Рокэ Аркадьевич

Дик так и не понял, что это было. Он слушал историю Рокэ Аркадьевича, глядел в синие – как небо над Финским заливом перед грозой, как море перед штормом, – глаза и тонул в них, растворялся без остатка в их глубине. Алвов говорил, и речь его текла плавно и размеренно, хоть Дик и понимал, что даётся рассказ товарищу председателю нелегко. Он хмурился, невесело усмехался, кривил губы, однако не останавливался. И смотрел на Дика внимательно, ловя каждый его взгляд, не ища одобрения и не нуждаясь в помощи, но так откровенно, что сдержаться просто не получилось. И тогда случился… поцелуй? Вовсе не такой, о котором он думал, не горячий и страстный, а краткий и целомудренный. И такой он был правильный, отвечающий сразу на множество вопросов, что Дик хотел, чтобы он продолжился. И разумеется, понимал, что нельзя позволить продолжиться тому, чему и начинаться-то не следовало. Когда солнечным вечером с пакетом пряников подмышкой и решимостью в помыслах Дик шёл к товарищу председателю, он предполагал, что тот его может прогнать, но не мог выдумать, что произойдёт это именно так. Рокэ Аркадьевича, конечно, можно понять: верно тот поступил, выставив Дика вон. Он в минуту слабости поведал такое важное, такое сокровенное – то, что не доверить ни хорошему другу, ни члену семьи, не говоря уж о первом встречном-поперечном. А что же Дик? Мигом всё опошлил, свёл к вульгарщине, испортил. Дурак! А Рокэ Аркадьевич молодец. Однако и Дик имел и право, и – главное! – обязательство. Прежде всего – извиниться, пообещать, что случившееся больше никогда не повторится. Объяснить, что они неправильно друг друга поняли, что на него, Дика, нашло какое-то помешательство. Разумом-то он прекрасно понимал, что донна Роза и Рокэ Аркадьевич – два разных человека, что они не одно и то же. Но запутался, перенервничал, нафантазировал себе чёрт-те что… «Я не хочу вас терять из-за этого недоразумения, Рокэ Аркадьевич, умоляю, простите меня и давайте обо всём забудем!» Пусть не сразу – Алвову нужно остыть, побыть наедине с собой, осознать, и Дик этого у него не отнимет – но им необходимо поговорить. Им не следует избегать друг друга, особенно теперь, когда Рокэ Аркадьевич Дику уже доверился, когда упавшая завеса тайны между ними должна была сделать их ближе, а не разводить по разные стороны. «Правда же хорошо, что вам не нужно притворяться – хотя бы передо мной? Вам ведь полегчало, Рокэ Аркадьевич? Я больше никогда вас не обижу, только дайте мне шанс!» В груди у него от переживаний ёкало, но глубоко внутри Дик знал, что поступает по совести: признаёт свои ошибки и готов исправиться. Сейчас ему было несоизмеримо спокойнее, чем днём ранее, когда тяжким камнем на сердце лежал чужой секрет, из-за которого приходилось врать и прятаться. А грустно ему было лишь по одной причине – что не дал Рокэ Аркадьевичу понять всё сразу, словами: как он ему благодарен за откровенность, как ценит прямоту и искренность. Дик поэтому и коснулся руки Алвова – совсем тихонько, ничего не имея такого в виду, в первый раз позволил себе без спросу нарушить границы и вторгнуться в личное пространство. Слушать, как перед тобой, совсем ещё сопливым пацаном, выворачивают душу, и оставаться равнодушным было немыслимо. Если б мог он обнять Рокэ Аркадьевича! Он бы непременно обнял, осторожно обхватил руками тонкие, кажущиеся хрупкими плечи, прижал бы к себе, провёл ладонями по спине, успокаивая и утешая. Только как это было возможно! Простой зоотехник – председателя