I’m coming to you

Две недели пролетели как один длинный, наполненный трудом и нежностью день. Горы начали менять цвет: ярко-зеленый сменился охрой и багрянцем, а по утрам на траве всё чаще лежал иней, хрупкий, как сахарная глазурь. Солнце всё ещё держалось на склонах, прогревая камни и стены хижины, но в его свете уже чувствовалась тонкая прозрачная грусть. Воздух стал легче, чище, будто мир вымыли дождями. По утрам туман стелился между деревьями, медленно, как сон, не желающий отпускать — как мягкое прощание. По вечерам можно было сидеть у порога, завернувшись в ткань, слушать, как лес живёт своей тихой жизнью. Дом преобразился. Эрен, вспомнив всё, чему его учил отец и жизнь в кадетском корпусе, заделал каждую щель мхом и глиной. Возле стены хижины постепенно росла высокая, плотная стена дров — аккуратно сложенная, защищённая от дождя корой и куском старого полотна. Микаса закончила свитер — темно-серый, из грубой шерсти, пахнущий дымом и её руками. Когда Эрен впервые надел его, он почувствовал, что этот свитер греет лучше, чем любой огонь в очаге. Микаса задумала это ещё с утра — не великое дело, а маленькая тайна, которую хочется сохранить до самого конца дня. Пока Эрен пытался ловить рыбу в небольшом пруду недалеко от их дома, Микаса собирала вишню у старого, давно заброшенного дома на краю леса. Там, среди покосившегося забора и диких трав, всё ещё росло дерево — дикая вишня, на которой к началу октября ещё оставались редкие, тёмные, переспелые ягоды — терпкие, почти винные на вкус. Она снимала их по одной, осторожно, складывала в тканевый мешочек, чтобы не помять. Теперь они лежали на столе в хижине — маленькая горсть лета, сохранённая наперекор холодам. Печь в очаге была капризным врагом: где-то тянула плохо, где-то давала слишком сильный жар. Но девушка не оставляла попыток ее укротить. И спустя пару дней тренировок все же смогла изловчиться и испечь тот самый пирог, который тетя Карла делала по особым дням. Он был настолько вкусным, что остался в памяти у Микасы как вкус детства. Пирог она собирала прямо на грубой глиняной форме: слой теста, ягоды, ещё тонкий слой теста сверху. Неровно. Зато с любовью. Поставила форму в печь, на край, где жар был мягче. Села рядом. Ждала. В хижине постепенно появился запах — сначала едва уловимый, потом всё более тёплый, густой: тесто, дым, кисло-сладкий сок вишни. Когда Эрен вернулся, уже под вечер, усталый, с запахом леса на одежде, он сразу остановился у порога. — Это… что? — спросил он, почти растерянно. — Помнишь, твоя мама делала похожий? Я вот решила… да просто так! — Микаса смущенно отвела взгляд, отрезала кусок и поставила напротив Эрена. — Ого, совсем как в детстве. — Он откусил еще. Он помнил этот дом так ясно, будто дверь всё ещё открывалась перед ним каждый раз, стоило закрыть глаза. Он вбежал внутрь первым — как всегда, торопясь, не замечая, что щека перепачкана золой, а ладони чёрные от коры и земли. Следом за ним вошла молчаливая девочка. В руках — охапка дров, такая большая, что ей самой почти не было видно. Женщина у плиты обернулась. И в этом простом движении было всё — забота, усталость, тепло. — Эрен, ты только посмотри на себя! — сказала она, качнув головой. — Чумазый весь, как будто в земле вывалялся. А ты, — кивнула на девочку, — опять одна всё тащишь. Разве так можно? Это он должен помогать, а не наоборот. Мальчик смутился. Опустил глаза. Щёки запылали: — Я пытался у нее забрать… Карла подошла ближе, взяла со спинки стула старое полотенце — мягкое, пахнущее мылом — и начала вытирать ему лицо. — Стоишь тут, как леший, — проворчала она тихо, но пальцы были тёплые, движения — осторожные. — Руки мыть. Оба. А потом — за стол. На столе стояло блюдо. Пирог. Вишнёвый. Тёплый. С тёмной, чуть лопнувшей коркой, откуда вытекал густой, сладкий сок. Ребята сели рядом. Эрен взял кусок — осторожно, как будто боялся, что пирог исчезнет. Положил в рот… и замер. Сладость разлилась во рту. Кислинка вишни, тёплое тесто, тонкий вкус дыма. Девочка тоже