I’m coming to you

I would rather not go

Back to the old house

I would rather not go

Back to the old house

There's too many bad memories

Too many memories

When you cycled by, here began all my dreams

The saddest thing I've ever seen

And you never knew

How much I really liked you

Because I never even told you

Oh, and I meant to

Are you still there?

Or have you moved away?

Or have you moved away?

I would love to go

Back to the old house

But I never will

I never will, I never will

I never will-Back to the Old House-The Smiths

Горы стояли вокруг них, как сомкнутые стены. Величественные, безмолвные, покрытые панцирем льда — они были одновременно и ловушкой, и единственной защитой. Здесь невозможно было бежать далеко: тропы терялись под снегом, перевалы исчезали в метелях, а ветер стирал следы так быстро, будто сам мир не хотел, чтобы кто-то их нашел. Снег падал не спеша, крупными хлопьями, и казалось, что время здесь тоже замедляется, подчиняясь их вечности. У подножия леса деревья стояли темные ели, в тяжёлой мантии из инея. Ветви сгибались под хрустальным весом, а когда ветер проходил между ними, срывались серебряные россыпи — будто звёзды падали прямо на землю. Тишина здесь была густой, как бархат. Даже шаги звучали глухо, будто снег принимал их бережно, не желая тревожить покой. Февраль был строг, но не пуст. В лесу всё ещё можно было найти жизнь для тех, кто умел смотреть. Они шли медленно, рядом. Не говорили лишнего — здесь слова не были нужны. Он проверял петли, поставленные у звериных троп. Иногда в них попадался заяц или мелкий зверёк — достаточно, чтобы выжить ещё несколько дней. Микаса собирала то, что лес всё ещё позволял взять: кислую, сморщенную рябину, упрямо держащуюся на ветвях; засохшие ягоды шиповника; коренья, которые можно было вырыть из-под снега, если знать, где искать. В этом снежном царстве пряталась маленькая хижина. Её крыша была укрыта толстым слоем снега, а из кривой трубы поднималась тонкая струйка дыма — тёплая, живая линия на фоне холодного воздуха. Окно светилось мягким золотым светом, и этот свет выглядел как обещание: здесь есть тепло, здесь ждут. Ребята сидели близко к огню, иногда так близко, что плечи касались. Сначала просто потому, что так теплее. Потом — потому что иначе уже не хотелось. Огонь бросал мягкие тени на стены, и в этих тенях мир становился медленным, безопасным. В такие вечера они не говорили о страхе, о мире за горами, о том, что было раньше. Здесь существовало только настоящее: потрескивание дров, тепло, дыхание рядом. Ночью они ложились под тяжёлые шкуры. Холод за стенами был беспощадным, но внутри, между телами и тканями, рождалось другое пространство — маленькое, хрупкое, но настоящее тепло. Не только телесное. Тепло, которое держало, когда за дверью выл ветер. Тепло, которое напоминало: пока они рядом — холод не победит. Эрен упрямо пытался разгрести дорожку от снега. Подняв глаза к небу, он вспомнил холодные деньки с ребятами. Это были зимние учения на выживание в заснеженных горах. Кадетов разделили на группы, и они должны были пройти через метель до определенной точки. Это испытание проверяло их выносливость и умение работать в команде в экстремальных условиях. Армин, будучи физически слабее остальных, очень тяжело переносил холод. Эрен, как обычно, пытался его подбадривать и даже помогал идти, проявляя свою упрямую заботу. Даже в снегу они умудрялись спорить. Жан жаловался на условия и бессмысленность риска, а Эрен обвинял его в трусости и нежелании готовиться к реальным трудностям за Стенами. Микаса, разумеется, была самой эффективной в этих условиях. Пока другие замерзали, она не только справлялась сама, но и следила, чтобы Эрен не перенапрягался и не обморозился. После очередного тяжелого перехода ребят решили оставить ночевать в горах, неся стражу. Микаса вся была покрыта инеем, её шарф обледенел. Эрен подошел к ней и, почти не глядя в глаза, начал грубовато, но тщательно отряхивать снег с её капюшона и плеч. — Эрен, я сама... — Молчи. Если снег растает и одежда промокнет, ты подхватишь лихорадку. Нам не хватало еще тащить тебя на себе. — Эрен, я ведь не болею, — Микаса прошла за Армином приготовить дрова для ночи. Ночь в горах была настолько лютой, что даже костер не спасал. Микаса только что вернулась с обхода периметра, и её пальцы, высунувшиеся из протёртых перчаток, были белыми, как мел. Эрен, который до этого сидел у огня и хмуро ковырял палкой угли, поднял взгляд. Микаса села напротив парня, высунула руки ближе к огню, стараясь не смотреть лишний раз на его точеный профиль. Зеленые глаза смотрели на ее руки не отрываясь. Эрен перевел взгляд на щеку девушки, где от мороза ее шрам стал почти синим. У него зачесались руки, хотелось коснуться ее и согреть. Вдруг, не сдержавшись, он резко встал. Эрен сел ближе к ней и, почти грубо, схватил её за запястья. — Эрен? — удивлённо выдохнула она, почувствовав, как его горячие ладони обхватили её ледяные пальцы. — Замолчи, — буркнул он, не поднимая глаз. Он начал