I’m coming to you

Прольются все слова как дождь И там, где ты меня не ждёшь Ночные ветры принесут тебе прохладу На наших лицах без ответа Лишь только отблески рассвета Того, где ты меня не ждёшь А дальше, это главное, похожий на тебя В долгом пути я заплету волосы лентой И, неспособный на покой, я знак подам тебе рукой Прощаясь с тобой, как будто с легендой

Би-2 & Чичерина - Мой рок-н-ролл.

Воздух режет лёгкие холодом, сентябрьский, сырой, с запахом мокрой листвы и камня. Дышать тяжело, но Эрен не замедляясь бежал. Сердце стучало где-то в горле, и каждый шаг — будто попытка выиграть у времени. Шум на фоне. В голове только одна мысль, гулкая и навязчивая: Быстрее. Только быстрее… Почему так долго? Почему дорога сегодня кажется бесконечной? Где-то вдалеке кричали птицы, собираясь в стаи перед долгим перелётом. Их голоса звучали немного печально, но ему казалось, что в этом есть особая красота — как напоминание о том, что всё движется, всё живёт, всё имеет смысл. Хотелось ускорить еще больше ускорит шаг, взлететь ещё больше, сократить расстояние между «сейчас» и тем мгновением, когда он увидит её глаза. Девушка стояла у узкого деревянного стола и медленно перебирала пучки трав, разложенные на грубой ткани. Сушёная мята пахла свежестью даже сейчас. Чуть дальше лежал зверобой — жёсткие стебли, тёплый, горьковатый запах. Рядом — чабрец, собранный ещё в конце августа, аккуратно перевязанный тонкой бечёвкой. Она всегда сушила травы так, чтобы они не теряли цвета: не на прямом солнце, а в тени, у стены, где гулял воздух. На полке у стены стояли две глиняные кружки. с трещинками по краям, одна чуть сколотая. Она взяла обе, машинально, не задумываясь. Поставила рядом. Потом замерла на секунду, глядя на них. Эрен опять задерживается. Вода в котелке начала едва слышно шуметь. Она сняла его с углей тряпкой — руки давно привыкли к жару, но всё равно действовала осторожно. Залила травы, накрыла кружки перевёрнутой деревянной крышкой, вырезанной из старой доски. Пусть настоится. Он любит, когда крепче. На краю стола стояла неглубокая деревянная миска с сушёными грибами. Она собрала их ещё в конце лета и берегла, перебирая каждый раз перед готовкой. Рядом, прямо в золе, лежали две картофелины. Кожура уже треснула, края почернели. По центру стола уже лежал свежевыпеченный хлеб, накрытый чистой тканью, чтобы не остывали слишком быстро Сегодня она поставила в очаге глиняный горшок ещё днём. Внутри — куски мяса косули, которые он принёс два дня назад. Не лучшие части — жёсткие, с прожилками. Но если долго томить на краю углей, под крышкой, мясо становилось тёмным, мягким, пропитанным собственным соком. Она добавила туда только самое простое: раздавленный зубчик дикого лука, щепоть соли, пару веточек чабреца и немного воды на самое дно, чтобы не пригорело. Теперь, к вечеру, от горшка тянуло густым, тёплым запахом — не ярким, не пряным, а спокойным, тяжёлым, настоящим. Микаса собрала на маленькую деревянную доску всё, что было: — горсть тёмных лесных ягод, кислых, чуть вяжущих, — два маленьких яблока с дикой яблони — неровные, с пятнами, — несколько перьев лука, — пучок свежей луговой зелени, собранной днём у опушки села, обхватила кружку ладонями. Тепло от глины перешло в пальцы. За стенами шумел лес, ветер трогал крышу, где-то хрустнула ветка. Обычные звуки. Привычные. Она смотрела на его место — не напряжённо, не тревожно. Просто так, как смотрят на дорогу, по которой кто-то обязательно придёт. Микаса устало вздохнула,села за стол грея руги горячим травяным чаем,мимолетно бросила взгляд в окно,только увидев очертания его фигуры мгновенной бросилась к нему в объятия. — Эрен! — она радостно, позабыв обо всём на свете, уткнулась в его крепкую грудь. — Микаса… Я дома. — Уткнувшись носом в её макушку, он вдыхал до одури приятный аромат её волос. — Давай проходи, садись, я тебе сейчас ужин поставлю. — Поцеловав парня в слегка колючую щеку, она побежала накладывать еду. Уже помывшись и переодевшись после работы, Эрен сидел за столом и, хоть не был голоден, съел всё до последней крошки. — Я думала, ты раньше будешь, — сказала она, глядя в кружку. — Я и так...