Рокэ Аркадьевич

Бросал курить Рокэ уже раз восемь, но так и не сумел бросить окончательно. Мог легко продержаться и две недели, и месяц, а потом обязательно срывался. В Москве и после возвращения не выкурил ни одной сигареты и сдался уже сейчас – жадно затягивался, облокотившись на ограду сельского клуба, наслаждаясь прохладой летнего вечера и долетающей из открытых нараспашку окон музыкой. На баяне Рокэ своё отыграл и мог быть свободен. Ни Катерины, ни Леонида не было, а Марик обхаживал Марьяну, которая снова была в ссоре со своим Капустиным. Потрепать языками было решительно не с кем, но и домой уходить не хотелось. Во-первых, дома нечем заняться, только книжку почитать, да лечь спать. А во-вторых, он хотел понаблюдать за Робертом Борисовичем. В клубе тот сегодня не появлялся, однако теперь стоял у дальних ворот – оттуда зимой заезжал трактор, чтобы чистить снег – со своим молодым жеребцом Султаном на поводу и прямо через ограду переговаривался с каким-то высоким светловолосым парнем в модных светлых штанах. Парень был чрезвычайно хорош собой, улыбался широко и открыто; Рокэ сразу определил – явно приезжий и скорее всего столичный. Может, в гости к кому пожаловал – Рокэ его в Алевтиновке видел определённо впервые, иначе бы запомнил. Этот приезжий красавчик гладил Султана по белой гриве, касаясь тонкими пальцами чёрной блестящей сбруи, и успевал втолковывать что-то Роберту, активно жестикулируя свободной рукой. Роберт изредка отвечал, теребил поводья в ладони и не сводил глаз с собеседника. Интересно, о чём они говорят? Подходить ближе было невежливо, а с такого расстояния ни словечка до ушей Рокэ не долетало и долететь не могло – лёгкий ветерок дул в противоположную сторону. За Роберта душа Рокэ была спокойна. Пару недель назад они сердечно посидели за чаем; Рокэ сразу шутливо уточнил, не уводит ли Роберт Марьяну у Капустина и не из-за него ли те поругались, на что Роберт только рукой махнул, мол, что за глупости? Марьяна ему хороший друг, почти как сестра, всегда готовая выслушать и помочь советом, но интереса любовного ни у него к ней, ни у неё к нему нет. Да и не стал бы Роберт никогда вставать между женихом и невестой – не так он воспитан и не такие у него по жизни принципы. Про дорогого сердцу Рокэ зоотехника тоже говорил – что почти стахановец и по показателям колхозного производства, и по нормам трудовой дисциплины. “Хороший парень наш Дубравин, – заверил Роберт, – отлично справляется, не боится ответственности и проявляет инициативу”. Похвалил за доброту к его любимым лошадям и колхозной живности. То, что юноша дружит с младшим Савиным, Рокэ и сам знал, уже несколько раз их видел вместе в столовой. А потом Роберт минут двадцать с жаром рассказывал про своего обожаемого Султана – коня, которого растил с самого жеребячества. Выбракованного, больного, чепрачно-соловой, неправильной с рождения масти; сам выкормил, вылечил, на ноги поставил и любил теперь, как родное дитя. Рокэ улыбался, макал в чай маковые сушки и разгрызал с хрустом. Про Султана эти истории он уже слышал не раз и не два: и что рафинаду тот предпочитает яблоки, и что вместо рыси бежит иноходью, и что любознательный и всё в рот тянет. Но впервые за год Рокэ видел Роберта таким словоохотливым и даже светящимся изнутри, поэтому перебивать даже не думал. Рокэ прекрасно помнил старого Роберта, избегающего смотреть в глаза, робко отвечающего на вопросы и всё время печально вздыхающего; новый Роберт нравился ему не в пример больше. И если он даже с незнакомцами стал общаться, а не только в конюшне да стойле дни коротать, значит, и в самом деле всё у него неплохо. Думая об этом, Рокэ закурил вторую. В дверях клуба показалась плечистая русоволосая фигура – Дубравин, один, без лёнькиного брата. Он постоял на крыльце, поводил головой, осматриваясь. Раньше