Рокэ Аркадьевич

Рокэ Аркадьевич никак не желал выпустить из рук его запястье и ту самую косточку, торчащую, докучливую, которой Дик всегда стеснялся; обводил её губами по кругу, кончиком языка словно пробовал на вкус, целовал без остановки, ласково, нежно-нежно. Дик застыл. Сердце у него стучало как бешеное и было готово выпрыгнуть из груди. Он совсем растерялся: всё произошло так быстро. Вот они ругаются – Дик уже готов разрыдаться, спорит с Алвовым на повышенных тонах, несдержанно, с надрывом. Выговаривая всё, что на душе – всё, что изводило его днями и неделями – не боясь уже никого и ничего, а особенно – потерять Рокэ Аркадьевича. Потому что нельзя потерять то, что твоим не было и быть вовеки не желало. А потом… «Больше всего на свете нужен». Он ведь и правда это сказал? Дику ведь не послышалось? «Больше всего на свете нужен, Ваня». Синие глаза смотрели на него так, как никто и никогда на Дика не смотрел за всю его, в общем-то, короткую жизнь. Словно Дик был всем миром для обладателя этих пронзительных глаз – тёмных, как небо перед грозой, глубоких, как морская пучина, ярких, как летний полдень, родных, как… Как тепло отцовских рук. Как сдержанная улыбка мамы, весь день провозившейся на кухне, готовя на их большую семью. Как смех младших сестёр и объятия Анечки. Как мягкая шёрстка приблудившегося котёнка. Как старый дом в Вологде. Как… «Вы ведь тоже для меня целый мир, Рокэ Аркадьевич, – осознал Дик. – Вы моё всё!» К чёрту! Он сдался и, повинуясь порыву, сам коснулся губ Рокэ, впервые не спрашивая разрешения, не вымаливая поцелуй, как нищий – корку хлеба. И Рокэ Аркадьевич ответил! Горячо, страстно, задевая зубами и колючей щетиной, а сам Дик должно быть царапал Рокэ своими сухими, обветренными губами. Однако их обоих это не волновало, слишком они были увлечены. Держа в ладонях его лицо, Рокэ Аркадьевич не давал вырваться – да Дик и не пытался, так ему было необыкновенно чудесно! Поцелуй всё длился и длился – ни один из них не хотел его разрывать, не хотел больше говорить и слушать: оправдания, извинения, вопросы и прошлые обиды. Ещё успеется. Это они обсудят позже, а сейчас слова не были нужны: оба понимали всё без слов. Дик первым положил руки на талию – тонкую, как у Розы под платьем – несмело, без спроса и не зная ещё, позволят ли ему. Рокэ в ответ извернулся, повёл бёдрами, не прекращая целовать, и сделал так, что ладони Дика сползли ниже. «Что же вы, Рокэ Аркадьевич, творите…» – мысль, мелькнув, тут же пропала, словно в воду канула. И Дик совсем пропал, как с ума сошёл. Хотелось трогать это прекрасное, желанное тело везде: ягодицы, бёдра, лопатки, колени, изящные лодыжки, узкие стопы… А ещё – чтобы Рокэ всегда целовал его так. Как будто действительно любит, как будто этим поцелуем даёт ответ на целый ворох скопившихся в голове у Дика вопросов. «И я вас», – сказал бы Дик, если б мог, если б его собственный язык не был занят более интересным делом, не вылизывал жадно и нетерпеливо рот Рокэ, протолкнувшись внутрь, сплетаясь с его языком. – Погоди, – прервав поцелуй, Рокэ Аркадьевич нехотя вывернулся, стоило Дику потянуть его рубашку из брюк – безрассудно, наобум, в действительности не намекая ни на что. Рокэ разделся догола быстро, небрежно бросая один предмет одежды за другим на стул. Снял пиджак, а затем и рубашку – через голову, не трогая пуговиц – стянул брюки сразу вместе с трусами и носками привычными уверенными движениями, безо всякого стеснения. И Дик понял, почему, и просто