замерла, попробовав. Глаза её чуть расширились, будто она не сразу поняла, что это — просто еда, а не чудо. Она подняла взгляд на женщину. Та заметила. Подошла. Положила ладонь ей на макушку — легко, будто боялась спугнуть. — Вкусно? — спросила тихо. Микаса кивнула. Женщина улыбнулась едва заметно: — Когда подрастёшь, я научу тебя. Будешь печь такие же пироги. Для своего мужа и детей. Открыв глаза, Эрен посмотрел на Микасу через стол: на огонь в её глазах, волосы были собраны, высоко закатаны рукава, на щеке едва видный след муки. Все так просто, и на мгновение он смог попасть в детство. Потому что девочка, которая когда-то замирала от вкуса вишнёвого пирога, теперь испекла его для него. Для своего мужа. Для своей семьи. — Микаса, хочешь завтра спустимся в деревню? — сказал Эрен, отпивая травяной чай. — Пора пополнить запасы соли и масла. Да и Ава, небось, заждалась. Микаса кивнула, но её взгляд мгновенно стал холодным, сосредоточенным.— А как же военная полиция? Ты рассказывал, что они сейчас возобновили мобилизацию. — Думаю, прошло достаточно времени. Тётка говорила, что они долго не задержатся. А в случае чего — быстро отрежу себе ногу, тогда точно никому нужен не буду. — Заметив укоризненный взгляд Микасы, Эрен усмехнулся: — Да шучу я, чего ты напряглась. — Эрен, замолчи! Пусть они хоть всю свою армию сюда пришлют — это будет последнее, что они сделают в жизни. Я смогу тебя защитить. В какой-то миг воздух вокруг неё будто сгустился, появилась убийственная аура. Эрен поймал себя на том, что у него задергался глаз.— Микаса! Хватит, это я тебя должен защищать! И в… — не успел договорить, как девушка встала и сунула Эрену в рот новый кусок пирога, пошла мыть грязную посуду. Пальцы неторопливо застегивали пуговицы на шерстяном бушлате. Серые глаза проследили за Эреном, который в другом конце комнаты натягивал брюки. Твердые мышцы перекатились по широкой спине, когда парень надевал теплый вязаный свитер. Нежный трепет застучал за ее ребрами. Расправив складки на светлой юбке, Микаса наклонилась, беря сверкающий предмет с табурета. Она привычным, отточенным движением проверила остроту своего ножа и спрятала его в голенище сапога, а второй — за пояс, скрытый широкой вязкой свитера. — Микаса… — Эрен неловко усмехнулся, заметив её приготовления. — Там только крестьяне и пара пьяных ополченцев. Вряд ли нам понадобится твой арсенал. Микаса выпрямилась, её серо-стальные глаза полоснули его по лицу. В этот миг в ней не было ничего от той ласковой девушки, что стонала под ним ночью. — Все, чего я хочу — чтобы ты вернулся домой живым, Эрен. Полиция. Крестьяне или нет, я не дам им даже коснуться тебя. Эрен сглотнул, смиренно опустил плечи. Подошел, осторожно коснулся её плеча, сбивая эту боевую спесь.— Я знаю. Спасибо. Микаса сощурила глаза от быстрого бега, ветра и опадающих на поселение листьев. Ее обволокло тепло: широкая и крепкая ладонь Эрена держала ее холодную. Совсем как в тот день, когда мальчик, держа ее за руку, повел в свой дом… Едва ли три месяца назад, когда они сбежали от всех, она думала, что будут принимать участие в празднике в забытой богом марлийской деревне. На подходе к рынку Микаса сначала обратила внимание на то, что людей на улицах сегодня больше, чем обычно. Потом слух уловил странный резкий скрипучий звук — какой-то явно нетрезвый старик играл на непонятном инструменте, похожем то ли на коробку, то ли на маленькое пианино. Микаса удивленно переглянулась с Эреном, тот, дернув плечами, повел ее в самую гущу событий. Оказалось, что весь «праздник» — это один из местных мужчин вернулся с фронта живым, пусть и с пустой штаниной, но живым! Редкие люди вынесли столы прямо на улицу, кто-то жарил мясо, кто-то распечатал бочонок домашнего сидра. Стол, точнее рядом поставленные два стола, хоть не ломились от еды, зато были от души. Чёрный хлеб, миски с картошкой, непонятные Микасе соленья, какие-то мясные блюда. Кто-то принёс кувшин вина — густого, пахнущего летом. Кто-то — бутыль самогона, который