Рокэ Аркадьевич

С недавних пор Дик очень полюбил вторники; казалось, нет дня недели лучше, потому что с самого утра он предвкушал вечерние посиделки с Рокэ Аркадьевичем, думал о том, каким неожиданным тактическим шахматным приёмом его удивит, и чем в этот раз товарищ Алвов будет угощать – новым чудны́м блюдом кавказской кухни с травами и специями или простым и сытным, вроде глазуньи с колбасой или грибами. Однако, найдя в почтовом ящике у двери два письма, заулыбался ещё шире – если это было вообще возможно. С колотящимся от радости сердцем он вскрыл конверт с ленинградским штампом поверх марки – отправителем значился В. Придд. Письмо у Валентина вышло длинным, нелинованный белый лист с двух сторон был исписан ровным мелким почерком. Аккуратные буквы, слегка наклонённые вправо, плясали свой особенный танец – Дик вглядывался в них и слышал тихий спокойный голос, за пять лет ставший почти родным. Валя писал подробно и про Мея, и про Константина, и про Эдварда с Китти (она и правда была беременна). И ещё целых три больших абзаца – про себя. Что в Ленинграде проездом был старший брат и они наконец смогли нормально поговорить, не бросаясь друг в друга претензиями и обвинениями. Что мама хотела развестись с отцом, но снова не решилась написать заявление – из-за младших детей, которым якобы нужно расти в полной семье. Чем отец, тиран и самодур, воспитывающий ремнём и крепким словом, нередко поднимающий руку на мать, лучше полного отсутствия отца, ни Валя, ни Дик не понимали и были согласны с чьим-то метким высказыванием, что у советских детей только две беды – отца не было и отец был. Где-то между строк Валентин упомянул, что скучает и по маме, и по нему, Дику, и как будто намекнул на то, что они вдвоём – самые близкие для него люди. Дик считал Валентина лучшим другом, но нечасто получал подтверждения взаимности. Придд всегда был сам по себе, ему не было нужно ничьё общество, не нужна ничья любовь. Когда на студенческих квартирниках он начинал говорить о юриспруденции, поэзии Серебряного века или своих любимых Blue Öyster Cult, он был настоящей звездой, его всегда обступала толпа девчонок. Но их внимания Валя не искал – его интересовала только тема, на которую он вещал увлечённо и страстно. Или когда садился за пианино в доме Коленьярцева, родители которого были в отъезде – на симпозиуме или на даче в Осиной роще; прекрасно играл Валя не только на скрипке – на скрипочке, Дик! Не обращать внимания на него такого – артистичного, музыкального, с абсолютным слухом, которым он никогда не хвастался – было невозможно. А скрипку свою Валя на самом деле терпеть не мог, потому что учился игре из-под палки, по настоянию родителей; он держал её в футляре глубоко под кроватью и доставал только перебрав с выпивкой, чтобы, словно в насмешку над чем-то только ему одному ведомым, играть «Хаву Нагилу», виртуозно и мастерски, под одобрительные возгласы и дружное хлопанье приятелей и соседей по общежитию. В общем, получать крупицы теплоты от обычно холодного Валентина для Дика было особенно ценно. Он и так знал, что дорог Вале, иначе тот ни секунды не стал бы терпеть его рядом, но подтверждённое словами знание – совсем другое. Второе письмо было из дома. Мама писала сухо и просила себя беречь. Даша и Эля передавали приветы – обе ещё учились в школе, и Дик не был с ними так же близок, как с Анечкой. Он заботился о них и следил, чтобы всё у них было хорошо, но период становления их характеров не застал, потому что уехал в Ленинград учиться. Эля, младшая, всегда была очень тихой девочкой, но после четырнадцати расцвела, и, как он слышал от Ани, у неё не было отбоя от кавалеров. Мама, разумеется, об этом не знала. Даша же выросла вся в мать, строгая, справедливая, сдержанная, была старостой класса и участницей городских олимпиад по гуманитарным предметам. Лишь бы не пошла изучать марксизм-ленинизм, наслушавшись маминых лекций, думал Дик. Аня написала короткое эмоциональное письмо: что всё просто прекрасно, лето замечательное, что она полна оптимизма и веры в светлое будущее. Было ясно, что она влюблена в какого-то мальчика, увлекающегося фотографией, – вместе с письмом Анечка положила в конверт своё свежее фото. Дик не переставал поражаться тому, как всего за пять лет из нескладной высокой девчонки сестра обернулась девушкой, настоящей красавицей. Вместо двух кос она теперь носила модную короткую стрижку, красила ресницы тушью и одевалась в перешитые вручную старые папины брючные костюмы. На фотографии Аня мечтательно улыбалась на фоне большой цветочной клумбы, залитой полуденным светом, – он с нежностью провёл кончиками пальцев по глянцу фотобумаги. А потом, отложив письма, стал собираться туда, где оказаться хотел даже сильнее, чем увидеть друзей и близких, – к Рокэ Аркадьевичу. *** Знойный летний день грозился смениться жарким и душным вечером, Дик весь взмок, пока добирался до дома товарища председателя, безнадёжно выискивая на широкой улице хоть какую-то тень. Алвов встретил его с влажными, зачёсанными назад волосами и в пёстром халате, который выглядел и домашним, и праздничным одновременно. Такие носят народы Средней Азии, узбеки или казахи, спасаясь от жары в раскалённой пустыне, – Рокэ Аркадьевичу с его оливковой кожей эти азиатские нотки были весьма к лицу. – Не успел переодеться после душа, я на минуточку, Ваня, – он, взмахнув полами своего длинного узорчатого халата, скрылся за дверью спальни. «Ну и остался бы в халате, – подумал Дик, – В такой-то жаре – чего такого, не чужие же друг другу люди». Наличию душа дома он чудовищно завидовал; сам он только во дворе водой мог облиться или обтереться наскоро влажным полотенцем, а для всего остального нужно было либо идти в публичную алевтиновскую баню, либо довольствоваться общими колхозными душевыми на рабочем месте. Через пять минут Алвов появился уже в более привычном виде – в брюках и чёрной тенниске. И сразу же направился в сторону кухни. – Жарко сегодня, Ваня, не буду вам предлагать горячее. Не против бутербродов с килькой? Дик покачал головой, мол, нет. В свою бытность студентами, устав от столовской еды и вечных макарон с тушёнкой, они с Валентином такие частенько делали – вкусно и просто. Возвратился Рокэ Аркадьевич с большим металлическим блюдом, которое поставил на низкий столик, а запотевшую кружку пива с высокой пенной шапкой протянул Дику. Он принял её и поблагодарил. На мгновение ледяные тонкие пальцы коснулись голой шеи в расстёгнутом вороте летней рубашки, заставив Дика вздрогнуть и поёжиться от неожиданности. – Вы когда так обгореть успели, юноша? – строго спросил Алвов. – В субботу ходил на реку купаться. С Тёмкой Савиным, – запнувшись, зачем-то добавил Дик, хотя об этом его не спрашивали. – Болит? – Нет, ни капли, неприятно просто. Я всегда так, с детства, вы не переживайте. Я не загораю, а только краснею, а потом кожа слезает плёночкой и всё проходит. Рокэ Аркадьевич цокнул языком: – Как вы умудрились? На солнце заснули? Вместо ответа он просто пожал плечами. Что тут скажешь? Только в безалаберности своей признаться остаётся. – Сметаной бы хоть намазались… Или погодите, я вам крем дам. Алвов поднялся, быстрым шагом сходил в соседнюю комнату и вернулся обратно: – Держите. В руки Дику упала баночка с яркой этикеткой, надписи все были непонятные, на незнакомом языке. Французском? Голландском? Дик попытался разобрать хоть что-то, но тщетно. – Берите, берите, перед сном намажетесь. Дик задумчиво покрутил в руках новёхонький крем, ещё запечатанный – было понятно, что его не открывали ни разу. – Это дамский крем под макияж, Ваня, хороший, с экстрактом алоэ. Его и как успокаивающее средство можно использовать, снимет отёк и покраснение. Берите, я сказал, мне без надобности. Он удивился – откуда у Алвова дамский крем, да