задохнулся от восторга – обнажённым Рокэ был так же прекрасен, как Роза из его снов, ошеломительно красивая в спадающем с плеч шёлковом халатике, как незнакомка в окне, за которой он подглядывал. Худой, поджарый, безупречный – как божество, как мраморная статуя; с такой же гладкой грудью, плоским животом, проступающими под кожей мышцами, высоко поднятой головой и прямой спиной. Опустив взгляд, Дик впервые в жизни увидел – а не почувствовал рукой сквозь несколько слоёв одежды! – чужой возбуждённый половой член. Как и всё в Рокэ Алвове, он тоже был красив: соразмерный, аккуратный, с блестящей розоватой головкой. Дик шумно сглотнул, заставив себя не закашляться, чтобы не испортить момент. Не пожирать глазами его, совершенно голого и до боли красивого, было невозможно, а смотреть и раздеваться одновременно выходило плохо, поэтому помощь Рокэ Аркадьевича пришлась весьма кстати. Стащив мастерку и майку, покрывая поцелуями шею и плечи, Рокэ медленно, чудовищно медленно расстёгивал ширинку на джинсах, не забывая оглаживать прямо через плотную ткань слишком очевидное, сочащееся смазкой желание. Смущение если и было – то совсем чуть-чуть. Запоздало Дик осознал, что не только соскучился по рукам Рокэ Аркадьевича, но и что привык к ним, как к своим собственным. Только тот был куда ласковее, куда увереннее, куда искушённее; он знал, где надавить, как обхватить, когда начать дразнить, щекотно касаясь головки одной лишь подушечкой большого пальца. Джинсы оказались на полу, Дик просто перешагнул через них. Семейники Рокэ и вовсе куда-то отшвырнул. Ноги больше не держали – Рокэ Аркадьевич разложил его на постели, откинув в сторону шершавое выцветшее покрывало, целуя куда придётся: в губы, щёки, уши, ключицы… Обнажённые, разгорячённые, возбуждённые, они сделались равны: не было ни молодого зоотехника, приехавшего по распределению в Алевтиновку, ни серьёзного председателя колхоза, и разница в возрасте и положении стёрлась – остались лишь любящие друг друга люди. «Две души, стремящиеся соединиться в одну», – подумалось Дику. Вслух это сказать он бы никогда в жизни не осмелился, опасаясь, что Рокэ Аркадьевич непременно засмеёт. Тем не менее, про себя думать так было волнительно и сладко. С комфортом устроившись спиной на подушке, Дик замер в покорном ожидании. Рокэ тоже застыл на миг, словно прислушиваясь к чувствам, а затем, отмерев, стал вести губами ниже, настойчиво осыпая пылающими огнём поцелуями, спускаясь к животу, к полоске уходивших вниз светлых волос … Как во сне! Как в самом первом сне с Розой! – Стой… Стойте! – М? – Рокэ поднял взгляд – вопросительный, участливый. – Я хочу не так. Я хочу одновременно. Чтобы мы… ну, ласкали друг друга, – сбивчиво зашептал Дик. Рокэ улыбнулся и не отказал. Не отказал! Дик ликовал, как в первый раз, когда выиграл городской шахматный турнир среди юниоров.  Они легли боком, стукаясь локтями и коленями, было неудобно, но останавливаться они не думали. Не выдержав, Дик заключил Рокэ в объятие – как давно мечтал, но не разрешал себе, потому что сначала это было слишком фамильярно, а потом Рокэ Аркадьевич не дозволял, то и дело уворачивался или смотрел строго, так, что желание распускать руки моментально пропадало. И теперь позволил! И не только это! То, о чём он всё это время грезил, в конце концов, случилось. Пусть не в самом подходящем месте – его кровать была слишком узкой для двоих, панцирная сетка под их общим весом продавливалась и скрипела, как старое колесо в