шёл быстрее, чем обычно, — ответил он после паузы. Она чуть улыбнулась, почти незаметно, и сразу отвела взгляд, будто смутилась от того, что смотрит так долго. — Очень вкусно, — сказал он —смущаясь, парень еле встал из-за стола, чтобы потянуться за сумкой. — Я вот забыл... тут... в общем, это тебе! — Эрен протянул Микасе пару-тройку старых тяжелых книг. — А, вот еще тут продукты купил и так, по пустякам. Она пожала плечами: — Обычная еда. — Потянувшись за книгами, девушка пробежалась взглядом по обложке. — Эрен, они ведь на марлийском. — Черт, прости... Давай я тебе буду их читать, если хочешь? — Немного гордо он посмотрел в любимые глаза. — Хочешь прямо сегодня? — А ты что, понимаешь? А, ну да… точно, сила титана… Кстати, ты смог отправить письмо? — Да, повезло, что Ава не задавала лишних вопросов.Думаю я бы не смог выкрутится. Простой быт стал их коконом. Микаса готовились к первой совместной зиме с какой-то яростной тщательностью, будто количество заготовленных припасов могло продлить Эрену жизнь. Они солили мясо, сушили последние грибы, утепляли стены хижины мхом. Вечерами, когда снаружи выл ветер, они садились у очага. Эрен читал вслух те немногие книги — старые легенды о море, о далеких землях, где снег никогда не тает, о мире который существовал за долго до них. Микаса слушала, положив голову ему на колени, и вязала теплый свитер в надежде что он сможет согреть Эрена в холодную зиму. В эти минуты Эрену казалось, что он почти победил судьбу. Но слова Авы о женитьбе гвоздем сидели в его голове, причиняя физическую боль. Тихая мука… Он смотрел на Микасу — на её тонкий профиль в свете огня, на то, как она сосредоточенно закусывает губу, считая петли — и его сердце обливалось кровью. Брак? Как он может предложить ей это? В его понимании это значило бы окончательно привязать её к мертвецу… Он считал, что не имеет права оставлять её «вдовой» в двадцать с небольшим лет. Он хотел, чтобы после его ухода она была «свободной», хотя в глубине души знал, что она никогда не выберет эту свободу. Это осознание мешало ему идти дальше. Даже в их ласках он ставил невидимый барьер. Он боялся перейти черту близости, потому что знал: после этого дороги назад не будет. Он станет её мужчиной во всех смыслах, и её боль от его потери станет в сто крат сильнее. Микаса чувствовала эту стену. Она видела, как он отстраняется в последний момент, как его взгляд затуманивается виной. Она тоже боялась, и её щеки горели от одной мысли о том, чего она на самом деле желает. Дождь бил в крышу хижины тяжёлыми, частыми ударами, будто кто-то сверху настойчиво требовал впустить его внутрь. Ветер рвал кроны деревьев, и стены время от времени глухо стонали, принимая на себя порывы. Где-то совсем близко треснула ветка — сухо, резко, как выстрел в темноте. Девушка вздрогнула во сне. Сначала это было просто беспокойство — спутанное, липкое. Потом — образы, слишком быстрые, слишком рваные, чтобы понять их смысл. Только ощущение: что-то не так. Что-то упущено. Что-то потеряно. Она резко вдохнула и проснулась. Сразу потянулась к успокаивающим губам. Сильные руки обхватили её талию кольцом, утянули на