на людях они никогда не говорили, словно по какому-то негласному соглашению. К себе его Рокэ вызывал через Луизу или Валмина, а тот держался в стороне, не подходил первым – может, стесняясь, а может, беспокоясь, что коллеги засмеют или завалят бестактными вопросами. Наконец Дубравин поймал взгляд Рокэ и помахал рукой, нерешительно и скованно, как бы спрашивая разрешения подойти. «И что бы он сделал, если бы я не позволил? Неужели повернулся бы и ушёл?» Проверять Рокэ не стал. Легко повёл рукой с зажатой в пальцах сигаретой, подзывая. – Рокэ Аркадьевич! Мальчишка заискивающе, непривычно для него улыбнулся, подойдя. – Юноша? – Извините, что я так резко… Вы замечательно сегодня играли, вот! И, знаете, я подумал о вашем приглашении. Ну, вы говорили во вторник. Если вы свободны завтра вечером, можно я приду? – выпалил он скороговоркой. – Завтра? – заставляя себя не улыбаться слишком широко, чтобы не отпугнуть, Рокэ сделал вид, что задумался. Дубравин терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу. – Что ж, хорошо, приходите. Придётся, правда, отменить нашу с Савиным поездку в Зареевку. Разумеется, никакой поездки запланировано не было, но зоотехник об этом знать не мог, а Рокэ даже не попытался сдержаться. Дубравин сник, всем корпусом развернулся в сторону клуба, словно собираясь немедленно уходить: – Я не хотел портить ваши планы, Рокэ Аркадьевич, извините. Рокэ потянулся вперёд и легонько ладонью тронул его плечо через плотную ткань ветровки, вынуждая повернуться снова к себе. – Стойте. Я вас знаю. Если сейчас откажу, вы же больше никогда не предложите. Приходите. С Савиным я договорюсь, обещаю. – Правда? – юноша весь засиял, как новенький юбилейный рубль. – Правда, – Рокэ кивнул и затушил сигарету. – Я вино принесу. Я видел бутылку и запомнил, какое вам нравится. Рокэ улыбнулся. Какой он милый, какой по-хорошему наивный. Ему нравились и смелость, и непосредственность, и доброта Дубравина. То, что он был настоящим, неиспорченным, не таким, как все вокруг. И честным, конечно, честным. Ни разу он не позволил себе ни в шахматах, ни в чём-то ещё врать или притворяться. Даже если выигрывал две или три партии кряду и видел, что товарищ председатель начинает зло шутить и огрызаться, будучи недовольным проигрышами, всё равно не жалел, не поддавался, играл в полную силу. «Вы хорошо сыграли, но не учли того, что потеряв ферзя, чтобы удержать е-шесть, уже не сможете защитить короля. Рокэ Аркадьевич, в следующий раз, если заметите, что я жертвую конём, блокируйте меня своим, чёрным…» Рокэ наливал себе вина, смеялся, просил не занудствовать, но прислушивался к советам – и выигрывал. Одно слово – золото, а не юноша. Кому же он такой достанется? Или уже достался? Ни с кем, за исключением недотёпы Тёмки Савина, ни в Алевтиновке, ни в Зареевке Дубравин не встречался и вечерами не гулял. Валмин давно всё вызнал и выдал на блюдечке с голубой каёмочкой (за что Рокэ проставился бутылкой дефицитного коньяка). В Зареевку ездит только с Савиным младшим, девчонок колхозных большей частью игнорирует, с Марьяной не общается, Катерину вообще в упор не замечает, как она ни пыталась его охмурять. Может, в Ленинграде его невеста ждёт? Дубравин не казался скрытным, он бы ответил начистоту, решись Рокэ спросить, но спрашивать было боязно. До дрожи страшно было услышать правдивый рассказ о той, кем занято сердце молодого зоотехника. О которой тот говорит с нежностью и трепетом – не Роберту и не Валмину, а друзьям, близким, Артёмке, например. Может, её фотографию хранит в нагрудном кармане рабочего комбинезона. И которой так верен, что даже на Катерину, писаную красавицу, не смотрит, не говоря уж о юных хорошеньких доярках с блестящими вьющимися волосами, густо подведёнными по последней моде глазами и алыми губами. – От вина не откажусь. Но