Рокэ Аркадьевич

Яблоки были изумительные – спелые, крупные, ароматные. Дмитрий Васильевич, с любовью выращивавший их в своём саду, передал Роберту Борисовичу целый мешок в благодарность за помощь. «Мне столько не нужно, давай поделюсь, Дик? Если не возьмёшь, я лошадям отдам, жалко не будет?» Дик согласился и взял, но и лошадок тоже покормил аккуратно нарезанными дольками, прямо с руки – в рамках разумного, чтобы не баловать и от техкарт по питанию не отходить. Даже после этого яблок оставалось ещё много, хоть варенье вари, если умеешь, но Дик, понятное дело, не умел. Проснувшись рано утром в субботу, именно о яблоках Дик и думал, поэтому обрадовался внезапно пришедшей в голову идее: можно ведь Рокэ Аркадьевича угостить! Не для того даже, чтобы он пригласил к себе на чай или завтрак – Дик не стал бы так вероломно напрашиваться, – а просто от души, как гостинец, как подарок. Алвов постоянно делал Дику подарки – так и он сам мог в ответ, верно? Ему очень, очень хотелось! Рокэ Аркадьевич просыпается с петухами, а по выходным ещё и на пробежку выходит, так что были все шансы застать его дома. Дик умылся, натянул свои любимые и единственные джинсы, остановился перед зеркалом, причёсываясь, пытаясь заставить короткие волосы не топорщиться в разные стороны, и задумался. Товарищ Алвов после вчерашнего вечера в клубе мог, разумеется, и загулять. Сам Дик ушёл рано, когда колхозные девчонки их с Тёмкой облепили, стали наседать с настырными вопросами и приглашениями потанцевать, – и сил отбиваться попросту не осталось. Тёмыч сдался и неохотно позволил одной из них увлечь себя на танцплощадку за руку, но Дик был непреклонен. Сбежать к Рокэ Аркадьевичу он не посмел: даже если ему было всё равно, что подумают коллеги, увидев простого зоотехника в обществе уважаемого и серьёзного председателя, Алвову доставлять неудобств не хотелось. Вот Дик и ушёл малодушно домой, помахав рукой с крылечка клуба на прощание, а Рокэ Аркадьевич остался, поскольку должен был играть что-то из репертуара Магомаева по просьбе Эрика Ивановича. От Тёмыча Дик уже знал, что его старший брат не просто отлучился, а увёл для тет-а-тета светловолосую подружку дочери Луизы Лукиничны. Значит, свидание у них там такое, что продлится до утра, и носа Леонид Савин в клубе уже не покажет. А один товарищ Алвов во все тяжкие бросаться не будет. Когда волосы легли как надо, Дик выдохнул и вышел за порог. Утро выдалось спокойное, тихое и солнечное; добраться до дома председателя удалось за положенные двадцать минут. Постояв немного, Дик подёргал калитку – не поддалась. Он обрадовался: следовательно, Алвов дома, снаружи так запереть не получилось бы, только на запор изнутри. Спасибо высокому росту, длинным рукам, тонкому прутику и Рокэ Аркадьевичу, показавшему маленькую хитрость, – задвижку Дик, изловчившись, открыл сам, чтобы не беспокоить попусту хозяина. На хорошо смазанных петлях калитка открылась тихо, без скрипа. Дик прошёл к крыльцу и хотел было постучать, однако наконец до него дошло, что же с самого начала было не так. Выходящие на улицу окна дома были зашторены. Это было странно, зачем Рокэ Аркадьевич их так оставил? Чтобы солнце в глаза не било? Он прошмыгнул мимо крыльца к кухонному окошку, немного приподнялся на цыпочках. На кухне было прибрано и пусто – никого не видать. Дик призадумался, теребя ручку авоськи в пальцах. Машина на месте, калитка закрыта, Алвов определённо дома. Глянул на дедовские часы – одиннадцатый час. Допоздна Алвов спать не любил, поскольку был ранней пташкой. Но, может, Леонид вернулся со свидания после его, Дика, ухода и они продолжили гуляния вдвоём? Вот и отсыпался Алвов теперь, как любой нормальный мужчина, прилично выпивший накануне, накуролесивший вдоволь. Ничего же не будет дурного, если заглянуть в окно спальни? Если Алвов спит, шторка будет закрыта – и Дик уйдёт