телеге. Они вжались один в другого, грудь к груди, бёдра к бёдрам, пах к паху, трепеща от долгожданной близости, от разделённого блаженства. Кожа скользила о кожу, они тёрлись друг об друга, размазывая по животам капельки предсемени, – от этих только ощущений Дик был готов распасться на атомы в самозабвенном исступлении. – Можно? – с замиранием сердца спросил он. – Можно, – с теплотой шепнул ему самый желанный в мире человек. И Дик коснулся Рокэ Аркадьевича там. Горячий, твёрдый и бархатистый наощупь, он лёг в широкую ладонь идеально, правильно. Как будто так было всегда – и всегда будет. Как будто они были созданы друг для друга. Рокэ коснулся его – тоже. Это было непередаваемо – не описать словами, как хорошо, слишком хорошо. Нежно, жарко, сильно – нестерпимо! Всё тело горело, как в лихорадке, как на жаровне.  Дику хотелось сфокусироваться на чужом наслаждении, не растерять выданный кредит доверия, делая то, что Рокэ с ним делал уже много раз. Но собственные впечатления сбивали с толку: приходилось замирать, останавливаться, брать паузу, чтобы отдышаться, перестать дрожать, вернуться с небес, на которые Рокэ своей лаской его возносил, на землю. И продолжать – размеренно, плавно, непривычно выгибая кисть совсем под другим углом, не так, как трогаешь себя сам. Он задыхался – и жалел, что не может дышать носом, не может и двух слов связать, только стонать и скулить, когда Рокэ Аркадьевич целует его и бархатным своим голосом шепчет: «ты всё делаешь правильно», «молодец», «вот так», «да, мой мальчик». Каждое сказанное хриплым низким шёпотом слово почти доводило Дика до слёз. Он всхлипывал и не мог думать ни о чём, кроме одного: что не хочет закончить первым, что должен продержаться как можно дольше и плавиться, слушая, как сбивчиво и часто дышит, как теряет контроль его любовник – они ведь любовники теперь, по-настоящему? Как выгибается он от прикосновений и ласк, подаётся навстречу, тянется вслед за рукой. Наконец-то Дик не только получает, но и дарит, отдаёт! Сам доводит Рокэ до неистовства, чувствует телом дрожь и жар кожи, видит собственными глазами трепещущие ресницы, пульсирующую венку на виске, ставшими влажными чёрные волосы…  Как же было невероятно! Какой же Рокэ – Рокэ! Рокэ! Рокэ! – потрясающий, когда открывается, когда позволяет себя любить, не прячется в свою раковину холодности и сдержанности. Лишь бы не останавливался, лишь бы вбивался так же в его кулак, не забывая сжимать свои пальцы в нужном, правильном ритме, умножая их общее удовольствие надвое. – Ванечка… Ощущения были настолько яркими  – словно до того Дик смотрел исключительно чёрно-белое кино и впервые увидел цветное. Они звали друг друга по имени – будто в беспамятстве. Дик не понял, кто кончил первым. Кровь стучала в висках, заглушая их стоны и хрипы. На живот брызнуло горячее, вязкое, тягучее; в кулаке тоже разливалось вожделенное влажное тепло. На самой вершине было до безумия замечательно, разум заполонили сверкающие синие искры – цвета глаз Рокэ Аркадьевича, цвета бескрайнего и спокойного сейчас, после бури, океана. – Мой хороший, мой маленький. «Да». Сил не было ни шевельнуться, ни ответить, ни обтереться. Тело его не слушалось, и теперь он лежал, растекаясь в объятиях Рокэ Аркадьевича, как желе, словно разом из него вытянули все кости. Рокэ дышал тяжело, часто, но глядел на Дика во все глаза, ласково и любяще. От переполнявших его чувств Дик зажмурился и чуть не взвыл: «Я люблю вас, Рокэ, люблю, люблю, люблю!» Рокэ Аркадьевич потёрся по-кошачьи, приник губами к шее – Дик лишь вздрагивать и стонать мог. – Это было восхитительно, – шепнули любимые губы на ухо тихо-тихо, еле слышно. Однако Дик услышал, встрепенулся: – Правда? – Правда. Они снова целовались, нежно и лениво, потираясь носами, не переставая блаженно улыбаться. – Спасибо. – Спасибо? – Рокэ рассмеялся, неожиданно звонко, и всю сонливость Дика как рукой сняло, – Кто же за такое благодарит? – Я благодарю, – Дик попытался плотнее стиснуть губы, но те сами собой расползались в улыбке, – За то, что доверились мне. Рокэ рассмеялся во второй раз и взъерошил Дику волосы, как они оба – он знал это – любили. Потом они лежали, обнявшись, кутаясь в тонкое диково одеяло, когда совсем озябли. Трогали друг друга везде, где хотелось, без запретов и ограничений – Дик жадно запоминал ощущения, водя костяшками по спине, ощупывая невесть откуда там взявшиеся тонкие застарелые шрамы. «С лестницы в детстве упал», – пояснил ему Рокэ Аркадьевич, играясь с редкими волосами на его груди, обводя пальцем сосок, то и дело припадая губами к сочленению шеи и плеча, чтобы облизать, втянуть кожу, помечая, делая своим – как же это Дику нравилось! – Знаете, о чём я думаю? – растягивая слова, с ехидством в голосе заговорил Рокэ, неожиданно перестав, отстранившись. – Что у вас душа нет. А вот если бы вы пришли ко мне, Ваня, мы бы с вами в душ вместе сходили… Дик вместо ответа фыркнул в поцелуй. Он обязательно напросится в гости к Рокэ Аркадьевичу – и в душ к нему тоже напросится. И даст делать с собой всё, что угодно, лишь бы Рокэ, его Рокэ, не останавливал больше никогда его руки, позволял ласкать себя и нежить, касаться его всего – везде, даже в самых потаённых, запретных местах. Он сделает со своим возлюбленным председателем всё, абсолютно всё, что умеет и чего ещё не умеет. Будет прижимать к себе, целовать, кусать, облизывать… Непременно осмелеет – и в рот возьмёт тоже, пусть неумело и плохо, но сделает это. Спросит, как Рокэ Аркадьевичу нравится, попросит научить. И себя тоже предложит – для всего, что тот захочет, для всего, чему даже названия не знает. Всё у них, без сомнений, будет. И Дик своего не упустит! И Рокэ Аркадьевича от себя не отпустит больше ни за что! Они будут проводить вечера и ночи у него дома: слушать музыку, валяться в кровати, играть в шахматы, вместе готовить завтраки и обеды, пить чай и турецкий кофе из крохотных чашечек, перекусывать бутербродами с килькой, когда кухарничать будет лень или некогда – ведь это время можно потратить с куда большей пользой. Будут много обниматься – вот так же, тело к телу. Любить друг друга, не отлипая, сплетаясь, становясь единым целым. «Не отдам вас никому, так и знайте», – подумал Дик. Рокэ рассмеялся вновь, мягко и тепло, ткнулся губами в висок: – Ты понимаешь, что это вслух сейчас сказал? – И что?  Вы против? – Не против, Ванечка. Не против, мой хороший. – Ваш, ваш, ваш! – он расплылся в улыбке. «И вы тоже мой, только мой, ничей больше! Никакую Катерину я к вам и на пушечный выстрел не подпущу!» А после накинулся на этого невыносимого человека – его любимого человека, его любимого мужчину! – заботливого, нежного, любящего, саркастичного, резкого, кривящего губы, смеющегося громко и насмешливо. Такого разного, такого сложного, такого противоречивого – но другого Дику и не надо было. Накинулся и зацеловал: его большой нос с горбинкой, тёмные ресницы, чёрные брови, высокий лоб, острые скулы, тонкие упрямые губы.