Рокэ Аркадьевич

– Зря мы загнали Роберта в угол, – протянул Тёмка Савин, лениво макая лимонную дольку в чай. Дик с ним был согласен. В любопытстве своём они чуток переборщили – Роберт Борисович от предположений, что ходит на свидания, отмахивался, как мог. И смеялся над ними, какие, мол, ему свидания, посмотрите на него. «И что на него смотреть? – возмущался Тёмыч, когда они остались наедине, – Ни дать ни взять принц, да ещё на белом коне, вон и Султан при нём. Был бы я девушкой, сам бы с ним на свидание пошёл, Роберт Борисович у нас мужик что надо!» Дик кивал, подтверждая, что да, отличный мужик. – Может, он влюблён безответно? – пришла ему в голову идея. Савин посмотрел на него вопросительно, ожидая пояснений. – Ну, знаешь, обхаживает какую-нибудь девушку, а она ему отказывает раз за разом. Он ей цветы носит, на Султане катает, стихи читает. А она ни в какую! – Вот дурочка! – в сердцах воскликнул Тёма. – И поэтому Роберт не называет её имени, чтобы не подставлять. И чтобы слухами никакими её не обидеть… – Да не стали бы мы слухи распускать! – обиделся Артём. Прекрасно зная Савина, Дик хмыкнул, и продолжил: – Не понимает она своего счастья, короче. Но, может, у Роберта получится? Если быть настойчивым. Если он и правда её любит и готов ради неё на всё? Теория на их взгляд была настолько стройной, что оба в неё безоговорочно поверили. Как иначе объяснить постоянные загадочные отлучки Роберта, его таинственный вид и светящиеся тёмные глаза, они не знали. *** Дик только-только отослал ответы Вале и Анечке с мамой, а уже получил новое письмо – из Ленинграда, от Коленьярцева. В то, что Стефан станет писать, никак не верилось, потому что никто из ленинградских ребят (кроме Вали, само собой) этого не делал и даже не планировал. Поддев клапан лезвием, Дик открыл конверт осторожно, как что-то одновременно и страшно опасное, и крайне ценное. Внутри оказалось единственное чёрно-белое фото: улыбающийся во все тридцать два зуба Коленьярцев на фоне Аничкова моста с криво нахлобученной кепкой – той самой, диковой, которую подарил Валентин и которую Дик забыл в общаге перед отъездом. Он фыркнул, но улыбнулся. Никакого письма вложено не было, только эта карточка и на обратной стороне корявым почерком пять слов «Если ты вдруг соскучился, Дик!» и намалёванная уродливая рожица, показывающая язык. Вот же заноза в заднице – догадался, как достать! Сдерживать смех стало невмоготу, он от души рассмеялся. А фотокарточку решил положить как закладку в книгу – вместо фотографии сестры, потому что фото Ани хорошо бы смотрелась дома, приколотое кнопкой над рабочим столом. К Рокэ Аркадьевичу Дик по обыкновению своему опаздывал. Но зато додумался, наконец, прийти не с пустыми руками – в зареевский магазин привезли пряников, и удалось купить их целых два кило. Пряники были свежие, сладкие, с хрустящей корочкой сахарной глазури; Дик предвкушал, как замечательно будет с ними пить чай в уютной гостиной, слушая очередную допотопную, как говорил товарищ Алвов обо всём, что касалось его юности, пластинку Битлов. Подойдя к калитке, Дик заметил, как мелькнула чёрная тень и, звучно мяукнув, стремительно взлетела на заборный столбик. Два ярких зелёных глаза изучающе смотрели на него, а он смотрел на них в ответ. – Кис-кис-кис! – он потянулся рукой к кошке. Та повела ушами, прильнула мордочкой к пальцам, оценивающе нюхнула пару раз и всё же дала добро, подставив голову, мол, так и быть, погладь. Дик провёл ладонью по иссиня-чёрной кошачьей шерсти и стал приговаривать привычные для такого случая слова, глупую ерунду, которую не получается сдержать, когда видишь что-то, что умиляет до невозможности: «Какая хорошая кисонька, а у кого это такие усики, а у кого это такие глазки?» – Я смотрю, вы с Муркой подружились? – насмешливо спросили из-за забора минуту спустя. Не прекращая гладить кошку то по спинке, то по шее, Дик поднял взгляд на товарища Алвова – тот вышел на крыльцо, видно, услышав знакомый голос. – Рокэ Аркадьевич! Её Мурка зовут? – Его. – Это кот? Он кивнул: – Это кот, который гуляет сам по себе. Приблудился к