берег для особого повода. Дети носились между столами, визжали, играли в догонялки, будто и не было у этой деревни ни страха, ни потерь. Девочки плели венки из последних полевых цветов, мальчишки дрались палками. Виновник праздника сидел с отсутствующим видом, смотря на детей. Ава, увидев Эрена и Микасу, просияла и тут же подошла к ним: — Ну надо же, горные жители спустились к грешным нам! — Она окинула их хитрым взглядом и вдруг замерла, уставившись на шею Микасы, где над краем шарфа виднелось бледнеющее, но отчетливое багровое пятно. Ава громко хохотнула, толкнув Микасу локтем в бок: — Вижу, зря я за вас переживала. В горах-то, оказывается, жарче, чем у нас в долине! Микаса замерла, её лицо мгновенно стало пунцовым, а рука рефлекторно дернулась к шарфу. Но Эрен среагировал быстрее. Он мягко, но уверенно перехватил её ладонь, а другой рукой потянул красный шарф выше, скрывая отметину. — Похолодало. Просто шарф натирает, — соврал он так искренне, что Ава только еще шире заулыбалась, качая головой. — Ага, холодина, а у молчуньи твоей любовная горячка. Ладно, дело молодое. — Женщина протянула Микасе какой-то напиток. — Давайте к нам, только не высовывайтесь. А ты, девчонка… Хотя можешь дальше молчать, по тебе видно, что иностранка какая-то. — Ава пристально рассмотрела лицо Микасы. — Давайте! Полиции нет, уехали дней так пять назад. — Микаса, хочешь? — Эрен наклонился ближе к лицу девушки, попутно поправляя шарф. — Ну… можно попробовать. — Микаса быстро выпила протянутый женщиной напиток и сразу скривилась: слизистую обожгло огнем, в глазах защипало, жар ударил в щеки. — Ну и гадость, что это? — Алкоголь, что ли, не пила? Вроде взрослая деваха, — Ава, усмехаясь, прошла к столу, завлекая с собой ребят. Вечер закружил их. Сидр был сладкий, с ароматом яблока и груши. В углу трактира стоял старый граммофон, извергая хриплые, шипящие звуки вальса. Эрен смотрел, как Микаса, чуть расслабившись от напитка, наблюдает за танцующими парами. Её пальцы в такт музыке постукивали по колену. «Надо будет его забрать, — подумал Эрен, глядя на граммофон. — Куплю или выменяю. Чтобы она могла слушать это дома. Чтобы музыка заполнила пустоту, когда я замолчу». — Хочешь потанцевать? Микаса скептически изогнула бровь. — К чему это? — Почему бы и нет? — Эрен тихо усмехнулся и сделал глоток из кружки. — Эрен, нужно быть осторожными, я не хочу привлекать внимания, все и так смотрят на нас. — Серые глаза обежали обстановку: люди пьют, кто-то танцует, Ава сидит с какой-то старухой на лавке. Микаса повернула голову, посмотрела на точенный профиль, затуманенные хмельной дымкой глаза — Эрен протягивал руку, приглашая на танец. — Ладно. Микаса прикусила губу, расплылась в смущенной улыбке. — Только не жалуйся, если ноги отдавлю. — Взяла его за руку и прижалась к крепкой груди головой, руки обвили его плечи, всё тело пробила блаженная дрожь. Микаса запрокинула голову, чтобы посмотреть в родные глаза. По коже под его руками жар разливался по телу, становилось тяжелее дышать. От Эрена исходил до отдури приятный и родной запах, пьянящий ее голову дурманом. Они мягко качались в незамысловатом танце под отзвуки неизвестной ей песни. Все вокруг исчезло, остались только они и звук его сердца — самый важный звук в ее мире. — Эрен, я хочу домой, — прошептала ему в губы. Домой вернулись поздно. Сон навалился тяжелый, густой. Эрену снилось море. Спокойное синее море, которое они видели вдвоем. Море крови. Он тонул в ней, с каждой попыткой выплыть все больше уходил ко дну. В страхе, в одиночестве, в отчаянии, теряя надежду, жизнь и свободу. Он видел себя со стороны — холодного, с мертвыми глазами. Микаса! Кричали голоса в его голове. Единственное слово, которое помнил. Единственное имя, имеющее значение. Он упал на дно моря, в ад. Ад пахнул эфиром, вонью чужих тел, горечью лекарств и хлоркой. Он шел по улицам, калека среди врагов — это единственная честная роль, которую мог играть. Ведь внутри он сломлен гораздо сильнее, чем снаружи. Он