главное – сами приходите. Впервые за всё время юноша потянулся и пожал ему руку, осторожно, но уверенно. Ладонь у Дубравина была большая и тёплая. – Договорились! *** Проснулся Дик от того, что его волосы ерошили, едва касаясь, легко и очень нежно. Открывать глаза не хотелось, хотелось сильно-сильно зажмуриться, хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. Так делала мама в детстве – в другой жизни, словно сотню лет назад. «Как же приятно», – успел он подумать, медленно выплывая из сна вопреки своему желанию. Он разомкнул веки и тихо ойкнул. В комнате горел верхний свет, знакомо пахло чем-то свежим и хвойным, а над ним, развалившимся в кресле, возвышался Рокэ Аркадьевич. – Вы заснули, – спокойно сообщил он, убрав руки в карманы брюк. Словно и не было никогда ласковых пальцев в волосах, словно это всё Дику приснилось. Всё случившееся ранее пронеслось перед его мысленным взором, как на карусели. Вот он идёт прохладным пятничным вечером по тихой улице, зажав подмышкой сумку с бутылкой. Додумался же – вино Алвову принести. Но ничего лучше ему всё равно в голову не пришло, ведь обещал же, да и с пустыми руками приходить, напросившись, было бы вопиющей наглостью с его стороны. Вот спустя полчаса он уже в кресле, слушает пластинку, притопывает в такт ногой и теребит в руках шершавый картон конверта, рассматривая искусно выполненные иллюстрации. «The Who» – большие буквы на обложке – одна из любимых групп Рокэ Аркадьевича, которую тот слушал, когда был чуть старше Дика, доставая пластинки через фарцовщиков или столичных друзей, ездивших в ГДР или ближнее зарубежье, за какие-то сумасшедшие деньги. Алвов, велев не стесняться и быть как дома, уселся на диван с чашкой чая и читал книгу в толстом переплёте, молча, лишь изредка поглядывая в его, Дика, сторону. Так сидеть и молчать под музыку и пение Роджера Далтри было по-домашнему уютно и комфортно. Дик то и дело расплывался в блаженной улыбке, которую даже не старался скрывать в кулаке, маскировать першением в горле или кашлем. Потом хозяин дома налил себе вина и сказал, что ненадолго отлучится, а Дик, попивая предложенное Алвовым холодное пиво, весь разомлел, растёкся в удобном кресле, вытянув ноги, и, видимо, заснул. Ох, как его угораздило! Стало и стыдно, и неудобно, и как-то очень обидно. Он дёрнулся и хотел вскочить, но Рокэ Аркадьевич ему не дал и пошевелиться, положив руку на плечо, мягко, но с силой прижав к спинке кресла. – Я не против, спите. Но если будете спать сидя, у вас к утру спина заболит. А на диван, – он указал подбородком в сторону, – я вас сам не перетащу, уж извините и не сочтите за грубость, вы слегка не в моей весовой категории. – Мне нужно идти! – выпалил Дик, – Пустите, пожалуйста! Он смотрел в тёмно-синие глаза снизу вверх и был уверен, что выглядит максимально жалко, но не представлял, как ещё мог выйти из положения. – Идите, конечно, на диван перелягте. Алвов отстранился и руку убрал. Дик подобрался, постарался сесть в кресле прямо, не съезжая всем телом на пол. – Я домой пойду, Рокэ Аркадьевич. Удивлённо округлив глаза, Алвов фыркнул: – Не порите горячку. Я вам плед принёс. На диван переместитесь – и готово. – Нет-нет! – замотал головой Дик, предприняв очередную попытку встать на ватных ногах. Те его всё же послушались, а Алвов отошёл на шаг назад, сторонясь, – Как я могу! Уже ухожу, Рокэ Аркадьевич. Мне нужно было ещё раньше это сделать… – Тогда погодите, я оденусь и подвезу на машине. Вы сейчас сонный пойдёте по улице, в темноте свалитесь в канаву и заработаете перелом. Или вовсе шею себе сломаете. Как вы думаете, что мне после этого Роберт Борисович скажет? – Рокэ Аркадьевич! – взмолился Дик, – Я же не маленький! – Разве я назвал вас маленьким? Дик помотал головой. – Как-никак я несу за вас ответственность – и в качестве вашего начальника, и