соседям ещё котёнком, они его сперва дома держали, назвали Муркой. Думали, будет им мышей ловить. А он начал мебель драть, углы метить и внуков царапать до крови. Обернулась Мурка весьма злым котом-бандитом. Так и стал он ничейным, в сарай Мурку жить выгнали. Я его кормлю, когда он приходит, но не могу домой забрать – часто езжу в командировки, смотреть за котом будет некому. – Понимаю, – кивнул Дик, – Это такая ответственность. Алвов выставил блюдце с молоком на верхнюю ступеньку крыльца, кот тотчас спрыгнул со столбика и устремился к угощению. Дик последовал за ним, только не к молоку. Они с Алвовым постояли несколько минут рядом (Дик на ступеньку ниже на лестнице, отчего они сделались одного роста), молча, подождали, пока Мурка оближет блюдце дочиста и усядется умываться, моргая, словно подмигивая своими зелёными глазами. – Странно, что Мурка вас к себе подпускает. Он вообще чужих не любит, даже на меня шипит, когда не в настроении, – заговорил Рокэ Аркадьевич первым. – Я умею находить общий язык с животными и детьми, – пожал плечами Дик, – Не знаю, как так выходит, может, они чувствуют, что я им зла не желаю? – Поэтому и пошли в зоотехники? – Да, – его губы невольно растянулись в улыбке, – Хоть мама и отговаривала. Но я рад. Алвов только усмехнулся, руку протянул и снова легонько коснулся его волос ладонью, взъерошивая. Дика словно электричеством прошибло от этого прикосновения, ласкового и невесомого. И какого-то особенного, вроде и нежно, как мама его по голове гладила, а вроде… Ему не хватало слов, чтобы объяснить это даже самому себе. – Пойдёмте домой, Ваня, ужин готов. Рокэ Аркадьевич поманил его – и он пошёл за ним, как привязанный. *** Они сыграли одну партию в шахматы – Дубравин выиграл, что то и дело случалось в последнее время, потому что Рокэ всё чаще вместо стратегии и ходов думал о совсем других вещах: пушистых ваниных ресницах, кидающих тени на его щёки, отросших и выгоревших на солнце волосах, обветренных бледно-розовых губах и косточке на запястье, куда же без неё. – Перерыв? – нисколько не расстроившись из-за проигрыша, спросил Рокэ. Юноша кивнул, поднялся с кресла и пошёл на кухню заваривать чай. Рокэ очень нравилось то, что Ваня у него освоился достаточно, чтобы расслабиться и перестать испытывать неловкость и зажатость. «Чувствуйте себя как дома, я вас прошу». «Но не забывайте, что в гостях?» – Дубравин улыбался так лучезарно, что нельзя было не вернуть ему улыбку. «Напротив, Ваня, забудьте, будьте любезны». Теперь юноша знал, что где лежит и как этим пользоваться; не ждал разрешения, чтобы поставить проигрываться ту или иную пластинку – их он выбирал по своему вкусу; чай заваривал и шторы вставал задёрнуть, когда они засиживались допоздна. А однажды даже подмёл, сбегав за совком и веником, с пола осколки чашки, которую по неосторожности столкнул на пол со стола. Он, естественно, потом весь вечер краснел, и извинялся без остановки, и спрашивал, не была ли чашка чем-то ценным или памятным. Нет, не была, честно ответил Рокэ – таких чашек в приданом матери, выделенном семьёй Салимовых, было ещё полдюжины: простой белый фарфор с золочением по ободу и две нарисованные птицы, воркующие друг с другом на зеленых ветвях оливы. «Это не антиквариат, не переживайте вы так, Тбилисский фарфоровый завод выпускал их тысячами. Посуда бьётся на счастье, юноша!» Успокаивая Дубравина, Рокэ в своё счастье не верил ни на секунду, но искренне желал счастья ему. Возможно, ради этого стоило зоотехника отпустить от себя и не изводить отвратительным сценами ревности, вроде той, что случилась неделю назад и которую по счастливой случайности Дубравин оставил без внимания. А ещё лучше – подговорить Валмина, пусть бы познакомил мальчишку с хорошей колхозной девушкой, доброй и красивой, раз невесты, как выяснилось, у него не имелось. Не откажет и сводница Луиза, которая находит своим детям отличные партии, – помимо уже взрослой Соньки, у неё ещё две дочери, семнадцати и восемнадцати лет, чем не суженые для перспективного специалиста? В конечном счёте, и Тёмку Савина можно через брата