I’m coming to you

Лето уходило не внезапно — оно таялo, как тёплый свет на ладонях. День за днём мир вокруг хижины менялся так медленно, что перемены можно было заметить лишь сердцем. Утром воздух стал прозрачнее и холоднее, будто его вымыли дождями. Он больше не был густым и медовым, как в июле, — теперь в нём звучала чистота, тонкая горная свежесть, от которой дыхание становилось глубже. С каждым рассветом туман задерживался дольше, стелился между деревьями, обнимал стволы, проникал в трещины старого дерева хижины, словно пытаясь остаться здесь навсегда. Лес менялся первым. Сначала — почти незаметно: один-единственный лист пожелтел на верхней ветке, тонкая прожилка стала медной, зелень потускнела, потеряла летнюю дерзость. Потом перемены стали очевиднее. Кроны начали вспыхивать оттенками золота, янтаря, тёплой охры. Среди ещё живой зелени проступали островки ржавого и алого, будто лес медленно загорался изнутри. Под ногами появились первые сухие листья — лёгкие, хрупкие, шуршащие, как тихие воспоминания о прошедших днях. Горы на горизонте стали строже. Их силуэты обрели резкость, небо над ними — глубину. Вечерами закаты перестали быть ярко-розовыми и стали тяжелее: густо-оранжевые, багряные, словно небо прощалось с летом слишком долго, слишком болезненно. У хижины всё это ощущалось особенно остро. Днём солнце ещё грело стены, прогревая древесину до мягкого, уютного тепла. Но стоило ему скрыться за вершинами — и холод незаметно проникал внутрь, стелился по полу, касался кожи. Свечи зажигались раньше. Огонь в очаге стал не уютом, а необходимостью. Звуки тоже изменились. Лес стал тише. Птицы реже перекликались. Ветер чаще приходил — длинный, протяжный, несущий запах сырой коры, мокрых листьев и далёких дождей. Это было не просто время года, которое сменяется другим. Это было ощущение, будто мир медленно закрывает летнюю книгу — аккуратно, с нежностью, но окончательно. Будто каждый вечер говорит: «Запомни. Тепло ещё здесь, но уже ненадолго.» Пара месяцев пролетело как один бесконечный, залитый солнцем день. Сентябрь в горах был тяжелым и щедрым: воздух стал таким плотным от ароматов сохнущих трав, что его, казалось, можно было пить. Микаса ловко орудовала ножницами, как будто лезвием от гигантов. Ее руки стали мягче, нежнее без битв и строгих тренировок. Этот ритуал, который она изрядно пару раз в год проводила над волосами Эрена и Армина, стал для нее в то время единственным способом выразить заботу и любовь. Эрен мальчишкой вечно краснел и пытался строить важный вид на залившейся багряным румянцем мордочке, лишь бы не думали, что они брат и сестра, лишь бы не быть в ее глазах слабым. Вопреки ее надеждам, Эрен все же взрослел, огрызаясь и вспыхивая как спичка по каждой мелочи от ее заботы. Жизнь после того, как они узнали правду о мире, перестала быть для нее привычной рутиной. Время вечно стремилось обогнать их, бросить из одного сражения в другое. Эрен резко перестал быть тем вечно орущим и бросающимся с одержимостью в бой мальчишкой. Ему пришлось быстро надеть маску взрослости и отстраниться от всех, принять путь, который вел его в пропасть боли и крови. А сейчас его волосы достигали кончиками середины плеч. Через каждые три или четыре дня он сбривал пробивающуюся щетину и с каждым днем становился для нее все красивее, мужественней. Оттого ее сердце, глядя на него, каждый раз пропускало удар, а по телу лилась горячая волна, достигая низа живота. Еще в годы, когда они с разведкой ходили на вылазки по изучению острова, по ночам в казармах, сгорая от стыда (сама не зная почему), в разыгравшихся фантазиях перед сном он представал ее взору. Руки сами тянулись и касались себя в совершенно конкретных