Рокэ Аркадьевич

Во второй раз Дик проснулся уже утром. Ему давно не спалось так сладко и спокойно – без сновидений, без ставших привычными ночных пробуждений. Он пошевелился, упёрся ногой в подлокотник дивана, охнул и открыл глаза, поняв, что не дома. Через неплотно прикрытые шторы пробивался яркий утренний свет, где-то вдалеке пели птицы, было слышно работающий мотор трактора и – совсем близко – скворчание чего-то явно вкусного на сковородке. – Доброе утро! Проморгавшись как следует, Дик увидел колыхнувшуюся занавеску из бусин и Рокэ Аркадьевича в дверном проёме. Опрятного, причёсанного, в цветастом фартуке, надетом прямо поверх синего спортивного костюма. – Почему вы меня не разбудили? Сколько сейчас? – спросил Дик, приподнявшись на локте, раздосадовано потянулся к часам на спинке дивана. – Десятый час. – Какой ужас, – он сел и сокрушённо закрыл глаза ладонями. – Куда-то торопитесь? Дик задумался. Он никуда не торопился, просто было неудобно выглядеть неблагодарным ленивым лежебокой и соней перед председателем, по доброте душевной предложившим постель и кров. Комната была проходная, значит, всё утро Рокэ Аркадьевич расхаживал туда-обратно мимо него, занимался своими делами – а Дик во сне даже бровью не повёл, не говоря уж о том, чтобы проснуться. Молчание Алвов принял за отрицательный ответ и продолжил, сложив руки на груди: – И что вы тогда переживаете? Поднимайтесь потихоньку, будем завтракать. Я был на пробежке и зашёл к Алле Викторовне за свежим хлебом. Любите ржаной? – Люблю, – машинально ответил Дик, потом спохватился, – Рокэ Аркадьевич! – Ну? Зажмурившись, Дик негромко застонал и уронил голову на подушку: – Опять вам от меня одни проблемы! Алвов рассмеялся. – Тогда я очень хочу как можно больше таких проблем! Перестаньте, Ваня, составьте мне компанию за завтраком, и я вас отпущу на все четыре стороны. Дик кивнул с закрытыми глазами. – Умыться хотите, наверное? Я вам полотенце положил. И бритву ещё новую, если побриться решите. – Ну что вы, я могу дома!.. – запротестовал Дик. – Хорошо, – вздохнув, согласился Рокэ Аркадьевич, – У вас десять минут в запасе – и завтрак будет готов. Дик успел задержать взор на Алвове, пока тот ещё не исчез за занавеской, и понял, что он, такой домашний и уютный в спортивном, неуловимо напомнил ему отца. Папа тоже дома ходил в трениках и майке, на которую в холода накидывал то махровый халат, то штопаный-перештопаный домашний свитер с разномастными пуговицами. Рокэ Аркадьевич, разумеется, был и элегантнее, и утончённее, но чувства при взгляде на него возникали такие же: что в доме с таким человеком будет безопасно и хорошо, что он будет заботиться и о тебе, и обо всей вашей семье, никогда не обидит и не накричит, а только поддержит в трудную минуту и обнимет. Зевнув, Дик непроизвольно расплылся в улыбке и встал с дивана. *** Если бы Рокэ Алвов мог сам выбрать, от чего хочет умереть, он бы без раздумий выбрал щемящую нежность, что разрывала его сердце на куски. И подумать было невозможно, что такое идеальное утро может быть даже не со случайным любовником после страстной ночи, а с тем, кого он и пальцем тронуть лишний раз не смел. Они сидели один напротив другого, не в большой комнате, которая заменяла в доме гостиную, а на кухне, за крошечным столиком, почти соприкасаясь коленями под столешницей. Рокэ соорудил простые бутерброды: обжаренные на сливочном масле до хруста ломтики свежего хлеба с деревенской сметаной, сваренными «в мешочек» яйцами и перьями зелёного лука. Рядом на скатерть он выставил нарезанные овощи на тарелке и крепкий чёрный чай с ароматными листьями смородины в заварнике. Сидящий перед ним Дубравин в хлопчатобумажной рубашке с закатанными рукавами превращал безыскусный завтрак в картинку из журнала; Рокэ впитывал в себя и запоминал каждую мельчайшую деталь. Взлохмаченные со сна светлые волосы Дубравина хотелось ласково пригладить ладонью – или растрепать ещё больше, чтобы юноша недовольно заворчал. Мутные и сонные ещё глаза были светлее, чем обычно, почти прозрачными. Припухшие губы, покрасневшие, чуть асимметричные, когда он не улыбался, нисколько не портили Ваню, скорее наоборот. «Как сладко было