колхоза, одного из самых важных людей Алевтиновки! С их разницей в возрасте и положении… Дик устало вздохнул. Несмотря на пропущенный ужин, есть ему совсем не хотелось, поэтому он предпочёл по возвращении домой сразу рухнуть в кровать и забыться сном – наконец-то без сновидений. *** На следующий день после обеда ноги сами привели его к синему административному зданию колхоза. Было глупо думать, что Рокэ Аркадьевич примет его без приглашения, но робкий огонёк надежды всё же теплился в сердце. Может, если с Валминым переговорить, всё получится? Марк Богданович, кажется, относился к нему если не с симпатией, то с приязнью. На крыльце его встретил зампред Ларин, и Дик просиял. Ларин – это даже лучше! – Здравствуйте! – протянул он руку для приветствия. – О, Ваня! Здравствуй! Давно тебя не видел! Как жизнь молодая? – В порядке, – Дик улыбнулся. – А вы? – Потихоньку, помаленьку. У нас, стариков, житие скучное, унылое: работа, дом, огород. Вот на свадьбе у дочки Луизы погуляем – и то веселье. Это у вас что ни неделя, то гулянки в клубе! – рассмеялся Ларин. «Такой уж он старик в свои пятьдесят», – усмехнувшись про себя, подумал Дик, но вслух ничего, ясное дело, не сказал. – Разрешите кое о чём вас попросить? – Не вопрос! Выкладывай! – Мне бы к товарищу председателю, только у меня не назначено. Замолвите за меня словечко? – Идём, – хлопнул Ларин его по плечу, – сейчас Марик тебя запишет. На завтра подойдёт? Или на следующую неделю? – Ой, – Дик замер на полушаге, резко перестав улыбаться. – А сегодня никак? Зампред тоже остановился, разгладил свои усы, глядя вдаль. – Ты припозднился, Ваня. Рокэ Аркадьевич только что в сельсовет уехал, и сегодня его уже будет. Дик не сдержал вздоха разочарования, извинился – и пришлось ему уйти ни с чем. Понимая, что в невозможности поговорить с Рокэ Аркадьевичем он весь изведётся один на один со своими мыслями, Дик принял решение отвлечься и тем же днём зазвал Артёмку Савина провести вечер вместе. *** Погода стояла безветренная и погожая, клонящееся к закату солнце золотило верхушки деревьев и редкие облака. Для купания было прохладно, после грозы в начале недели вода стала мутной и не успела прогреться, поэтому они с Тёмкой лежали на песке на большом латаном-перелатаном покрывале, лузгая жареные солёные семечки и запивая квасом. Дик был рад, что друг рядом и готов поддержать, пусть и не догадываясь ни о чём. – Лёня с Алвовым поругался, – будничным тоном сообщил Артём. – Ого, – Дик приподнялся на локте. – А из-за чего? – Не знаю, – Тёмка пожал плечами. – Только к Алвову выпивать он больше не ходит. Они с Жорой – ну, чернявый такой с усами, Жорка Дьяконов! Вот с ним они теперь на брёвнах у элеватора вместе сидят с пивом и в Зареевку ездят. Может, девицу какую-то не поделили? Дик задумался. Рокэ Аркадьевич вот уже несколько недель ничего не говорил про Леонида Савина, с тех самых пор, как ради вечера с ним отменил их с Лёней совместную поездку в Зареевку. Не могли же они… из-за него? Да нет, это бред какой-то. – Ну, Дик, как ты думаешь? – Не знаю. Лёня же твой брат, тебе виднее. Артём посмотрел на него, прищурившись, и усмехнулся как-то странно. – М-да… – Совсем забыл! – хлопнул себя по лбу ладонью Дик. Он подтянул поближе свой рюкзак и достал книжку с потрёпанной обложкой. – Лем! Я тебе обещал дать, помнишь? – «Солярис»! – обрадовался Тёмка. – Даааа, – протянул Дик. – Возьми, моему ленинградскому другу, Вале Придду, очень понравилось, а мне что-то совсем никак. Отдашь, когда