призрак, который уже простился с этим миром, но почему-то всё ещё ходит по нему. Взрыв ударной волной влетел в его сознание, под ногами начали рушиться здания, кричали дети, взрывались бомбы, мир окрасился в красный. «Микаса! Не смотри на меня так… Не верь мне так безусловно». Эрен подскочил на кровати со сдавленным криком, его лоб был мокрым от пота. — Эрен! Эрен, я здесь! — Микаса уже сидела рядом, её сильные руки обхватили его, прижимая к себе, заземляя. — Микаса… — прохрипел он, вцепляясь в её плечи. — Ты здесь? Ты настоящая? — Эрен задыхался, слезы катились из глаз, в голове бились крики. — Тш-ш-ш… — она начала мерно покачиваться, баюкая его. — Здесь. Здесь только мы. Помнишь, как ты заболел в детстве? После того, как мы дрова собирали под дождем? Эрен судорожно вздохнул, пытаясь зацепиться за её голос. — Помню… Ты тогда не отходила от меня три дня. — Твоя мама ругалась, что я сама заражусь, — тихо продолжала Микаса, вытирая слезы с его лица своей холодной ладонью. — А я сидела и думала: если Эрен умрет, я просто забуду, как дышать. Я тогда грела тебе воду и меняла повязки на лбу. Ты бредил, звал кого-то… А сейчас ты просто устал. Все хорошо, я с тобой, рядом. Мы дома. Она уложила его обратно, накрыв собой, как щитом. Её тело, теплое и живое, вытесняло образы разрушенных городов. — Я всё еще здесь, Эрен. И я всё еще держу тебя за руку. Эрен закрыл глаза. Кошмар отступал, разбиваясь о тихий ритм её сердца. И пока она была рядом, он мог позволить себе верить, что он всё еще человек. Огонёк в очаге догорал, едва шевелясь. Его свет уже не грел — только напоминал, что тепло ещё существует где-то рядом, но сюда не доходит. Тени на стенах не двигались. Они просто висели, как чужое присутствие. Каждый шорох казался громче, чем должен был. Каждый вздох — слишком отчётливым. Даже собственное сердце звучало чужим. — Эрен, ты спишь? — Микаса тихо позвала любимого, привставая на локтях, всматривалась в его красивое лицо. — Нет, но уже все нормально, — голос был тихим, безжизненным. Ну уж нет! Микаса извернулась и прижалась губами к губам Эрена, схватила за ворот рубашки, придвигая ближе. Парень замер, а затем с готовностью углубил поцелуй. Широкие ладони заскользили по ее спине, огладили бедра, распалили в ней огонь. Микаса придвинулась ближе, оперлась коленями в кровать, притянулась к его шее, чтобы сорвать с его губ шумный выдох, граничащий со стоном. Огладила широкие плечи, принялась расстегивать рубашку, языком прошлась по твердым мышцам его живота. Эрен вздрогнул, обхватил ее локти, лежащие на его ногах. — Ты что это? Не нужно, — оторопело спросил низким голосом, зеленые, потемневшие от возбуждения глаза всматривались в нее. — Я сама так хочу! — Микаса дрожащими пальцами стянула с него штаны. Над головой послышался сдавленный стон, длинные пальцы накрыли ее волосы, сжали черные пряди. Чуть шире открыла рот и скользнула языком по всей длине, краем уха услышала вырвавшееся сквозь сжатые зубы ругательство. Принялась покрывать влажными поцелуями нежную кожу, осторожно втягивая ее. Эрен запрокинул голову, из его горла вырвался тихий рык. Она крепко сжала ладонью и вновь провела горячим языком, несколько раз опустилась ниже, вбирая его глубже. Жар затопил ее тело, волна возбуждения затянулась внизу живота. Подняла взгляд выше, на его пресс, на грудь, перехватила прямой, горящий зеленым огнем взгляд сверху. Пусть сначала и отнекивался, но все же вошел во вкус, даже не заметил, как начал чуть толкать вперед бедрами навстречу ее губам. Микаса засмотрелась на его неприкрытое удовольствие, поцеловала чуть выше лобка, провела языком по каменным мышцам живота. — Пожалуйста… не останавливайся, — Эрен прохрипел тихим голосом, поглаживая ее волосы, голодные глаза посмотрели на нее взглядом, какого раньше никогда не было. Микаса, улыбаясь, возобновила ритмичные влажные поцелуи на его бедрах, пока он хрипло стонал, запрокинув голову. Пусть лучше будет таким. Пусть лучше глаза будут гореть желанием, а не болью и отчаянием.