бы их… – начал думать Рокэ и сам же себя одёрнул. – Роська! Прекращай!» Но всё же закончил: «… целовать». Чего греха таить, хотелось целовать такого вот Дубравина до трясущихся коленок. И до трясущихся коленок делать этого было нельзя. Вместо этого Рокэ подливал ему чай из заварника и пододвигал тарелку с огурцами и помидорами – пусть ест, молодым витамины полезны. Эту заботу нельзя было объяснить ни заботой старшего товарища о младшем, ни фальшивыми, придуманными им самим отцовскими чувствами, как бы Рокэ себя ни обманывал. Правая рука Дубравина – та, что с косточкой – сжимала чашку, а Рокэ думал о кратком мимолётном рукопожатии, случившемся несколько дней назад. Как наяву, он ощущал бьющееся где-то в горле сердце и бег мурашек по спине. Вот бы не знать этого прикосновения никогда – он изначально всеми правдами и неправдами его сторонился, потому что с самого первого дня понимал, что ему непременно понравится. И захочется трогать – больше, чаще, плотнее и ближе. Мягкие русые волосы, широкие крепкие плечи и косточку трогательную, выступающую, – целовать её хотелось чуть ли не сильнее, чем сладкие, наверняка теперь пахнущие смородиной губы. Чтобы в груди всё замирало так же, как уже однажды замерло в тёплых летних сумерках, когда он впервые пожал большую и мягкую ладонь, или когда прошлым вечером без спроса взъерошил волосы спящего в кресле юноши. Утром, проходя к тамбуру, Рокэ избегал смотреть на Дубравина, не без оснований считая, что увиденное намертво отпечатается не только на сетчатке, но и в душе. К его бесконечному счастью, спал юноша, полностью закутавшись в плед, как в кокон, только голая розовая пятка торчала наружу. Рокэ судорожно сглотнул, быстро отвёл взгляд и, ступая на стыки половиц, чтобы не скрипели, прокрался к двери. Готовил завтрак Рокэ, раздумывая, придётся ли снова будить мальчишку; с одной стороны, ещё один повод невозбранно прикоснуться к нему, а с другой – хотелось, чтобы он выспался, отдохнул и встал тогда, когда сочтёт нужным, как он ему вчера обещал. В итоге проснулся Ваня сам и к завтраку успел – и теперь поглощал его с большим аппетитом, успевая с набитым ртом рассказывать про папу, с которым ездил рыбачить на реку и в гости к родственникам Дубравиным в деревню. Как те передавали малосольные огурцы и домашнюю квашеную капусту, угощали мелкой северной вишней, которую очень любила Мария Ивановна, мама Вани, и из которой крутила компоты на зиму в больших трёхлитровых банках. Рокэ слушал с вежливым интересом и лёгкой улыбкой – ему было восхитительно уже просто так; даже если бы зоотехник начал говорить о репродуктивном цикле бычьего цепня, это бы не испортило ему настроение. Он только подтвердил предположение, что в еде Дубравин непривередлив, любит простую и сытную пищу, но больше всего, несомненно, сладкое, которого недоедал в детстве, потому что доставалось его на семью мало и приходилось делиться с младшими сёстрами, часто не оставляя ничего себе. Покончив с завтраком, юноша засмущался и заторопился домой. Рассыпался и в благодарностях, и в извинениях, пообещал, что такое больше никогда не повторится. – То есть больше вас в гости не ждать? – поддел его Рокэ. – Если вы захотите, я приду! Ну, хотя бы на шахматы. Можно ведь? – И просто так приходите, Ваня, я буду рад вас видеть. Он просиял, по седьмому кругу принялся извиняться – и Рокэ его, наконец, отпустил. А потом сидел в удобном кресле (действительно удобном, раз Дубравин умудрился в нём заснуть), пил пустой чай и думал, когда именно его жизнь свернула не туда. В ту самую секунду, когда Ларин привёл мальчишку в его кабинет, завешанный наградами, вымпелами, красными флагами и прочей партийной ерундой? Или когда вместо спокойной семейной жизни с хорошей девушкой выбрал карьеру, Дорака и Москву по его приглашениям? А может, намного раньше, в детстве, когда он понял про себя то, о чём не принято даже заикаться нигде, кроме кабинета врача? *** Дик подошёл к своему дому сытый, довольный, в прекрасном расположении духа, а на площадке в теньке его уже ждал Артём Савин. – Привет! – издалека замахал он руками. – Привет! – откликнулся Дик, не переставая улыбаться. – А я тебя ждал. Стучу-стучу, а