Рокэ Аркадьевич

Первый майский ливень бил в дребезжащие стёкла окон маленького подсобного помещения при актовом зале, где обычно работали художники-бутафоры, но сегодня собрались они с друзьями, чтобы подготовиться к студенческому капустнику. Все гримёрки оккупировали девчонки, так что ребятам переодеваться пришлось здесь же, кто во что горазд. Валя сразу же юркнул за дэвэпэшные декорации. Дик устроился за большим, измазанным белой краской столом и на него же сложил вещи, потеснив Толю Мея. Стефан Коленьярцев рылся в реквизите, напевая себе под нос фальшиво и гнусаво что-то из Битлов. Они ставили сценку-пародию по мотивам русских народных сказок, где по задумке автора злодеи являются не теми, кем кажутся. Сценарий для сценки написал Валя Придд, и он же исполнял главную роль, поэтому возился с костюмом дольше всего. Дику, что играл Ивана-дурака, хватило рубахи-косоворотки, картуза и кирзовых армейских сапог. Анатоль и вовсе был в чёрных штанах и бадлоне, поверх которого ребята помогли прикрепить вырезанные из картона и окрашенные белой гуашью кости, – Мей был Кощеем. Коленьярцев, Альберт и Константин пришли, чтобы поддержать и помочь с декорациями – ролей никаких им не досталось. Валентин появился минут через двадцать, когда Стефан уже от безделья начал ковырять ногтем большой картонный дуб с нарисованным на нём учёным котом на цепи. Он выплыл из-за двухметровых декораций, как персона царских кровей, как рассекающая водную гладь ладья, грациозно и плавно, с нарочито загадочным выражением лица. Все сразу же повернулись к нему. Костя, кажется, даже присвистнул. – Ну цыганочка с выходом! – зацокал языком Альберт. Валя подобрал свою длинную, всю в рюшах, юбку, и сделал книксен. – Бабулечка Ягулечка! – улыбнулся Толя Мей. А Коленьярцев подлетел к Вале, дёрнул юбку в попытке задрать и заржал, как мерин: – Травести! Дик уже был на репетиции, пусть и проходившей без костюмов, и знал, как хорошо Вале удаётся копировать шамкающий старушечий голос, которым Бабуля Ягуля и ответила Стефану, нисколько не раздумывая: – Стёпочка, если тебе кто-то нравится, можно ведь и на свидание позвать, а не за косички дёргать! Ты позови бабушку, не стесняйся! Может, бабушка и согласится! С таким-то молоденьким, с таким-то славным! Коленьярцев фыркнул, тогда Валя прямо со своим приклеенным носом – и огромной бородавкой на нём! – потянулся и чмокнул того в щёку. Мей, Костя и Альберт разразились хохотом. Стефан ошалело моргал, открывая и закрывая рот, как гигантская выброшенная на берег рыба. Дик тоже рассмеялся. – Твою мать, Придд! – наконец завопил Стефан, а после долго плевался, оттирал невидимый след поцелуя со щеки и обзывал Валю всеми матерными словами, которые мог вспомнить. Все они – друзья по ЛАИК и Стефан с Альбертом – видели Придда в костюме в первый раз, и Дик не мог припомнить, чтобы кто-то дурно отзывался о Валентине, его решении нарядиться в платье и выборе этой роли. Все просто посмеялись, похвалили его талант к перевоплощению и детали костюма вроде передника с нарисованными мухоморами и самодельных лаптей. Коленьярцев, перестав дуться, спустя время сделал на свой «Зенит» несколько фотографий. Валентин не выглядел нелепо, возмутительно или мерзко – разве что немного смешно, потому что сценка задумывалась юмористической, но не более. Образ, напротив, получился весьма гармоничным. Большой крючковатый нос делал Валю совсем неузнаваемым, поэтому можно было подумать, что Бабу Ягу играет какая-то старшекурсница, высокая и худая. Сам Дик про этот вечер почти забыл – студенчество и без того выдалось насыщенным – и никогда потом не думал ни о Вале в женской одежде, ни о том, какие мысли у него самого тогда возникли. Потому что ничего особенного не случилось. И даже Коленьярцев, не упускающий возможности зло пошутить или поддеть товарищей, больше и словом о том случае не обмолвился, только принёс к ним в общагу напечатанные чёрно-белые фотокарточки, дескать, на память. *** Не включая света, почти наощупь, если не считать изредка освещающих комнату отблесков молний в небе, Дик прокрался к входной двери, тихонько повернул ключ в замочной скважине и отпер. Яркие оранжевые апельсины в сетке, оставленные на пороге снаружи, было прекрасно видно и в темноте. Ну разумеется, фирменный почерк Алвова, ни с чем не спутаешь. Дик соврал бы, если бы сказал, что не любит