местах. Это казалось неправильным, постыдным и таким безнравственным. Микаса медленно втянула воздух, вплотную придвинувшись к Эрену, уткнувшись животом ему в лоб. Он сидел тихо, мирно прикрывая глаза, и спросил ворчливо, заливаясь румянцем: — Зачем ты так делаешь? — А? Как? — Микаса оттянула прядь с его лба и чуть подровняла края. — Так… — тяжело выдохнул. Эрен мгновенно сложил руки кольцом на ее талии. — Я ведь тебя с детства стригу, а сейчас ты зарос как бродячий пес. — Разве раньше это было так долго? — руки парня скользнули ниже, обхватили ее бедра, крепко сжали, и Эрен лицом уперся ей в живот. Микаса даже сквозь одежду чувствовала, как вздрагивают его мышцы. Ох… совсем потеряв сосредоточенность, девушка запустила в его волосы пальцы, слегка поглаживая парня. Щеки загорели, неистовый огонь распространился от груди и дальше по телу. Ножницы выпали из рук, хоть бы не забыть, как дышать… — Я думал, мне идет… — деловито-обиженно промямлил парень, разжимая тиски. Он посмотрел в любимые глаза. — Лучше так, чем с отросшими патлами. Сам ведь говорил когда-то, что длинные волосы — это опасно, могут зацепиться за что-то. — Да я так сказал, чтобы Жан рот свой закрыл и не смел распускать свои грабли. — Так ты слышал? — Ну-у… я ждал вас с Армином, и тут этот придурок со своим длинным языком. — Эрен смущенно встал со стула. — Лучше скажи, что тебе принести из деревни. Я сегодня иду к Аве, там должна быть какая-то работа. — Хочу, чтобы ты скорее вернулся. Честно ответив, Микаса провела взглядом по их дому. Здесь стало уютнее и светлее, но когда он уходил, тишина и одиночество съедали ее. Быт, который поначалу казался им испытанием, стал их религией. Эрен работал так, словно пытался искупить топором все свои будущие грехи. Его руки стали грубыми, в вечных мозолях, но он с гордостью показывал Микасе каждую новую полку или добротную скамью. Он строил для неё «дом мечты». Микаса же превратила хижину в настоящую крепость уюта. Она научилась печь хлеб на углях, её огород дал первые ростки, а над очагом всегда висели пучки медуницы и дикой мяты. Она создавала для него ту самую «пристань», о которой ей говорила Карла. Эрен, не выдержав ее слов, сгреб ее тело в объятия, обхватил ладонями лицо и увлек в неряшливо-голодный поцелуй. Она схватилась за Эрена как за спасательный круг, лишь бы не упасть и не сгореть от его пламени. Они целовались уже несколько раз, но все еще захлебывались в собственном восторге. Неспешно учились купаться в терпком удовольствии, блуждая руками по телу друг друга, ласкать языком разгоряченную шею (так, как он уже знал, ей нравилось), толком не понимая, почему хочется еще больше, еще глубже, еще теснее… Слишком горячо. Эрен на мгновение отстранился. Микаса, еле успев ухватить порцию воздуха, задохнулась, сдерживая стон, когда горячие губы коснулись особо чувствительного места под ключицей. Дорожка горячих поцелуев прошлась к шее. Ее руки сами крепче сжали волосы парня, притянули его, углубив поцелуй. Эрен тяжело простонал ей в губы и отвел голову. — Мне нужно идти. — Парень нехотя разжал руки, попутно поправляя легкое платье Микасы. Все еще тяжело дыша, Эрен прошел к небольшому зеркальцу, проверяя ее работу. Отчего-то показалось, что она еще никогда не видела его таким красивым, таким расслабленным от ласки, раскрасневшимся от смущения и с раскаленным, горящим взглядом. — Тебе обязательно сегодня уходить? — ни капли не смущаясь, Микаса провела рукой по горящей груди. — Да. Я должен как-то постараться отправить письмо Хистории… — Чего? — Микаса немного ошалела. — Я ведь рассказывал тебе, что мы придумали план, как совершить то, что я видел в будущем… Да, раз уж я украл тебя и трусливо сбежал, это