никто не открывает. Ты где был? – Гулял, – растерявшись, зачем-то соврал Дик. Ничего дурного в правде не было, но рассказывать обо всём этом было до ужаса неловко: что напросился к Рокэ Аркадьевичу домой слушать пластинки, заснул прямо в кресле, а потом и вовсе остался ночевать. – Так рано? – Савин искренне удивился, – А я хотел тебя на реку позвать. Пошли, а? Погода хорошая! Он щурился на солнце и ждал ответа. Дик махнул рукой, почему бы и нет. – Сейчас, только переоденусь. По дороге к пляжу им встретился Роберт Борисович со своим жеребцом Султаном на поводу. Останавливаться и долго говорить с ними он не стал, объяснив, что спешит на важную встречу. Дик и Артём его, разумеется, задерживать и не думали. Савин только пошутил потом, что про встречу Роберт говорил со смущением на лице, поэтому речь вовсе не о встрече, а о свидании. – Ты же видел! Он был в выглаженной рубашке и начищенных сапогах! Ну жених наш Роберт Борисович! Дик пожал плечами. Сплетням про Марьяну он перестал верить, когда узнал коллегу поближе, потому что Роберт вовсе не выглядел сердцеедом и дамским угодником. Такими были и Валмин, и Капустин, и даже Алвов – с ними всеми могла гулять и флиртовать Марьяна, но Роберт совсем из другого теста, тихий и деликатный в общении с девушками, никак не типаж Марьяны, Дик в этом был уверен. Однако Марьяна – не единственная в колхозе женщина, может, Роберт с кем-то ещё встречается, поди угадай. – Мы его потом спросим, – спокойно рассудил он, – Было ли это свидание. Тёма сбавил шаг и уставился на него почти в упор. Дик пояснил: – А чего такого? Если не захочет, может не отвечать. Лучше спросить напрямую, чем гадать, нет? – Ну ты голова, Дик! – Савин потрепал его по волосам, – За спрос не бьют в нос! Он хохотнул, Дик хмыкнул, и они пошли дальше. Весь день до вечера они пролежали на песке у реки, время от времени бегая купаться в прохладной чистой воде, загорали на солнце в одних плавках – Дик в этот раз предусмотрительно захватил их с собой. Обменивались мнениями по всем прочитанным за полгода книжкам (Тёмка любил только Лондона и Стругацких, а Мелвилла не читал); обсуждали свои семьи и то, как забавно вышло, что у Тёмки только старшие братья, а у Дика – младшие сёстры; Артём поделился новой порцией алевтиновских слухов и пригласил на свадьбу школьной подруги, что планировалась в Зареевке в августе, – Дик согласился, потому что никогда ещё не был ни на одной свадьбе, тем более на большой, всеколхозной. С собой в корзинке Савин принёс перекус, собранный матерью (Дик не сдержал смешка, увидев тот же ржаной хлеб, которым завтракал у Алвова) и они устроили настоящий пикник в тени серебристой ивы. И за заботу, и за доброту Дик был безмерно признателен Артёму, и совершенно не понимал, чем он всё это заслужил. Но тем сильнее его радовало то, что в «Красном пути» у него такие прекрасные друзья. Тёмыч – точно друг. И Роберт Борисович, наверное, тоже. Можно ли было назвать Алвова другом, Дик не знал. Они проводили время вполне по-дружески: вместе ужинали и вот теперь завтракали, играли в шахматы, шутили, говорили о музыке и книгах, делились личным – вроде учёбы Рокэ Аркадьевича в Москве или детства Дика в Вологде. Сбивали с толку лишь небольшие, но частые подарки, которые то и дело делал ему товарищ председатель. То апельсины, то конфеты, то персики в банке. Это всё было вкусным, конечно, Дик был польщён и искренне благодарен, но никак не мог отделаться от ощущения, что это подарки от взрослого ребёнку. Неужели он – ребёнок для Рокэ Аркадьевича, а вовсе не равный? Какая тогда это может быть дружба? «Да и какая разница? Даже если так, что это меняет?» – убеждал сам себя Дик. Ответов у него всё равно не было, и спросить прямо он бы не решился ни за что на свете. Лишь бы Рокэ Аркадьевич его, безотцовщину, не жалел. Жалость Дику нужна была в последнюю очередь, о ней он никаким образом не просил и без неё всегда отлично справлялся. Алвов не такой, Дику хотелось в это верить, он бы не стал. Додумать мысль ему помешал Артём, скинувший с себя полосатую майку и зовущий скорее купаться. Дик улыбнулся и ухватился за протянутую загорелую ладонь, вставая с покрывала.