себя. Широкая ладонь скользнула с талии на бедро, нежно огладила, потянулась к спине и сомкнулась обратно. Микаса распахнула глаза, посмотрела в полуприкрытые, с горящим зеленым огнем глаза напротив. Такой драгоценный, такой нежный, до одури красивый, особенно под лунным светом, бьющим из окон. Она обхватила свое счастье, потянула на себя, поцеловала его в шею, оставляя красный след — свое признание. — Микаса, что ты... — голос Эрена сорвался. Он попытался аккуратно отстранить её, положив руки ей на талию, но это была ловушка: коснувшись её кожи сквозь тонкую ткань, он почувствовал, как его собственное тело предательски отозвалось жаром. — Хватит, Эрен, — прошептала она, наклоняясь к самому его лицу. Её волосы щекотали его щеки, создавая завесу от всего остального мира. — Перестань думать о том, что будет через четыре года. Перестань думать о том, имеешь ты право или нет. Ты здесь. Со мной. Сейчас. Она взяла его ладони и сама положила их на свою грудь, чувствуя, как бешено колотится собственное сердце под его пальцами. Эрен задохнулся. Сопротивление рухнуло под этим простым, честным напором. — Я боюсь разрушить тебя, Микаса, — прохрипел он, но его пальцы уже сами сжимали ткань её сорочки, притягивая ближе. — Ты разрушишь меня, если оставишь меня за этой стеной, — ответила она, и её губы нашли его губы — на этот раз не робко, а властно, требуя признания— Эрен. Я хочу тебя —Выдохнула дрожащим от желания голосом . Эрен тяжело сглотнул, ткнулся лбом в её лоб. Как будто борясь с собой, Эрен всё же поверженно опустил плечи. — Микаса… — Да? — Пойдем со мной. — Эрен помог ей встать, повел к их очагу. Огонь в горел тихо, ровно, будто и сам понимал важность происходящего. Пламя не трещало, не металось — только медленно дышало, бросая тёплые отблески на стены хижины. Снаружи тянуло ночной прохладой. Ветер осторожно касался крыши, где-то вдалеке отзывались горы — глухо, глубоко. Мир словно отступил, оставив их наедине с огнём и тем, что нельзя было больше откладывать. Они стояли по разные стороны очага. Между ними — не расстояние, а граница, которую нужно было пересечь не телом, а словом. Он смотрел на пламя, не на неё. Не потому что боялся — а потому что так было принято. Сначала огонь. Сначала правда перед стихией. Потом уже — перед человеком. Тишина тянулась долго. Но она не была пустой. В ней было всё: дорога, страх, утраты, то, что пережили, и то, что ещё предстояло. — Эрен, что ты задумал?— Микаса с любопытством проследила как он берет с полки свечу и поджигает ее от пламя очага —Микаса,ты дашь мне свою руку? Нежным жестом вкладывая ее ладонь поверх своей сплетая пальцы он поместил руки над свечой, даже не вздрогнув, когда огонь лизнул его кожу. Он заговорил— тихо, но голос был твердым ,Эрен внимательно смотрел ей в глаза. — Пока огонь жив… моё слово живо вместе с ним— Пламя чуть качнулось, будто услышало.— Я не прошу судьбу быть милостивой, — сказал он глухо. — Я прошу только не дать мне отступить от того, что я сейчас скажу. Эти слова легли в воздухе тяжело, как клятва, которую нельзя взять обратно. — Пока горит огонь, я останусь твоим — даже если путь приведёт меня к смерти. Я выберу тебя снова, даже зная, что конец уже начерчен. Микаса, тронутая до глубины души, смущенная и взволнованная его откровением, почувствовала, как слезы застилают взор, а на лице разлилась счастливая улыбка. Парень медленно повернул их руки так, что пламя коснулось тыльной стороны её ладони, оставив небольшой ожог. Микаса торжественно, вторя голосу Эрена, заговорила, смотря в его улыбающееся лицо: — Если мир рухнет под нашими шагами, я всё равно не отступлю от твоего имени. Пусть боль станет моей тенью, но любовь — моей последней правдой. Микаса тяжело дыша от чувств спросила— Эрен,что это было? —Садьба...