Рокэ Аркадьевич

Дик, удивив сам себя твёрдостью и безапелляционностью, настоял, чтобы они начали шахматную партию сразу же, без ужина и разговоров. В любой другой день Рокэ Аркадьевич запротестовал бы, заспорил и обязательно убедил Дика сперва поболтать, послушать музыку, выпить чаю – и только потом достал бы из ящика комода шахматный набор. Но сегодня Алвов был странно молчалив и легко согласился. «Рад вас видеть. Вы выздоровели, юноша?» – с беспокойством в голосе спросил он, встретив на крыльце ровно в шесть ноль-ноль. Безмолвно кивнув, Дик сунул хозяину пакет с пряниками, которые ещё на прошлой неделе – до того, как всё началось, – припас для вечера вторника. Он хотел объясниться с Рокэ Аркадьевичем немедленно, с порога, как только за ним захлопнется входная дверь. Однако взглянув в его глаза, увидев осунувшееся, до серости бледное лицо со сведёнными на переносице бровями и опущенные вниз уголки тонких красивых губ, понял, что не осмелится, не сможет так сразу. «Проходите». Ещё утром, собираясь на работу, Дик признался себе, что не желает продолжать врать Алвову – ни про мнимую болезнь, ни про проигнорированный поздний визит с апельсинами, ни про то, свидетелем чего он непреднамеренно стал. Он не хотел делать стену недоверия между ними выше, чем она уже есть; не хотел, изображая больного и избегая встреч, терять их хрупкие – товарищеские? дружеские? – отношения. Для этого нужно было наконец-то взвалить ответственность на себя и решиться на разговор, пусть это и казалось непосильной задачей. На рабочем месте, собрав волю в кулак, он написал – коротко и по существу – записку, чтобы передать Алвову через Валмина. И потом в течение дня думал, как и о чём станет говорить вечером. О том, что малодушно, позорно обманул, сказав о болезни. Что не спал, когда Рокэ Аркадьевич приходил, а не открыл, потому что испугался своих мыслей, своих чувств. Что думал ужасные, жестокие вещи, на которые никак не имел права, потому что Рокэ Аркадьевич был всегда к нему добр, внимателен и заботлив. Разве можно всё это перечеркнуть одной маленькой досадной мелочью? «Тянуть нельзя», – твердил себе Дик, вспоминая, как обещал после смерти отца быть храбрым, честным и ничего не бояться, а тем более правды. Рокэ Аркадьевич действительно переживает за него, беспокоится о его здоровье, и он наверняка расстроится из-за внезапного отдаления по надуманной причине. Меньше всего на свете Дику хотелось казаться неблагодарным, чёрствым – и делать товарищу Алвову больно своими опрометчивыми, ребяческими поступками. Пускай лучше узнает правду – и накричит, разозлится, посмотрит презрительно или выставит вон. Потому что Дик этого всего заслуживает, ведь он сам виноват. Так он рассуждал, пока не оказался в гостиной – уютной, знакомой до мельчайшей детали, уже такой родной – с товарищем Алвовым, тоже таким привычным, печальным, родным… И не растерял разом всю свою решимость. Вот сидит Рокэ Аркадьевич, вертит отрешённо в руках взятого белого коня – Дик никогда не играл чёрными, так уж у них повелось – и хмурит лоб, бросая встревоженные взгляды, когда ему кажется, что Дик не смотрит. Или кусает губы, обдумывая следующий ход, стиснув до побелевших костяшек пальцы на подлокотнике кресла. Как с ним таким начать тяжёлый разговор? Как будто у Дика совсем нет сердца… До чего же Рокэ Алвов в этот момент и похож, и одновременно отличается от женщины в окне, от женщины из сна Дика – той, что женщиной не была никогда. Дик целовал её не поперёк своего желания, а напротив, охотно – она было фантастически, невероятно красива, с точёной фигурой и тонкими чертами лица, которые не портил, а только дополнял крупный орлиный нос. И Рокэ Аркадьевич – Дик был вынужден это признать – был так же красив. Немного иной красотой, той, у которой нет пола. Так прекрасны бывают, к примеру, античные статуи в греческом зале Эрмитажа – не мужчины и не женщины. Крохотные морщинки в уголках глаз, сжатые губы, раздувающиеся