восвояси, не станет тревожить. А если окно не зашторено – чего такого он увидит? Заправленную кровать и пустую комнату? В постели Рокэ Аркадьевич не читал, садился с книгой всегда на диван или в кресло, поближе к торшеру. Словом, для себя Дик решил, что на мгновение заглянуть в окно – пусть и окно спальни – товарища председателя не будет чем-то постыдным; в конце концов, Алвов сам его много раз домой приглашал и даже в спальню зайти один раз позволил. На согнутых ногах он подкрался за угол, привстал на носочки. Окно занавешено не было – и в нём, приглядевшись, Дик увидел то, от чего окаменел на месте. В светлой и просторной спальне, напротив большого, в пол, зеркала, стояла невероятной изысканности и грации женщина. Её чёрные волосы гладким блестящим водопадом струились по точёным плечам, падали на спину, туго обтянутую явно дорогой тканью платья. Плавно, текуче двигая бёдрами, незнакомка танцевала под мелодию, не то играющую только у неё в голове, не то еле слышно доносящуюся из гостиной, где стоял «Корвет». Платье её поражало красотой: тёмное, почти чёрное, переливающееся серебром – то ли как блестящая спинка ласточки, то ли как оперение грача или вороны в солнечных зайчиках, наполнивших спальню. Дик был не в состоянии отвести взгляд. Мелькнул на миг чеканный профиль, и Дику показалось, что перед ним Марьяна, но вскоре он понял, что ошибся – женщина в комнате Алвова была и суше, и выше. Откуда она там могла взяться, Дик и предположить не решался – был слишком увлечён, разглядывая все привлекающие его детали. Сверкающие драгоценными камнями и свисающие до самых плеч серьги, замшевые туфли на каблуке-шпильке (и как только на таких можно удерживать равновесие?), украшенный стразами широкий пояс, что делал талию тонкой-тонкой, на зависть любой колхозной девушке. И сводящий с ума изгиб там, где изящные щиколотки переходили в полные округлые икры, а чёрная полоска на капроне только подчёркивала стройность ног. Медленно танцуя, гостья Рокэ Аркадьевича повела плечами и стала натягивать высокие бархатные перчатки: сначала на одну руку, потом на другую. «Она как будто ненастоящая, таких красивых не бывает», – ошалело думал Дик. Закончив с перчатками, женщина обернулась уже в три четверти, и сердце Дика рухнуло в пятки. Во рту резко пересохло и кислый ком едва сдерживаемой тошноты подступил к горлу. Кровь набатом стучала в ушах, в висках, в шее одновременно. Женщина отнюдь не была незнакомкой, потому что знакома была Дику отлично – она была Рокэ Аркадьевичем. Ошибки быть не могло: его крупный породистый нос, чёрные брови с характерным изгибом, подведённые краской и ставшие оттого ещё выразительнее, синие глаза с густо накрашенными ресницами и тонкие губы в ярко-алой помаде. И руки, и осанка, и узкие плечи – это был он, во плоти. Дик стоял у окна как громом поражённый, как вкопанный, не смея ни шевельнуться, ни вздохнуть. Рокэ Аркадьевич поправил парик и вновь повернулся спиной, и только тогда Дик отскочил от окна (хвала небесам, незамеченный), запнулся об авоську, чуть не потеряв равновесие, судорожно сглатывая горькую слюну вместе с отвратительным комом. Яблоки рассыпались по траве, заскакали по дорожке, мощёной гладкой речной галькой, – ослепительно-красные, сочные, цвета помады на губах Алвова. Потребовалась пара минут, чтобы Дик пришёл в себя, отдышался и кинулся их собирать. Сердце билось, как сумасшедшее, и никак не желало угомониться. В голове не осталось ни одного приличного – да и неприличного – слова. Только танцующая женщина с лицом Рокэ Аркадьевича отпечаталась на веках, вплавилась в сознание намертво. Вернув яблоки в сетку трясущимися руками, Дик сорвался с места, не смея бросить ни единого взгляда в сторону окна, и выбежал вон – впрочем, не забыв закрыть за собой калитку, перегнувшись через забор почти всем своим корпусом, как заправский акробат в