единственное, что я могу сделать для них: рассказать, что их ждёт, хоть как-то предупредить… — Это кто еще кого украл… Эрен, ты уверен в том, что хочешь это сделать? Это довольно опасно, ведь письмо может перехватить кто угодно. — У меня есть бра… человек, который может мне помочь… правда, если он прочтет это письмо, вряд ли станет это делать… — Ты о Зике? Эту тварь я бы убила даже сейчас… — Да, я хорошо сыграл младшего брата, которого он так хотел спасти… Думаю, все же получится. А если нет, то нам все равно уже нет дороги назад… Тишина на мгновение повисла в хижине. Что тут говорить… Если бы ребята узнали хоть что-то о том, что их ждет, наверняка придумали бы выход. По крайней мере, им двоим хотелось так верить. — Микаса, я пойду. — Подойдя к ней, Эрен нежно провел пальцами по ее шраму на щеке, легко коснулся лба и вышел из дома. — Я буду ждать…

Унылые усталые признанья на крови Оставьте их тому, кто может вам поверить Роняйте лед, плесните яд на свежие мозги Я знал, что все не так, я сам себе не верил

Агата Кристи-Пока-пока

В их отношениях установилось хрупкое, почти святое равновесие. Они еще не переступили порог физической близости — страх осквернить их хрупкий мир был слишком велик. Но их любовь сквозила в мелочах: в том, как Эрен поправлял её шарф, когда дул вечерний ветер; в том, как Микаса задерживала руку на его плече, подавая кружку чая. Эти мимолетные касания били током сильнее, чем любой поцелуй. Но у этой идиллии была и обратная сторона — жестокая и тихая. Тень совести. Эрен держал обещание: он принадлежал ей. Но по ночам, когда Микаса засыпала, он часами смотрел в потолок, и его глаза светились не любовью, а мертвенным светом Путей. Он видел Армина, который, возможно, прямо сейчас стоял на берегу моря, глядя на пустой горизонт. Он видел Сашу, чей смех всё еще звучал в его ушах. Совесть грызла его, как голодный зверь. Он чувствовал себя предателем, который пирует, пока его товарищи идут в ад. Но утром он вставал, надевал маску спокойствия и улыбался Микасе, потому что её счастье было единственным, что оправдывало его предательство. Микаса тоже вела свою тайную войну. Она часто уходила к ручью под предлогом стирки и там, скрытая шумом воды, давала волю слезам. Она плакала о друзьях, которых они бросили, но больше всего — о том дне, когда этот рай закончится. Она видела, как Эрен иногда замирает, глядя на свои руки, и знала: он считает дни. Страх остаться здесь одной, в этой хижине, ставшей могилой их любви, леденил ей кровь. Раз в неделю они спускались в деревню. Теперь они не были там чужаками. Они продавали соленое мясо, шкуры и вязаные изделия (Микаса под руководством Авы освоила спицы). Старая Ава стала для них мостом в нормальный мир. Она часто приглашала их на чай, угощая простыми лепешками. Спустившись к деревне, Эрен нес товары на продажу и то самое письмо. Всё выглядело так, словно эта деревня существовала веками и привыкла выживать — без излишеств, без жалоб, просто потому что иначе нельзя. По дороге ему попадались немногочисленные люди. Старик, сидящий у стены дома и чинящий сломанную корзину. Женщина с усталым лицом, несущая воду в ведре, но всё равно кивающая в знак приветствия. Двое подростков, тащащих дрова — молчаливые, слишком серьёзные для своего возраста. Детей было больше, чем взрослых. Они бегали по улице босиком, играли палками вместо мечей, смеялись громко — как будто смех был единственным, что ещё не отняли. Эрену вспомнилось, как в годы беззаботного детства он так же на пару с Армином бегал по улицам Шиганшины, размахивая палками. Они представляли себя рыцарями из старых книг дедушки Армина. Эрену тогда казалось, что весь мир сосредоточен в этих простых и веселых