нервно ноздри, отпечатавшаяся на лице усталость – всё это делало Алвова не куском прекрасного и бездушного мрамора, а живым и настоящим. Тёплым, дышащим, родным... Дик снова споткнулся об это слово; почему-то раз за разом оно само собой появлялось у него в голове – и то, что так происходит, казалось правильным, какие бы волнения ни терзали сейчас душу. Каково было бы поцеловать Рокэ Аркадьевича такого, каким он был сейчас: без краски на лице, без платья, без парика и каблуков? Не успев додумать мысль, Дик почувствовал, как стремительно краснеет от стыда, от прилива жара, от страха. Словно Рокэ Аркадьевич сможет одним только взглядом прочесть его мысли – и ужаснуться, какой же Дик на самом деле дрянной, гнусный, порочный человек. И как только посмел он представить такое! Одно дело – сны, за сны люди не в ответе. Во сне каждый бывает и чрезмерно любопытен, и безрассуден, и отважен, как рыцарь из старинных легенд. Как можно стыдиться снов? Но совсем другое – явь, частью которой является товарищ Алвов, председатель колхоза. Реальный, осязаемый, из плоти и крови, сидящий в полуметре от тебя. Было бы ему приятно узнать, какие омерзительные, недвусмысленные желания, пусть и порождённые любопытством, он вызывает? Немедленно перестань. Думай о шахматах! Не думай о том, что одеколон Рокэ Аркадьевича сегодня вместо хвойной свежести отдаёт чем-то женственно-цветочным – жасмином, что ли? Или розой? И что если прищуриться, в Алвове можно увидеть ту самую незнакомку. Ту, что была и в его, Дика, снах, и вот в этих самых стенах буквально три дня назад – и её тоненькие шпильки цокали по деревянному полу, может, даже оставляя маленькие вмятины… Нет, нет, нет, ты делаешь только хуже! Стой! – Белый медведь! – зло подумал он, не поняв сразу, что говорит вслух. – Что? – Алвов поднял на него глаза, вздёрнув удивлённо свои чёрные брови. Дик осознал, что не может больше сдерживаться ни минуты, не может тянуть этого кота за хвост. И так мысли стали уходить не в ту сторону, словно в наказание за его трусость. – Рокэ Аркадьевич, простите, – он набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, и заговорил, зная, что эту партию они уже не доиграют. – Я бы хотел вам кое-что сказать. Тот вопросительно выгнул бровь. – Говорите. – Только не считайте, что я собираюсь вас осуждать или что-то такое, – Дик начал не с того, не в силах остановиться, потому что его несло, – Я сперва хотел и даже осуждал, это правда. Но я думал об этом – три дня думал! – и решил, что нет ничего дурного… Алвов сел в кресле прямо, как он сидел у себя в кабинете, подпёр кистью подбородок, слушая немного растерянно, очевидно, не понимая, к чему Дик ведёт. – Я никому не рассказал, честное слово! Совсем никому! – воскликнул он. Прозвучало по-детски, Дик поспешил поправиться. – Не подумайте, что я не умею хранить секреты! В общем… Я случайно увидел в окне и хотел уйти сразу, потому что до меня дошло, что это не то, что дозволено видеть… Он не смел посмотреть Рокэ Аркадьевичу в глаза, глядя то на стопку пластинок на полке, то на проигрыватель, к которому сегодня ни один из них не притронулся, то вовсе в пол. – Но… Но не смог… – Ну же, юноша! Чего вы не смогли? – стал терять терпение Рокэ Аркадьевич. – Я не понимаю ни слова! Конкретнее говорите! – Я видел вас утром в субботу. Случайно. Я правда не подглядывал! Я просто хотел вам к завтраку кое-что принести. Яблоки от Роберта Борисовича. – Так, – сухо процедил Алвов. – Вы были у себя в платье, с длинными волосами и танцевали перед зеркалом! – выпалил Дик, боясь даже представить, как отреагирует Рокэ Аркадьевич. Рассердится? Накричит? Прогонит? Ну не ударит же? Товарищ Алвов сидел напротив недвижно, сжав губы. Ни один мускул не дрогнул на его непроницаемом лице – лишь грудная клетка вздымалась под тонким хлопком домашней рубашки часто и тяжело, позволяя понять, что невозмутим он только внешне. – В общем, я подумал… Может, это какая-то репетиция, ну, вы же