просто по-человечески. – Я знаю дорогу домой! – Не сомневаюсь. Но позвольте вас подвезти. Рокэ Аркадьевич, крутанувшись на месте, направился к дальней двери, что вела в его комнату. – Нет, пожалуйста, не нужно! Он остановился, развернулся, вздёрнул чёрную бровь. В его взгляде читались и усталость, и с трудом сдерживаемое раздражение. Алвов заговорил строгим начальственным тоном, как умел лишь он один: – У меня только два решения для вас, Ваня. Либо мы едем вместе, либо вы останетесь. Думайте, выбирайте. У вас время до утра, – он вновь указал на плед и лежащую на диване маленькую подушку, – Если определитесь или придумаете третий, подходящий для нас обоих вариант – постучитесь ко мне, а я пошёл спать. Закончив, он сжал губы в тонкую линию и удалился, негромко хлопнув дверью спальни. Дик, оставшись в одиночестве, обхватил голову руками и рухнул на диван. Диван был отличный, широкий, в меру мягкий, ничем не хуже его собственной постели. Но таким образом поступать было никак нельзя. Ночевать! У самого председателя колхоза! По собственной глупости так вот засидевшись, создав уважаемому человеку прорву проблем и неудобств. А вдруг он ещё и храпит? Или сопит как-то неприлично? Или… Да мало ли что бывает! Стыдно, стыдно и совершенно невозможно. Он застонал отчаянно, мучительно, очень тихо. Выпил воды из стеклянного графина, оставленного Алвовым. Посидел минут пять или десять и всё же решился – прошёл по крохотному коридорчику до двери в спальню, где горел свет. Постучал, подождал, считая до десяти, не дождался ответа и толкнул незапертую дверь: – Не спите? Товарищ председатель стоял в спальне в одних домашних брюках в полуобороте от шкафа, переодевался. Дик задержал взгляд на плоской и странно безволосой для мужчины груди, потом опомнился, заставил себя зажмуриться, чувствуя, что заливается краской. Примерно так же ему было стыдно тогда, когда он, не подумав, ляпнул Рокэ Аркадьевичу про Катерину. – Извините!.. Алвов рассмеялся. – Да чего вы так испугались, юноша? Я же не без трусов. И вовсе не страшный, мне хотелось бы надеяться. Можете открыть глаза. Протестуя всем своим существом, Дик послушался. Рокэ Аркадьевич стоял по-прежнему голый по пояс, выпрямив узкие плечи, не прикрываясь и не смущаясь ни на грамм. – Ну, чего вы надумали? – Я домой хочу, – вышло жалобно, как писк бездомного котёнка. – Хорошо, – Алвов цокнул языком – Дику показалось, что сердито, – и полез в шкаф. – Стойте! – воскликнул Дик, окончательно запутавшись, – Я останусь, не надо. Рокэ Аркадьевич перевёл на него взгляд, вздохнул и хотел было что-то сказать, но Дик его опередил: – Вы же уже спать, наверное, решили. Поэтому… Чтобы не беспокоить… Алвов сдавил пальцами переносицу, с нажимом провёл ладонями ото лба к вискам. «У него разболелась голова из-за меня, из-за того, что я тут устроил», – обречённо подумал Дик. – Хорошо. Ложитесь на диване, я вас умоляю, и закончим этот цирк. Только вам ноги согнуть придётся. Я бы предложил сменную одежду, но не найду ничего вашего размера – боюсь, всё моё вам будет мало. Можете раздеться, чтобы одежду не помять во сне. У меня тёплый плед, шерстяной. И я не буду подглядывать, заверяю вас, – Алвов подмигнул и улыбнулся уголками губ. У Дика отлегло от сердца. – И если решите сбежать ночью, шею в темноте не сверните, очень прошу. Ваши ушибы и переломы мы с Робертом Борисовичем переживём, но гибели вашей по такой идиотской причине я себе не прощу. – Я не буду сбегать, – насупился Дик, – Обещаю! Рокэ Аркадьевич сделал шаг вперёд. Дик подумал, что он сейчас потреплет его по голове, прощаясь, желая спокойной ночи, но тот лишь взялся за ручку, намереваясь закрыть за Диком дверь в спальню. – Ложитесь и спите, сколько вам заблагорассудится. – Понял. Доброй ночи, Рокэ Аркадьевич. Извините за неудобства. – Бросьте. Доброй ночи.