апельсины, – очень любил. Но теперь он разрывался между намерением отправить их на помойку, не желая принимать подарков от Рокэ Аркадьевича, и здравым смыслом, потому что апельсины ни в чём виноваты не были. И Рокэ Аркадьевич, получается, тоже не был виноват, каким бы неправильным это ни казалось ему, Дику. Нечестно было презирать Алвова за то, что он делал у себя дома, за закрытыми дверьми, никому не показывая и не заставляя никого смотреть. Дик, в конце концов, сам полез – вероломно, без спроса, себе на беду. Не был бы таким любопытным – до сих пор бы не догадывался ни о чём. Кому какое дело, чем занят товарищ председатель наедине с собой, когда никто его не видит и он никому своими действиями не мешает? Если Вале Придду – и кому угодно другому! – на капустнике, в спектакле или в кино можно, почему Алвову нельзя? Какой от этого вред? Он же натура артистичная, поёт и на музыкальных инструментах играет – как и Валентин! – может, это для самодеятельности? Какое-нибудь варьете, пародия, сатира… Да хоть бы и выступление-сюрприз в клубе или на свадьбе Софии! А если он просто для себя – ну и что? Да, с непривычки представляется дикостью. Но и жеманство Марка Валмина поначалу кажется чудны́м – однако на самом деле он нормальный мужик, душевный, неглупый, приятный. Валя в костюме ведьмы-старухи с подложенным под грудь и зад поролоном, в цветастой юбке и в платке с бахромой тоже не выглядел отвратительно. А Рокэ Аркадьевич, если начистоту, так и вовсе хорошо смотрелся в таком образе, ему даже шло. Женщина из него получилась изысканная и очень красивая – любая колхозная девица обзавидуется, и каждый второй мужчина захочет такую на танец пригласить. А на западе, наверное, Рокэ Аркадьевич мог бы и в кабаре выступать – Дик как-то слышал от приятелей Коленьярцева, вхожих в дипломатические круги, что подобные представления пользуются успехом. Во времена Шекспира, например, все женские роли играли актёры-мужчины, и ни о каких отклонениях, заболеваниях или аморальщине никто даже не заикался. Дик осторожно положил сетку с апельсинами на кухонный стол, умылся и решил идти спать – утро вечера мудренее. *** Ему снился сверкающий ночными огнями большой город. Шоссе светилось бело-золотым и алым, такси проезжали мимо и сигналили, а у входа в гостиничный комплекс с рестораном – таким в представлении Дика была гостиница «Интурист» – толпились зеваки. Внутри, как в западных фильмах, играл джаз и текло рекой шампанское. В полумраке зала танцевали пары: мужчины в строгих чёрных костюмах и женщины в своих лучших вечерних туалетах. А краше всех была та, что танцевала одна в самом центре зала – в блестящем, как спинка ласточки, платье, с чёрными, словно вороново крыло, распущенными волосами. Дик знал, что её хотели все, но она всем отказывала, потому что ждала того самого, единственного. Как это случилось – Дик не понял. Он оказался рядом, женщина поманила, и он пошёл за ней, сам не зная куда, чтобы остаться наедине, чтобы она продолжила свой танец уже тет-а-тет. Её шикарное платье превратилось в коротенький шёлковый халатик, но туфли на высоких каблуках остались при ней. Оголяя то одно, то другое плечо, двигаясь плавно и призывно, она всецело овладела и его вниманием, и его разумом. Всё вокруг, кроме неё, поблёкло и потеряло смысл, утонув в серой мутной дымке. Ему было разрешено лишь смотреть, но не трогать – да он и не посмел бы. Пока красавица сама не сделала первый шаг: качая бёдрами, подошла ближе, коснулась его лица своими холодными тонкими пальцами, обняла за шею, огладила плечи. Она смеялась низким, бархатным, до боли знакомым смехом, уже не сопротивляясь его горячим и неловким ласкам. Он гладил сквозь атлас халата её талию, узкие худые плечи, плоскую грудь и вздрагивающий от прикосновений впалый живот. Она поцеловала его первая – страстно и нежно, как никто и никогда его не целовал. Сначала в губы, потом стала покрывать поцелуями шею и спускаться ниже… И ещё ниже… Сон закончился, оборвался резко, словно отрезали. Дик вскочил на кровати раньше, чем проснулся, тяжело дыша, задыхаясь в духоте своей комнаты. По телу его разливались отголоски возбуждения, а на трусах растекалось мокрое пятно. Дик неприлично, грязно выругался, осознав, что произошло. Если бы мама услышала, что он так умеет, надрала бы уши. Пришлось встать, переодеться, быстро застирать семейники в