талантливый человек, Рокэ Аркадьевич. И на баяне играете, и на гитаре… – сбивчиво, перескакивая с одного на другое продолжил Дик. – Ничего такого, мой друг, Валя Придд, я про него говорил, на капустнике тоже переодевался в платье, когда был Бабой Ягой. Все только посмеялись! В этом же нет ничего дурного? Алвов смотрел в ответ – но пустыми глазами, как будто сквозь Дика. – И ещё, – под конец он растерял весь свой запал. – Если вы захотите повторить, ну, такое, в костюме… То есть в платье… Я хотел бы попросить разрешения посмотреть, если возможно. Вот. Он замолк, закончив, не зная, зачем вообще про это ляпнул. Нашёл же время! Вроде хотел показать, что ему не противно, а даже интересно, однако вышло так, словно он на что-то намекает – или даже напрашивается! Ох, дурак ты, Дик, какой же дурак! Право слово, как Иванушка из сказок, одно лицо! Подавив желание взвыть и спрятать от бессилия лицо в ладонях, он посмотрел на Рокэ Аркадьевича – выжидающе, с мольбой, в надежде хоть на какую-то реакцию, пусть и самую плохую. В бесстрастном выражении лица Алвова было решительно невозможно ничего прочесть. Что же теперь делать? – Рокэ Аркадьевич? – Вы меня поразили, юноша. Я налью себе вина? Он встал, прошёлся по комнате, достал бокал, бутылку, налил вина и выпил. А потом выпил снова. – Не возражаете, если мы не будем играть в шахматы сегодня? Дик покачал головой. *** Рокэ не преувеличивал – он действительно был поражён. Произошло то, чего он боялся всю сознательную жизнь, – и о чём тайком мечтал больше всего. У него не было слов, чтобы описать всё, что было на душе. Хотелось наброситься на юношу и покрыть поцелуями его лицо, стиснуть в объятиях, прижать к себе. Может быть, разрыдаться. Ваня! Какой же добрый, смелый мальчик! Как же он, наверное, испугался, встретившись с тем, чего не мог объяснить! А потом взял себя в руки и сам пришёл, понукаемый совестью, и всё выложил – борясь со смущением, путаясь в словах, запинаясь, но твёрдо решив, что должен и не может замалчивать. Два выпитых залпом бокала вина помогли – притупили чувства, расслабили тело. Стало проще смотреть на юношу, дышать, думать. Столько лет он хотел открыться – хотя бы и Леониду! – и столько лет не мог, потому что постоянно что-то мешало. И вот молодой зоотехник – совсем ещё мальчишка, без году неделя в колхозе – так легко, играючи, влез и в его, Рокэ, сердце, и в его большую тайну. Без тени страха, словно нырнув с головой в омут, сделал всё за него. Раковина притворства, в которой он скрывался так долго, с хрустом раскололась надвое, показав ранимое и беззащитное теперь нутро. Дальше таиться не было смысла. Рокэ решил говорить начистоту – так подробно, как мог. Настала его очередь срывать покровы тайны, исповедоваться, как старый грешник молодому духовнику; он цедил вино бокал за бокалом и говорил, говорил, говорил. Про Аркадия Алвова, заставшего сына в раннем детстве переодевающимся в платье матери с её жемчужными бусами на тонкой мальчишеской шее. Выпоров, отец принудил поклясться, что больше такой пакостью маленький Рося заниматься никогда не будет и никому о том, что было, не расскажет. Про то, что Рокэ клятвы своей не сдержал и продолжил делать то же самое – скрытно, украдкой, так, чтобы больше ни одна живая душа не узнала. Как таскал помаду, тушь и румяна у старших сестёр и учился рисовать макияж – сначала робко и неумело, но с каждым разом получалось только лучше. Что долгие годы этот секрет был лишь его секретом, и, может, так всё и бы осталось навсегда, если бы не слёт ВЛКСМ, посвящённый дню рождения Владимира Ильича, и судьбоносная встреча с Константином Дораком. Он заметил Рокэ на смотре художественной самодеятельности – намётанным глазом безошибочно определил тайное пристрастие, всё понял – и уже на праздничном банкете после концерта подсел к нему. Слово за слово они разговорились – собирающийся летом получить аттестат зрелости Рокэ Алвов и большая шишка с Лубянки товарищ Дорак. Константин