моментах. Когда к ним присоединилась маленькая молчаливая девочка, Эрен сразу возомнил себя ее защитником, каждый раз спасая «принцессу» от монстров, хотя скорее это она была главным защитником двух парнишек, которые хотели просто познать мир. Микаса часто поддавалась мальчикам, потому что всегда была сильнее, быстрее и сообразительнее. Уже тогда она казалась ему слишком взрослой: то ли от пережитого ей ужаса, то ли, как говорила мама, девочки растут быстрее… В моменты, когда ее лицо становилось грустным, а слезы от боли по погибшим родителям предательски лились из глаз, Эрену хотелось взять и спрятать ее за спиной, защитить от монстров, от этого жестокого мира, стать ее рыцарем — только лишь бы она никогда не страдала, никогда не плакала… Ложась к ней в кровать, он, раскрасневшийся от смущения, брал ее за руку, клал себе ее голову на плечо и, как делала его мама, гладил ее по шелковистым иссине-черным волосам, пытаясь успокоить, забрать себе часть ее боли. Когда она засыпала, он украдкой смотрел на ее лицо. Ему казалось, что красивее девочки он никогда не встречал. Она и правда была особенной: сильной, смелой, совсем не похожей на тех глупых девчонок со двора. Она и внешне не была похожа ни на одну девочку, которую он видел: у нее были особенно красивые, необычные и грустные глаза. Она все время носила тот шарф, что он ей дал, была молчуньей и даже иногда раздражала его, когда заступалась за него перед другими мальчишками или рассказывала маме о его «подвигах». Но она всегда была рядом, и отчего-то ему хотелось быть с ней, смотреть на нее и не отпускать ее руку никогда. Когда он проходил по главной улице, на него смотрели уже без подозрения, но внимательно. Не враждебно — скорее с той тихой настороженностью, которая появляется у людей, привыкших, что мир не всегда добр. Наверное, уже привыкли к молчаливому парню, назвавшемуся Жаном, который работал чуть ли не в каждом из домов. Постучав в тяжелую старую дверь дома Авы, Эрен пытался придумать, как попросить ее отправить письмо в город. — Да слышу я, че так стучать! — Женщина отперла дверь, раздраженно уставившись на непрошеного гостя. — А-а-а, это ты, парень… Что, уже заскучал по работе? Как там твоя девка? Эрен, входя в старый дом, протянул хозяйке угощения, что приготовила для нее Микаса: горшок свежих лесных ягод, пару тушек свежего мяса и травяной сбор, который девушка насобирала в лесу. — Это тебе от нее. — А-а-а, ну спасибо. Это хорошо, что твоя краса придумала нам, старикам, травы всякие продавать. Кто ж знал что с этой войной… денег совсем на лекарства не будет. — Женщина убрала подарки и собралась накрывать на стол. — Садись. Знаешь, удачно ты сегодня зашел. Завтра, говорят, военная полиция должна приехать, лучше тебе не попадаться им на глаза… наверняка и документов у тебя нет… — Нет. — Ну я так и поняла. Садись давай, встал как истукан. После скудного обеда Эрен сходил на рынок. Товар быстро раскупили: всем нужно свежее мясо, травы да несколько шкур еще повезло продать за приличные деньги грибы, которые он насобирал по пути в деревню. Ближе к вечеру Эрен вернулся в дом Авы, не зная, как попросить отправить письмо. — А, вернулся… у меня как раз стряпня подоспела. — Ава, — тяжело глотая ком из сомнения и гордости, Эрен продолжил, — мне нужно тебя попросить об одолжении. Мне нужно отправить письмо брату… он наверняка места себе не находит… — О-о, у тебя и брат есть… ну что ж, понимаю, семья есть семья, хотя и не без урода, — смешливо сощурив глаза, женщина подошла к нему, беря в руки письмо. — Ага, так он в центре живет… Ты тоже сбежал со своей оттуда? — Почти. — Эрен не знал, как поддержать разговор, он не особо знал названия улиц и городов, поэтому