науськать почаще звать Дубравина в Зареевку – они молодые, пускай веселятся вовсю. Если бы только Рокэ мог сделать хоть что-то из этого. Стоило лишь представить рядом с юношей кого-то, на кого он будет смотреть светящимися радостью глазами, кончики пальцев стремительно немели и кровь начинала стучать в ушах. А ещё больше пугало то, что Ваней, его Ванечкой, могут воспользоваться, жестоко пошутить, поиграться с сердцем и чувствами – как мастерски умеет Катерина – и выкинуть в утиль, как мусор. Этого Рокэ себе никогда бы не простил. Парня нужно было уберечь, окутать заботой, как большим и пушистым крылом, следить за каждым его шагом, чтобы не оступился, бед не натворил и не навредил себе. О том же, что он и сам в какой-то степени манипулирует его чувствами, Рокэ предпочитал не думать. Ведь это во благо, без злого умысла. За множество вечеров наедине он не позволил себе ничего, кроме пары невинных прикосновений – так и должно остаться, Ваня ему слишком дорог. Ваня слишком хороший, слишком наивный, слишком честный мальчик. Пока Дубравин ставил чай, Рокэ заглянул в кладовку и достал гитару, старую, ещё отцовскую, с большим синим бантом на грифе. – Играете? – спросил он с порога. Зоотехник помотал головой. – Тогда я вам сыграю, разрешите? – Конечно, Рокэ Аркадьевич! Я буду счастлив вас послушать! И улыбнулся так, что в сердце снова что-то на миг кольнуло, будто иголкой. Как же ему это удаётся? Почему эта мелькнувшая на секунду улыбка заставляет Рокэ беспрекословно верить в то, что он для юноши – кто-то особенный, пусть и не любимый, но важный, что ли, человек. Хотелось ради одной этой улыбки свернуть горы, достать с неба звезду, повернуть вспять реки. Лишь бы он так же улыбался ему, Рокэ, одному. На гитаре Рокэ сыграл и спел «No reply» с пластинки Битлов, которую они слушали две недели назад. Выбрал песню наугад, однако, начав, осознал, насколько же она им подходит. Английский Дубравин немного учил в институте, поэтому Рокэ одновременно и хотел, чтобы он понимал смысл песни, и боялся этого до дрожи, до трясущихся рук. Дослушав, юноша часто заморгал, захлопал в ладоши и принялся хвалить, повторяя, как ему нравится и как здорово у Рокэ – Рокэ Аркадьевича – получается. Они пили чай с пряниками и говорили о всяких житейских пустяках. Рокэ предложил вернуться к шахматам, право, не его же игру на гитаре Дубравин пришёл слушать! Юноша заспорил: – Вы замечательно играете, Рокэ Аркадьевич! Сыграйте ещё что-нибудь, что угодно, на ваш выбор! Как тут откажешь? «The long and winding road», «Hey Jude», «Let it be» – Рокэ играл те песни, к которым ранее подобрал аккорды на гитаре, и чьи тексты знал. И ещё «Yesterday» в завершение, как в клубе, в первый раз, когда Дубравин приходил его послушать. Про шахматы они позабыли, а в десятом часу юноша засобирался домой. – Приходите, завтра, Ваня, мы только одну партию успели сыграть, я слишком увлёкся и наверняка утомил вас своими песнями. – Песнями Пола Маккартни! – пошутил юноша. Рокэ рассмеялся и едва удержался от того, чтобы похлопать его по плечу, взъерошить волосы или – подумать страшно – обнять. – Ну так придёте? – заставив себя стоять неподвижно, убрав руки в карманы, уточнил Рокэ. – Завтра в клубе кино показывают, индийское, «Разбитое сердце». – Приглашаете? – Рокэ подмигнул. Дубравин ожидаемо смутился. – Да? То есть, нет… То есть… А вы бы хотели? – Я это в шутку сказал, юноша, не являюсь поклонником индийского кинематографа. Но если вы настаиваете… – Нет, что вы, не настаиваю! И вообще, черти с ним, с кино, я к вам приду! Честно! – Приходите. Я буду дома после шести. Но только если сами захотите. – Я уже захотел! Для прощания он протянул руку, и Рокэ её крепко пожал, не мешкая. Не зная ещё, как после ухода Дубравина снова будет думать, одиноко сидя в кресле, о его тёплых сильных кистях и косточке на запястье, о запахе его тела, о прозрачных серых глазах и том, какие низменные желания внутри юноша пробуждает. И что понадобится выкурить почти полпачки без перерыва, чтобы хоть как-то приглушить яркость горячих, чувственных, запретных образов в голове.