Дорак задавал правильные вопросы, говорил то, что Рокэ хотел слышать, сводил с нужными людьми, поддерживал и покровительствовал. Он же привёл уже студента-первокурсника Рокэ на первые в его жизни квартирники «для своих» – и тогда появилась она. – Её зовут Роза. Донна Роза Д’Альвадорес, мой сценический образ. Дубравин слушал молча, внимательно, не перебивая, смирно сложив на коленях руки. – Роза со мной больше пятнадцати лет, у неё свой характер, свои предпочтения, вкусы. Тем не менее, она – часть меня. Она – это я, такой, каким не могу быть в повседневной жизни. В Розе всё, что я вынужден скрывать. Рокэ объяснил, что именно перед своим дебютом, увидев в зеркале Розу – в полный рост, в идеально подогнанном по фигуре платье, в парике, с макияжем и на каблуках – он наконец понял, чего ему не хватало и что было необходимо, чтобы быть собой. Роза поёт, играет на гитаре и выступает на особых вечерах, устраиваемых Дораком в Москве, куда пускают лишь по знакомству и рекомендациям. Благодаря Розе Рокэ сошёлся с арбатскими фарцовщиками, у которых доставал югославские туфли, колготки из Чехословакии, платья и бельё производства ФРГ, а потом и пластинки покупал иностранные, и книги на английском языке. В образе Розы он начал дружить (и не только дружить) со столичными модистками и швеями-закройщицами, что сначала перешивали платья под него, а потом и шили – по моделям из «Бурды» или по своим эскизам – точно такие, какие нужны были для выступлений. – Вы увидели меня в платье, которое пошито для следующего запланированного выступления Розы, – пояснил Рокэ Дубравину. Юноша глядел на него своими ясными, широко распахнутыми глазами, словно собрал какую-то головоломку, над которой усердно и безуспешно бился месяцами. Несмело коснулся его пальцев на подлокотнике своею большой и сильной рукой, то ли в знак поддержки, то ли с просьбой продолжить. Рокэ руку не убрал – но свой рассказ он счёл оконченным. – Теперь вы знаете всё, Ваня. Это было почти правдой. Он не солгал ни разу, лишь умолчал: о природе их отношений с Константином, о том, что таких мальчиков у Дорака было в разное время с десяток, о своих и розиных любовниках. К этому Дубравин ещё не был готов. – Мне бы хотелось познакомиться с Розой, – произнёс юноша тихо, спокойно, искренне. И за тем же столиком, за которым они играли в шахматы, их словно незримой силой потянуло друг к другу. Или, возможно, потянуло только его? Рокэ не знал ответа. Губы коснулись губ – коротко, сухо, может, на секунду или две, однако этого было достаточно, чтобы осознать случившееся. Рокэ как будто ударило током и, повинуясь всё той же неведомой силе, теперь толкавшей назад, прочь от юноши, он вскочил с кресла. Быстро подошёл к окну, встал спиной к Дубравину, обнимая себя за плечи в бесплодных попытках сдержать бьющую его дрожь. Пульс бешено, оглушительно стучал в ушах, перекрывая все прочие звуки. – Вам лучше уйти, Иван Евгеньевич. – Но… – Уходите. Половицы скрипнули под весом юноши – он встал с кресла. Краем глаза Рокэ увидел удаляющийся в сторону прихожей силуэт и не смог заставить себя не смотреть. Неловко путаясь в своих длинных ногах, Дубравин обул кеды, даже не развязывая шнурков, с грохотом уронил напольную вешалку для верхней одежды, ругнулся сквозь зубы. Задержался на пороге в нерешительности. Минута – и входная дверь хлопнула. Рокэ остался один. Выдохнув, он развернулся спиной к окну, зацепился взглядом за яркое пятно – забытую на подлокотнике кресла красную мастерку Дубравина. Вани. Его Вани. Неуверенно подошёл к ней, словно проверяя себя: решится, не решится? Решился. Потянулся, взял в руки, расправил и зарылся носом в то место, где запах был ярче всего – знакомый до боли, до мурашек, до замирающего сердца и мешающего дышать кома в горле. Глаза защипало. Рокэ попытался проморгаться. «Что же ты наделал, Роська? Что же ты натворил, идиот?» Он потёр веки тыльной стороной ладони и только тогда понял, что по щекам текут слёзы.