прочитаешь. – Спасибо! – Тёма бережно взял книгу в руки. – А кино ты видел? Или твой этот Валька? Как вам? Кино Дик видел – они с Валентином и Коленьярцевым ходили на премьеру в «Аврору». Стефан тогда плевался и говорил, что Тарковский перевернул идею Лема с ног на голову и снял полную муть. Валя же и фильм, и книгу хвалил, утверждая, что оба хороши по-своему. Дик друзьям спорить не мешал, потому что книги тогда ещё не читал (руки у него дошли только сейчас), а фильм счёл интересным, но затянутым. Так, разговаривая про кино, книжки и отлично разбирающегося и в том, и в другом Валю Придда, они и засиделись дотемна, и собираться стали только тогда, когда солнце совсем скрылось и комары заели. Проводив Тёму до самых его ворот и помахав рукой им с Аллой Викторовной, Дик шёл домой и думал о том, как скучает, несмотря на насыщенный и в общем-то хороший вечер, по Рокэ Аркадьевичу. И как хочет хоть одним глазком его увидеть и извиниться, в конце концов! Так его к Алвову тянуло, что готов он был уже, наплевав на все правила приличия, пойти к нему домой и не уходить, пока тот его не простит. Чтобы всё было как обычно: вечерние посиделки, шахматы, пластинки, гитара. Если Рокэ Аркадьевичу не захочется, он сам больше никогда о Розе не заикнётся! И о поцелуе этом – тоже. Сделает вид, что и не было его никогда. Больно он ему сдался! Быть с Рокэ Аркадьевичем, всё равно, как – хоть по-дружески, хоть по-товарищески – важнее, потому что он нужен Дику сам по себе, такой, какой он есть. Думать о том, что он может его потерять после всего, что было, ему было невыносимо мучительно. Пусть язвительно шутит и подтрунивает над его наивностью и прямодушием. Пусть называет его юношей и Ваней, он смирился, да и, если начистоту, ему с первой минуты нравилось. Пусть запрещает спорить с собой и строго осаживает, когда ему неудобно принимать заботу и угощения. Пусть выигрывает в шахматы и надменно смотрит: «Шах и мат вам, юноша!» Пусть рассказывает про неведомую Москву, мрачных кэгэбэшников и тайные ночные собрания или про проведённые на Кавказе у родственников матери каникулы в детстве – он будет с удовольствием слушать. Лишь бы ещё хоть разочек он ему улыбнулся и волосы взъерошил! Этого Дику будет довольно. Ложась в кровать, Дик думал, что будет спать так же спокойно, как прошлой ночью, а ещё пообещал быть честным и с собой, и с Рокэ Аркадьевичем до конца. Только вот вышло совсем иначе. *** Ему снилась она – теперь он знал, что её зовут Розой. Она стояла у камина, которого по мнению Дика отчаянно недоставало Рокэ Аркадьевичу дома, теребила тонкими пальцами ножку хрустального бокала с густым и багровым, как венозная кровь, вином и смеялась низким хриплым смехом. Облегающее чёрное платье с высоким разрезом выгодно подчёркивало стройную фигуру и длинные, обтянутые прозрачным капроном ноги. Дик засмотрелся, потеряв от её великолепия дар речи и рухнул, как подкошенный, на колени к её ногам. Она протянула руку, желая помочь встать, но это Дику было не нужно. Вместо того он принялся целовать каждый пальчик, украшенный массивным перстнем или изящным колечком, бархатистую кожу тыльной стороны ладони, пахнущую точно так же, как одеколон Рокэ Аркадьевича вечером вторника; оставил несколько быстрых поцелуев на её запястье, свободном от браслетов и часов. Роза молчала и позволяла ему всё, чего он желал. Осмелев, выпустив из рук ладонь, он обнял её за талию – поразительно узкую не только для мужчины, но и для женщины. Огладил бока и, не получив отпора, скользнул