. Этот день послужит посвящением детей в новости о беременности их руководителя, а также о предстоящем конкурсе. В планах о конкурсе надо было сообщить чуть раньше, но организаторы перенесли оба этапа. Теперь выступление в Калуге было назначено на конец января. — Мне побыть с тобой? — заметив Танину нервозность. — Если хочешь, — пожав плечами, ждала собственного решения от старшей. Только сейчас, в окружении детей радостно уплетающих пиццу и картошку фри, что заказали на всех родители, Маша поняла, что кружок частично и её семья тоже. — Ты готова? — С тобой — всегда. Таня поднялась на сцену актового зала, в котором и развернулись "посиделки". Мария Генриховна — следом. Таня, превозмогая свою внутреннюю дрожь, привлекла детское внимание, улыбнулась всем и начала свою маленькую, неподготовленную речь. Рассказала детям о своих планах на предстоящие конкурсы, о Питере. Дети начали возбужденно шептаться, с каждой секундой увеличивая громкость. Татьяна Викторовна сделала паузу, внимание детей опять на ней. Зная, что последует сейчас, ближе подошла завуч: приобняла Таню за талию, обозначая свою поддержку. — И ещё кое-что важное, — голос дрогнул, она инстинктивно положила ладонь на живот, скрытый объёмным худи. — Наша творческая семья скоро пополнится. Я беременна. Зал погрузился в оглушительную тишину. А затем "взорвался" от количества реакций. Малыши пищали: "Ура! Можно потрогать? Мальчик или девочка?" Средние и старшие улыбались, аплодировали, кто-то смущённо переглядывался. Среди кучи детей Танин взгляд был направлен на Аню: стоящую на своём же месте, и смотрящую на неё в ответ. Собирается спустится со сцены, подойти к Ане. Но едва Таня приближается к краю сцены — Аня тут-же убегает, скрывается за дверью актового зала. — Не беги за ней. Дай переварить. С Машиными словами сложно не согласится. Так что Таня просто подходит к остальным детям, а те в свою очередь всей кучей окружают её в объятиях. — Тише-тише, не задавите мне Татьяну Викторовну, — к ним присоединяется Мария Генриховна, передавая Таня свои обнимашки сквозь слои детей. Когда заканчивается вся купленная родителями еда детям становится нечего делать. Таня с разрешения директора устраивает им небольшую дискотеку, включив музыку на школьной аппаратуре. Сама уходит на поиски Павловой. Бродит по коридорам пустой школы — все уроки уже закончились, остались только пара учителей, тихо сидящих в кабинетах. Завуч вызывалась пойти с ней, ведь вдвоём поиски пойдут быстрее, но решили не оставлять детей без присмотра. Павлова нашлась в самом неожиданном месте, когда Таня уже была уверена, что она давно ушла из школы — сидела на скамейке почему-то стоящей на лестничной площадке в младшем блоке. Таня подошла, ничего не говоря села рядом. Всё в той же тишине рассматривала сколы на ступеньках, не зная, как начать разговор. — Есть курить? — Вам же нельзя, — сухим, ничего не выражающим голосом. — Мне — нет, но очень хочется иногда. Сейчас, например. А тебе можно. — Не хочу. Вы долго скрывали? — У меня шестнадцатая неделя. — Значит, вы не просто так курить бросили? Чувствовала, догадывалась, знала. — Выходит, что так. Ань, послушай... — Нет. Не говорите ничего. Вы такая же, как мама! — вскакивает со скамейки, устремляется по лестнице вниз. — Ань, не убегай! — бесполезно. И побежать то за ней не выйдет... Тане запретили нагрузки. Такая же — это какая? Вечно кричащая, не понимающая свою дочь, и ругающая за каждую тройку? Нет, такой Таня быть не хотела. Домой девушки возвращаются около 18 часов. Маша приступает к готовке ужина, а Таня ложится на диване читать книжку в духе "беременность и роды". В десятый раз перечитав один и тот же отрывок откладывает книгу. Ситуация с Аней не выходила из головы, занимала все мысли. Может, стоило рассказать ей с самого начала, с самых первых недель? Или не говорить вовсе? Нет, это ещё более ужасная идея. — Таня, я тебя уже три раза есть позвала, — в гостиную врывается Генриховна, замечает Танину озадаченность. — Ты из-за Павловой? — Наверное. Как бы она ничего не натворила. — В плане? — Ну, знаешь, подростки — народ нестабильный. — Перебесится и успокоится. Может, и так. Но Таня всё-таки пишет Ане сообщение. Ты всегда можешь ко мне прийти. В любое время. 19:21