ещё и новый. В подарок Катерине купил? Или ещё кому-то из своих любовных интересов? Неужели от такого подарка кто-то отказался и поэтому он ему теперь отдаёт? Крем импортный, наверняка дорогой… Дику было странно и неловко, но он уже знал, что спорить бесполезно – Рокэ Аркадьевич отказов не принимает, если дело касается подарков. И каждый раз, отпираясь, Дик чувствовал, что обижает председателя. Он ведь всё это искренне делает, от всего сердца, неужели нельзя быть благодарным? Да, мама учила ни о чём никого не просить и ничего у чужих людей не брать, но ведь Алвов не был чужим, верно? Он же уже решил. – Спасибо, Рокэ Аркадьевич, – будучи вынужден сдаться, он вздохнул. Дома у Дика где-то в шуфлядке валялся детский крем с нарисованными зайчиками – мама ему ещё в прошлом году всучила – но он им почти не пользовался, разве что зимой в Ленинграде пару раз мазал щёки, когда те краснели и шелушились от мороза и ветра. Пожалуй, заграничный действительно будет лучше, тем более сам Рокэ Аркадьевич его хвалит. – На здоровье. И пребыванием на солнце не увлекайтесь, с вашей-то белой кожей. Дик кивнул. Только сегодня он читал письмо от матери, где та просила беречь себя, вот и Рокэ Аркадьевич про это же. Как ни крути, то, что о нём заботятся, было приятно и нисколько не раздражало. И как-то так случилось, что перед шахматами Рокэ Аркадьевич решил показать Дику несколько своих любимых пластинок, а потом они увлеклись, и до шахмат дело так и не дошло. – Что бы вам такое поставить, юноша? «The Who» вы не оценили, помнится, вы под них заснули. Может, «Битлов»? – спрашивал Рокэ Аркадьевич, стоя у полок с пластинками, – Мне в вашем возрасте «Битлы» нравились, но тогда они были свежаком, писком моды, не то что сейчас. Он достал и предложил на выбор две пластинки, и Дик ткнул пальцем в красно-чёрную, на обложке которой ливерпульская четвёрка в полном составе улыбалась и махала руками. В итоге они послушали по очереди обе, «Beatles for sale» и «The Beatles beat», отбивая такт ногами и улыбаясь друг другу. И до того Дику было хорошо и спокойно здесь, в этой уютной комнате, которой всё так же отчаянно недоставало камина, с серьёзным и взрослым председателем, наедине превращающимся в доброго и близкого человека. «Пусть этот вечер не кончается никогда», – мечтал Дик, прикрыв глаза. *** Лето перевалило за середину. Ночёвка Дубравина так и не повторилась – и повториться не могла, как бы Рокэ об этом ни мечтал. Но юноша приходил к нему как штык каждый вторник и иногда ещё в выходные по вечерам. В шахматы они играли реже, часто просто разговаривали или сидели молча в тускло освещённой единственным торшером комнате, слушая музыку, занятые своими мыслями. Рокэ меньше курил и чаще наливал себе вино: без вина переживать близость Дубравина в интимном полумраке было всё сложнее. И сдерживать себя – тоже. Жара принесла новые сюрпризы: Рокэ выяснил, что от юноши одуряюще пахнет. Не по́том и не грязным телом, а его собственным запахом, мускусным, молодым, сводящим с ума. Рокэ начал нарушать свои же негласные, но строгие правила: не касаться юноши, не смотреть голодным взглядом то на шею, то на косточку на руке, то на покрытую мелкой испариной кожу груди в вырезе рубашки. Втереться бы носом в сочленение шеи и плеча, впитывая в себя острый запах молодости и здоровой плоти; покрыть бы покрасневшую кожу нежными и ласковыми поцелуями, зализать своим языком, избавляя от жара солнечного ожога, забрать боль всю себе, вычерпывая до самого донышка. Потому что он, Рокэ, безо всякого ожога уже горел, пылал огнём запретного, невозможного желания и был готов утонуть в этом огне, как в кипящей лаве. Но тогда он бы потянул с собой и юношу – светлого, наивного, честного – в неминуемую погибель. «Нет, ни за что», – чётко и непреклонно сказал Рокэ сам себе. Оставив Ваню сидеть с книжкой в кресле, он ушёл на кухню собрать для них лёгкий