Прости,но это все что я могу тебе дать... Эрен, довольный и по-мальчишески гордый, по-мужски собранный, потянул её в глубокий неторопливый поцелуй. Задув свечу, взяв Микасу под коленями, и понес в их постель… Все посторонние звуки сами собой исчезали. Распущенные черные волосы разметались по подушке, фарфоровое белое тело светилось под серебряным свечением луны. Она казалась сотканной из света и тумана. Такая легкая, такая манящая. Грудь распирало от тесноты. Может ли человеческое сердце выдержать столько любви? Ох ты ж, Микаса! Она стояла перед ним на коленях, сжимая свою ночную рубашку в руках, полностью нагая, бесстыдно, с жаром в голодных глазах смотрела на него в ответ. Господи,не дай сойти с ума! — Микаса… Я… если честно, даже не знаю, как. Как сделать тебе хорошо. — Нервная улыбка коснулась его лица. Она смотрела на него… Боже, как же она смотрела! — Я тоже ничего не умею, Эрен. Я просто хочу тебя чувствовать… Эрен чуть язык себе не откусил, замер, боясь поверить в реальность: такое только в его тайных снах было. Но чтобы в реальности... Микаса вот так… так легко и так быстро стянула с него рубашку, не испытывая робости, начала разглядывать его сильное тело. — Я сейчас умру! — Сдавлено выдохнув, Эрен посмотрел вниз на её лукавый взгляд из-под опущенных ресниц. Её горящие щеки, её нежные губы оставляли на его торсе поцелуи-ожоги. От неё исходил безумный жар. Она провела руками вниз по его бедрам. Твою мать, он готов был умереть в этот миг. Она продолжала сначала медленно и робко, еле касалась пальцами, потом увереннее, почти как нужно в конце уже совсем осмелела и обхватила его руками, повела вверх-вниз, выбивая из тела Эрена горящие волны возбуждения… Черт, если так продолжится, он просто не вынесет. Не выдержав, повалил её на подушки, накрыл своим телом, увлек в требовательный голодный поцелуй, лаская её язык своим, ловя её рваные стоны. Провел широкими ладонями по ребрам и животу. — Эрен… Прошу, пожалуйста… я так хочу тебя. — От её тихой мольбы Эрен чуть не потерял сознание. Задел белую ткань на ее руке, опустился губами к ее запястью ,стянул зубами бинт оголяя черную отметину — тайну, которую она доверила лишь ему, а теперь доверяет ему свое сердце и тело. Эрен пытался поцеловать каждый её шрам, каждую клетку её тела. Девушка выгибала спину, запрокидывала голову с громкими стонами, прося его сделать её Своей. Девочка, ради которой впервые умылся кровью, ради которой хотел утопить в крови весь мир. Безумие какое-то… Она еще и просила… Удивительная. Немыслимая. Божественная. Его Микаса. Прежде чем мысли успевали вернуться из далеких странствий, руки обвивали его широкую спину, прижимая сильнее к себе, жадно ловя его губы. Требовательно застонала не в силах сдерживать жар окатившей ее меж ног. Хотелось его всего, почувствовать его в себе. — Прошу… Эрен. Раздвинув её ноги шире, заглушая в поцелуе её болезненный стон, он двинулся вперед, давая ей привыкнуть, ласкал её вздымающуюся грудь. Начал двигаться в ней аккуратно и не спеша, уткнувшись ей в плечо, сжимая в зубах простынь. Окунулся в омут с головой и взорвался в её ответном протяжном стоне. — Люблю тебя, люблю, люблю! — в исступлении изнеможения, с блаженством шептал на ей ухо. Твою ж мать, как хорошо жить! В эту ночь тишина гор была нарушена лишь их прерывистым дыханием и тихим шепотом имен. Микаса взяла то, что принадлежало ей по праву любви, а Эрен наконец-то позволил себе не просто существовать, а принадлежать — целиком, без остатка, до самого конца.