рукой под разрез платья, прошёлся жадной лаской от бедра до колена, а затем и ниже, до самой щиколотки. В ответ Роза лишь томно и чувственно вздыхала. Дик наслаждался вседозволенностью, наслаждался тем, какой она была под его прикосновениями – нежной, податливой, желанной. Ему было восхитительно – и хотелось большего. А потом он проснулся – разгорячённый, взмокший, возбуждённый. Ниже живота всё горело огнём и нестерпимо, почти болезненно тянуло. В ушах по-прежнему звучал низкий чарующий смех Рокэ Алвова. Дик прикусил щёку изнутри, чтобы не взвыть. Запустив руку под резинку трусов, за пять быстрых движений кулаком справился со своей постыдной проблемой, крепко зажмурившись, держа перед мысленным взором то же, что видел во сне: обнажённые стройные ноги, узкие бёдра, гладкую кожу. После Дик лежал в своей постели, тяжело дыша. Сна не было ни в одном глазу. Он рассматривал тускло поблёскивающие на пальцах и медленно подсыхающие белые капли и думал о том, как это бесчестно по отношению к Рокэ Аркадьевичу, однако всё равно ничего не мог поделать. Никогда ещё в жизни Дика не было ничего более правильного. *** После полудня солнце перестало бить в окно, но поднимать солнцезащитные ламели Рокэ не спешил, потому что от дневного света мигрень только усугубилась бы, да и сидеть в полумраке было привычно. Не успел обед закончиться, как в дверь постучали, и Рокэ дал разрешение войти. – Здравствуйте, Иван Евгеньевич, – сухо поздоровался он с вошедшим зоотехником тем самым строгим начальственным тоном, за который его не любили подчинённые. Юноша встал перед его столом – высокий, прямой, как шпала, решительный, широкоплечий и красивый даже в сером рабочем комбинезоне. – Здравствуйте, Рокэ Аркадьевич. Марк Богданович сказал зайти к вам. Он глядел ясно и с вызовом, оставив в покое ремешок своих часов, не пряча смущённо за спину руки. Хороший, смелый, замечательный мальчик. Его было жалко, но так продолжаться больше не могло. – Верно. Вы забыли у меня дома. Заберите, пожалуйста. Рокэ отвлёкся от бумаг, с которыми возился, и указал жестом за плечо Дубравина – на брошенную на спинку кресла ярко-красную мастерку. – Спасибо, – поджал губы юноша. – Не за что. Можете быть свободны. Он не шелохнулся, остался стоять так, как и стоял, только глазами стальными сверкал – будто молнии метал. – Вы меня не слышите? Повторить? – Слышу, не повторяйте, – нахмурился он. – Почему же вы тогда не уходите? – Вы же сами хотели меня видеть. Могли бы передать мастерку через кого-нибудь. Через Марка Богдановича, например. Рокэ усмехнулся: – И сообщить Марку Валмину, что вы её оставили у меня дома? Чтобы эта информация до конца рабочего дня стала достоянием общественности? Вы бы головой думали иногда, Дубравин, для разнообразия. Юноша вспыхнул весь – до корней коротких, выгоревших на солнце волос. Сжал кулаки, сдержался. – Я вам не верю, – сквозь зубы зашептал он. – Вы ведь сейчас нарочно хотите меня задеть, Рокэ Аркадьевич. Злитесь на меня или на себя? – Прошу прощения? – ледяным голосом уточнил он. Перед таким и Константин Дорак тушевался – моментально соглашался на все условия, предпочитая зарыть топор войны и раскурить трубку мира. Дубравин же ни капли не смутился – казалось, он даже не слушал. Подошёл сперва к двери, щёлкнул замком, а затем направился к бюро, где наверху располагался бюст Ленина, взял его вместе с постаментом двумя руками и отвернул гипсового вождя лицом к стене. – Поцелуйте меня, Рокэ Аркадьевич, тогда я уйду, – тихо и отчётливо