молчал, боясь, что она может что-то заподозрить. — Ну ясно, мне это не особо интересно. Садись давай, а я схожу на почту. Вернусь — чтобы все было съедено! Эрен молча ел и краем глаза заметил на старом комоде газету. Боясь к ней прикоснуться и увидеть то, что снова поглотит его в сомнениях и страхе, нерешительно перевернул страницу. Ничего нового: мир был как всегда охвачен войной и желанием смерти. Ища глазами хоть какого-то упоминания о Парадизе, он ничего не нашел. Наверное, так будет лучше… Может, он сможет спокойно существовать в неведении… С ней в их доме. Просто жить и нести бремя его грехов. Этот мир и так отнял у него всё: отнял будущее, отнял прошлое, его дом, его семью, хочет отнять его друзей… Но этот мир не отнимет ее, Эрен обещал. Он поклялся быть с ней, сделать ее счастливой… Она его ждёт. Наверняка уже готовит горячий вкусный ужин. Наверное, греется в его шарфе. Наверное, смотрит на огонь в их очаге. Наверное, так же, как и он, думает о их жизни… Да к черту этот мир… Он просто хочет быть с ней. Хозяйка вернулась быстрее, чем Эрен мог предположить, и сразу начала его ругать, так как парень не успел из-за своих раздумий съесть её чертову еду. — Я ведь сказала: чтобы, когда вернусь, миска была пустой! Остолоп, что ты всё в облаках летаешь? — Извини, я просто задумался… — Ага, знаю, о чем ты тут думаешь. Ишь, как рожа поплыла. Ты вообще че думаешь делать дальше? — В каком смысле? — Эрен немного растерянно смотрел, как Ава садится напротив, складывает руки на груди совсем как мама в детстве, когда отчитывала его. — Да в таком. Че ж ты девку притащил за собой, а жениться все не решаешься? У Эрена из руки выпала ложка, в горле застрял кусок хлеба, он еле откашлялся, залился краской и перевел лезущие на лоб глаза на женщину. — Да… я и… ну… в общем… — Ну че ты все мямлишь? Уже взрослый мужик, а ведешь себя как дитя малое. Неужели папка тебе не объяснял, как нужно с девочками обходиться? — Он умер. — Конечно, Эрен не стал рассказывать, при каких условиях это случилось, но Гриша и впрямь что-то такое говорил, еще до того, как встретить Микасу. Отец говорил, что когда Эрен вырастет, он встретит одну особенную девушку, которую полюбит, как он сам любит маму Эрена, и что мальчик должен будет защищать и оберегать ее от всего на свете, а со временем жениться на ней и завести собственных детей… Знал ли тогда его отец, что именно та девочка, которую они приведут в свой дом, станет для Эрена центром всего мира? Или еще тогда всё понял, когда Крюгер говорил ему отыскать Микасу и Армина? Неизвестно. Да и знать не хочется. — Вот как. А что же брат твой? — Посмотрев на парня, Ава решила дальше не спрашивать, уж слишком серьезным стал его взгляд. — Ну, ты точно как мой… тоже всё бегал за своей девицей, да так и не позвал замуж — всё боялся, что заберут, а она останется одна… Да вот и осталась, но еще с ребенком от другого. Того, кстати, тоже забрали, кто знает, жив ли… Вечно вы, мужчины, всё бежите куда-то, а как петух в задницу клюнет — обернетесь и поймете, что жизнь прошла, а вы так и не сделали самого важного… В доме повисла тяжелая от невысказанных слов тишина. — Иди уже к своей любимой, не заставляй ее долго ждать. Время пройдет, а ты и не поймешь… — Спасибо за всё, Ава… Эрен несся к ней так стремительно, не замечая на своем пути ничего. Лишь она важна была во всем этом жестоком и уродливом мире. Даже в таком дерьме он отыскал Ее, сотканную из света, — лишь только за нее стоит бороться. И это была самая грустная правда во всей вселенной.

Я соберу со дна осколки самого себя И снова заживу без боли и унынья И я найду, ее найду, она одна моя А все еще стоит, а сердце не остыло

Агата Кристи-Пока-пока