цирке. Он мчался домой свежим летним утром, и на каждый его шаг сетка с яблоками болезненно била по правому колену. Боль отдавала куда-то в крестец, а потом оседала в затылке. И так Дику было чертовски приятно чувствовать эту боль – лучше уж она, чем мысли, что роились в него в голове стаей чёрных ворон и пребольно клевали своими острыми клювами, словно жалили, каждый раз, когда Дик моргал и видел образ Рокэ Алвова, председателя колхоза, в обтягивающем блестящем платье. Как же так, как же так, – думал Дик, – такой уважаемый человек, такой хороший, такой замечательный! Член партии! Победитель соцсоревнования и ударник труда! А занимается такой похабщиной, такими отвратительными, непристойными вещами! Что это? Какое-то отклонение? Извращение? И не у кого было спросить, неоткуда узнать… Не в алевтиновскую же библиотеку идти! Дик сам не помнил, как добрёл до дома и рухнул на кровать, не раздеваясь, едва сдерживая тошноту и игнорируя боль в сводимом спазмами желудке. За день Дик так и не съел ни крошки, только пил пустой чай да воду. Пытался лежа в постели читать книгу, но каждую строчку приходилось перечитывать по семь-восемь раз, чтобы смысл задерживался в голове, а не пролетал мимо, непонятый, неосознанный. Намучившись сполна, Дик провалился в глубокий сон без сновидений. *** В воскресенье утром его разбудил стук в дверь – Тёмка Савин заявился в гости. Дик сказался больным и наотрез отказался выходить из дома, поэтому Артём до вечера просидел у него, лишь единожды сбегав домой, чтобы притащить с собой в корзине для пикника полноценный горячий обед от Аллы Викторовны для них двоих. За едой и после они разговаривали о какой-то бессмыслице – вернее, Тёмка говорил, а Дик его слушал вполуха. Артём качался взад-вперёд на стуле, крутя в руках новенькую импортную головоломку, кем-то из друзей семьи подаренную, безуспешно пытаясь правильно собрать – чтобы все грани были одного цвета. Он рассказывал – про будущую свадьбу Сони, на которую они поедут совсем скоро. Про её жениха, городского пижона Игорька, недавно назначенного секретарём партбюро – и где его такого Луиза откопала и как умудрилась с дочерью свести? Про прошлогодние гуляния на свадьбе сына главы зареевского сельсовета и дочери бывшего председателя колхоза Вячеслава Варзина, длившиеся три дня кряду без перерыва, сперва в Алевтиновке, а потом в Зареевке. Про свадьбу его брата, комбайнёра Эмиля, на которой он запомнил всё обрывками, потому что был совсем ещё маленьким, только-только пошёл в первый класс. Про маму, Аллу Викторовну, ненавидевшую невестку до зелёных чертей – поэтому она и свадьбу сына пропустила, и даже внуков на руки ни разу не брала. – Она не плохая, Дик, честное слово! Просто смерть папы её подкосила, и того, что Эмиль не захотел жить по её правилам, она принять не смогла. Я надеюсь, она одумается и простит его! – Артём, наигравшись с головоломкой, отложил её в сторонку и грыз яблоко – ну, хоть не пропали. Дик сочувствующе поддакивал, однако думал о своём. И понимал, что ни смелости, ни дерзости ему рассказать про Алвова не хватит. Каким бы отвратительным председатель ни был, выдавать его секрет постороннему человеку, пусть и брату его лучшего друга, было бы бесчестно. Секрет, который сам Дик узнал случайно, вором, непрошеным гостем пробравшись во двор, подглядев в окно исподтишка, как какой-то жулик, как шпион. Вот бы позабыть ему обо всём, что видел! Развидеть эту неприличную, возмутительную картину, как страшный сон. И выглядывающее из глубокого выреза красивого платья кружево белья, и подчёркнутый алой глянцевой помадой своенравный изгиб губ, и – мерзость какая! – обтянутые тонким капроном бесспорно мужские ноги с крепкими и сильными икрами. А больше всего хотелось перестать чувствовать себя обманутым, одураченным, поверившим в то, что Алвов – хороший человек, неравнодушный к нему, Дику.