сказал юноша, вернувшись на прежнее место. – Что вы себе позволяете?! – Я обещаю, я уйду. Разум твердил, что юношу нужно осадить, повысив голос, велеть – снова, в который раз? – убираться вон. А сердцем Рокэ знал, что позволит мальчишке вить из себя верёвки, и никуда от него ему не деться. Раз обещает – значит, правда. Дубравин словами бросаться не станет. А бороться с собой у Рокэ уже сил не было. Что ж. Медленно выходя из-за стола, Рокэ ослабил узел галстука – Дубравин не сводил с него глаз. Шаг, ещё шаг, ещё. Подойдя вплотную, положив руку юноше на плечо, он привстал на цыпочки, потянулся вверх и коснулся губ, сначала легко, словно изучая, пытаясь распробовать, лизнул самым кончиком языка. Ваня подался навстречу, приоткрыл рот, поцелуй сделался жарче и глубже – целоваться он умел. Было хорошо, было очень хорошо. Так хорошо Рокэ, кажется, не было ни с кем. И уж тем более никогда в жизни Рокэ не жаждал одного единственного поцелуя так отчаянно и страстно. Если бы не опустевшая вмиг голова, он бы подумал о множестве различных вещей: как это нелепо и странно целовать своего подчинённого посреди белого дня в собственном кабинете; почему юноша даже не пытается его обнять, а стоит, вытянув руки по швам; зачем он отвернул Владимира Ильича к стене, будто он живой и может за ними подглядывать? Какой абсурд! Но Рокэ думал лишь о том, что у губ Вани вкус кофе с молоком – видно, юноша его пил на обеде. Тёплое дыхание щекотало кожу и заставляло сердце замирать. И сам Ваня тоже был тёплый и пах как дом: субботним утренним завтраком в маленькой кухне, свежим ржаным хлебом, смородиновым чаем, рассыпавшимися по столешнице солнечными зайчиками, летом и счастьем. Поцелуй длился гораздо дольше, чем изначально планировал Рокэ. Минутная стрелка на настенных часах тикнула единожды, но ему показалось, что прошла целая вечность. Заставив себя отстраниться, Рокэ убрал руку с плеча и прекратил комкать пальцами плотную саржевую ткань. Нужно было немедленно отойти, не теряя достоинства, сделать шаг назад, не отпрыгивать в панике, не суетиться – прежде чем он не сдержится и прильнёт к Ване вновь, заключит в цепкие свои объятия, притянет за шею и будет целовать горячо и неистово, царапая зубами, толкаясь языком, лаская, вылизывая всего изнутри и снаружи, как большой голодный кот. Котом, разумеется, Рокэ не был, но голодом то, что он по отношению к зоотехнику чувствует, назвать было вполне можно; только голодный – до касаний, ласки, телесного контакта – мог так жадно, безудержно желать кого-то другого. Рокэ застыл. Юноша облизал губы, часто-часто моргая, прерывисто дыша. – Вы ведь не такой, Рокэ Аркадьевич. Зачем вы так со мной? – зашептал он едва слышно. – Я думал, что обидел вас, поэтому вы меня прогнали. А теперь вижу, что вы это нарочно… Отмерев наконец, Рокэ сделал полтора шага назад и упёрся копчиком в письменный стол. – Молчите. Молчите, юноша, я вас прошу. Он устало прикрыл глаза, с силой потёр пальцами переносицу, зажмурился, не в состоянии смотреть на Ваню, силясь прогнать из мыслей череду будоражащих видений. – Я приду к вам в следующий вторник, – сказал Ваня, безупречно копируя его не терпящий возражения тон. – Нет. – Я всё равно приду. И лучше вам быть дома. Потому что я буду стоять под вашими окнами хоть до утра, пока вы меня не пустите. Рокэ усмехнулся – нервно, невольно. – Вы шантажист, товарищ Дубравин. Юноша вздохнул, покачал головой: – А во вторник вы звали меня Ваней. – Уходите. – До свидания, Рокэ Аркадьевич.