перекус. Уже расставив на столешнице вместо шахматного набора тарелки с приборами, Рокэ спохватился: – Чай забыл. – Давайте я, Рокэ Аркадьевич! Юноша сорвался с места и скрылся на кухне, звякнув занавеской из бусин. Рокэ устроился в кресле, потянулся и взял книгу, ещё хранившую тепло рук и коленей Дубравина, – «Моби Дик» Мелвилла, неплохой выбор. Вместо закладки она была заложена фотокарточкой совсем юной девушки: русоволосой, большеглазой, улыбающейся. Красивой. Он замер, слева под рёбрами резко закололо. Фотографию Рокэ сразу же вернул на место, бездумно пролистнул книгу – и открыл на первой странице, из нескольких рукописных строчек немедленно выцепив взглядом единственную в самом низу: «…с любовью, Валя П.» Дубравин с дымящимся заварником в одной руке и чашками в другой прошагал мимо, наклонился над столиком. Рокэ закусил губу и сжал левую ладонь в кулак, заставляя себя дышать как можно спокойнее. Юноша, не замечая подвоха, улыбнулся и опустился в кресло. «Сдержись. Молчи, Рокэ, пожалуйста». Однако губы сами сложились в саркастичную усмешку и язвительно выплюнули: – «Валя П.» – это ваша девушка? Дубравин захлопал длинными тёмными ресницами и густо покраснел. – «Валя П.» – это парень, Рокэ Аркадьевич. Интересно, интересно. «С любовью» – отпечатавшиеся на сетчатке буквы словно горели огнём, выжигая из разума весь здравый смысл, лишая самоконтроля. Сердце гулко стучало в ушах. – Простите, не хотел лезть в вашу личную жизнь, – протянул Рокэ с деланым равнодушием и не удержался от подначки, – На фото Валя П. очень похож на девушку, я было подумал, это ваша невеста. Аккуратно забирая книгу из его рук, Дубравин с облегчением рассмеялся и пояснил: – Валя Придд – мой лучший друг и сосед по общежитию ЛАИК, он мне подарил эту книгу. А на фото, – юноша достал и показал карточку, – моя сестра, Анечка. Так Рокэ узнал, что сестра Вани – разумеется, умница, спортсменка и комсомолка – младше его всего на год и в следующем году закончит пединститут и станет учительницей русской словесности и литературы. И что есть у Вани ещё две сестры, школьницы, Даша и Эля. Дубравин между делом обмолвился и про то, что мама преподаёт марксистско-ленинскую теорию, а они с Аней её идей не разделяют. – Только вы не осуждайте меня, Рокэ Аркадьевич, и не считайте антисоветчиком и диссидентом! «Куда уж мне», – усмехнулся про себя Рокэ. Неожиданная откровенность Дубравина подкупала больше, чем самые красочные комплименты и хвалебные оды. Разговаривать прямолинейно – легко и приятно, как говорить правду. Если бы не слишком высокие ставки, Рокэ без раздумий выложил бы все карты на стол, ответил бы откровенностью на откровенность. Однако о себе говорить открыто Рокэ давным-давно разучился. Он мог только задавать вопросы: про Валентина, друга Вани по институту, про круг общения в Ленинграде, про остальных друзей из общаги и сыночка номенклатурщиков, постоянно Дубравина изводившего, и многое-многое другое. Работу над ошибками Рокэ проделал и про отца спрашивать не собирался. Как подсказывал ему опыт с Робертом Борисовичем, если юноша захочет, если почувствует расположение и то, что его готовы понять, то сам расскажет. А времени у них в запасе достаточно. Да, Дубравин не станет никогда ему ни сыном, ни любовником, но отпустить его так просто он не в силах. Никак его уже не вытравить, не вырезать из своего сердца, не оставив там дыры размером с галактику. Остаётся только тешить себя иллюзиями про наставничество, про товарищество, про дружбу. Тешить – и прекрасно понимать, что никто уже для него не важен так, как его Ваня. Даже с Леонидом, больше-чем-братом, Рокэ совсем перестал видеться и выпивать. Сначала сам несколько раз подряд ему отказал, а потом тот вовсе прекратил звать с собой на холостяцкие вылазки в Зареевку. С одной стороны, Рокэ было наплевать. А с другой – всё очевидно стало безгранично, катастрофически плохо.