раковине на кухне, чтобы не присохло, выпить залпом два стакана воды, приоткрыть форточку – и только потом снова лечь. Стрелки на часах показывали без пятнадцати три. Он помнил детали сна так ясно, словно это было наяву. Всё было настолько реальным, что Дик до сих пор ощущал пальцами шёлк длинных чёрных волос, помнил, какой бархатистой на ощупь была кожа под его ладонями. Как он целовал яркие, манящие губы. Как синие глаза смотрели на него, словно прожигали в нём дыры. И как нежно ерошили его волосы и трогали шею, пуская целые армии мурашек по телу, чужие руки. Он хотел бы думать, что во сне с ним была женщина – зрелая, сногсшибательная, уверенная. Но кем бы он, Дик, был, если бы продолжал врать – врать самому себе, тем более так бездарно, неумело? Он целовал во сне не женщину, и ему понравилось. А самое ужасное – Дик не чувствовал из-за этого ни малейшего стыда. *** Пяти часов тревожного сна под то затихающий, то начинающий хлестать с новой силой дождь ему было достаточно. Рокэ не выспался, но чувствовал себя гораздо лучше. Утром он первым делом забежал к медсестре, занёс гостинцы и попросил проведать Дубравина как можно скорее. И уже после отправился на работу разгребать все накопившееся дела. Не ночевать в машине под окнами зоотехника оказалось правильным решением – лишь наутро Рокэ осознал это в полной мере. Даже если бы он осмелился заявиться к Ване среди ночи или под утро, то наверняка только напугал бы его, больного и сонного, своим встревоженным, заросшим щетиной лицом и залёгшими под глазами от переживаний и недосыпа синяками. Да и мало ли что он бы натворил… Рокэ уехал домой во втором часу ночи и томился неизвестностью уже дома, пока не выпил вина и не забылся прямо на диване, не дойдя до постели. Перед обедом к нему постучался Валмин, передал документы, о которых Рокэ просил с утра, и записку – сложенный дважды листок – на которую он внимания поначалу не обратил. Лишь закончив с бумагами, Рокэ наконец добрался до записки – и оцепенел. «Простите за вчерашнее. Я буду у вас в шесть сегодня, как и договаривались. Спасибо за апельсины. Дубравин И.Е.» Сердце пропустило удар, а потом забилось снова – чаще, энергичнее. Ваня! Ему стало лучше? И когда же он успел передать записку Валмину? Вместе с медсестрой? Или попросил кого-то из друзей? А может, забега́л, пока Рокэ отлучался? Додумался бы он прочитать записку раньше – сам бы навестил Дубравина и попросил отлежаться дома, пока не поправится окончательно. А шахматы – пусть их! Таких шахматных вечеров у них было предостаточно, и будет ещё множество, а Ваня у него один и должен выздоравливать, беречь себя, а не о дурацких договорённостях беспокоиться. Как бы теперь с ним не разминуться? Рабочий день уже заканчивается, может, он успеет доехать до Дубравина на машине и уговорить остаться дома? А если юноша всё же не дома, а потащился, дурной, на работу? Стоп, Рокэ, не паникуй и не суетись! Валмин! Марик должен знать, ведь записку передали через него. Кое-как выровняв дыхание, чтобы сердце перестало так бешено стучать, Рокэ поднялся и вышел из кабинета. Марка Валмина он застал уже собирающимся домой. – Марик, скажите, пожалуйста, это Дубравин передал? – Так точно, – улыбнулся тот, – собственной персоной. Рокэ почувствовал, как воздуха перестало хватать. Медленно, глубоко вдохнул, постарался расслабиться и заговорил: – Он на рабочем месте был, не знаете? Или, может, в столовой виделись? – Да и да, Рокэ Аркадьевич, на месте был, и на обеде я их видел с Савиным младшим и Робертом. – Хм, вот оно что. Спасибо, Марик. – А что такое? – Нет, ничего, не берите в голову. Рокэ, комкая в руках листок, отвернулся от Валмина и задумался. Может, Дубравин и не болел вовсе, а это он сам, сумасшедшая курица-наседка, придумал? Просто перегрелся в духоте актового зала на партсобрании с непривычки? Или опять перезагорал на выходных со своим Савиным до красных волдырей на нежной коже, до теплового удара, который и через день может проявиться, тем более спровоцированный стрессом? – Я пойду тогда, Рокэ Аркадьевич? – напомнил о себе Марик, о котором Рокэ и думать забыл. – Или у вас ещё какое-то дело? Касаемо Дубравина? – Идите, Марик, вы мне не понадобитесь до завтра, – Рокэ отрешённо махнул рукой и направился к себе. Валмин ещё что-то говорил, прощаясь, но он его уже не слышал – все мысли Рокэ были о Дубравине.