интенсивно растирать её ладони своими. Сначала быстро, чтобы разогнать кровь, а затем, словно забывшись, поднёс её руки к самому лицу. Микаса замерла, когда почувствовала на своей коже его горячее, прерывистое дыхание. Он выдыхал тепло прямо в её ладони, пытаясь согреть каждый сустав. В тусклом свете костра было видно, как лицо Эрена заливает густой румянец. Он злился на себя за то, что это выглядит слишком «мягко», слишком откровенно. — Если ты... если ты не сможешь держать меч из-за обморожения, мы все трупы, — пробормотал он, оправдываясь перед самим собой. — Так что не вздумай заболеть, понятно? Микаса даже слово проронить не смогла. Зеленые глаза, подсвеченные огнем, были слишком близко. Слишком сильно забилось ее сердце, она готова была поклясться, что почувствовала нежную кожу его губ на своих ладонях. Не в силах больше смотреть на него, она подняла голову, глядя на зимние звезды. Именно тогда Микаса впервые подумала, что вот так — рука в руке — она хотела бы провести всю жизнь. Эрен резко отпустил её руки и быстро зашагал к своему спальнику, кутаясь в куртку по самые уши, чтобы скрыть, насколько сильно горят его собственные щеки. Микаса же осталась сидеть у огня, чувствуя, как жар от его дыхания всё ещё покалывает пальцы, и этот огонь внутри был куда сильнее лесного костра. Микаса подошла как всегда незаметно, положила руку в красной варежке на его плечо. — Эрен, оставь уже в покое лопату. Снег ведь идет, так ты ничего не уберешь. — Девушка ласковыми движениями смахнула снег с его макушки, прошлась по теплой старой куртке, убирая снежинки. — Ты ведь замёрз, пойдем домой, я тебя согрею. Эрен развернулся, чтобы поцеловать ее в холодную щеку, посмотрел на ее подсвеченные белым снегом глаза. Когда он взял её руки, чтобы помочь снять мокрые от снега варежки, Микаса на мгновение зажмурилась. Она вспомнила ту ночь в горах, его горячее дыхание и то, как он краснел, пытаясь скрыть заботу за ворчанием. Но сейчас, спустя годы, его лицо было спокойным и печальным. Он больше не краснел. Он просто смотрел на её руки с такой невыносимой нежностью, от которой сердце Микасы сжималось сильнее, чем от любого мороза. — Микаса, ты такая красивая. — Эрен поцеловал ее пальцы, прошелся поцелуями по тыльной стороне ладони, поцеловал маленький ожог. — А тебе обязательно именно сегодня идти в деревню? Все же может останешься, сегодня ведь такой важный день. Эрен развернул ее руку, поцеловал черную метку под слоем бинтов, с мольбой посмотрел в глаза девушки. — Ты ведь знаешь, что не могу. Я уже договорилась с Авой. Люди ждут свежее мясо и шкуры. — Микаса еще раз погладила Эрена по волосам. — Давай я схожу, я все равно быстрее это сделаю. А тебе придется идти по главной дороге, мало ли что там… — Эрен, я ведь уже все объяснила. Да мне и правда хочется пройтись, а на дороге ничего со мной не случится, я взяла ножи. Эрен побежденно выдохнул, взял лицо девушки в рамку холодными ладонями, поцеловал прохладные губы. — Ладно… только прошу, не задерживайся. — Эрен нежно поцеловал Микасу в шрам на щеке и упрямо продолжил расчищать снег. На рынке было шумно, холодный воздух задувал со всех сторон. Микаса быстро распродала свежее мясо и одну шкуру, вторую решила занести Аве — пусть старуха тоже будет в тепле. Снег под ногами был плотный, утоптанный сотнями следов, пахло дымом, холодным хлебом и лошадьми. Торговцы уже собирали лавки, кто-то смеялся, кто-то спорил о цене, а ветер таскал по улице клочья соломы и обрывки разговоров. Она шла привычно, не думая ни о чём особенном — пока не заметила их. Трое подростков стояли у покосившегося забора: один — высокий, с слишком длинными для его возраста руками; вторая — с косой, выбившейся из-под платка; третий — самый шумный, размахивал чем-то, доказывая свою правоту. Они смеялись громко, бесстыдно — так, как смеются только те, у кого впереди ещё целая жизнь, и небо пока не успело научить их молчать. И что-то внутри неё болезненно дрогнуло. Не сразу — как будто память сначала коснулась осторожно, а потом, не спрашивая разрешения, раскрылась целиком. Другие голоса. Другой смех. Те же три силуэта — когда-то давно. Те же глупые споры, толчки плечом, ощущение, что мир огромный, но принадлежит только им. Воспоминания накатывали не образами, а ощущениями. Как будто кто-то дотронулся до старого шрама изнутри. Фантомная боль — не в теле, а глубже. Боль оттого, что их смех больше никогда не повторится именно так. Что тех людей, какими они были, уже нет. Что нет больше той жизни, которую она сожгла ради этих четырех лет. Она замедлила шаг, сама не понимая зачем. Просто смотрела. Подростки её не замечали — для них она была лишь ещё одной фигурой в серой зимней деревне. И, может быть, это было правильно. Пусть их мир остаётся целым, не тронутым чужой тенью. Зайдя в старый теплый дом, Ава чуть ли не с порога набросилась на Микасу с протянутой чашкой горячего чая. — Ну наконец-то! А где твой ненаглядный? — Женщина быстрыми движениями стянула куртку и шарф стоящей в ступоре Микасы. — Он ждёт меня дома. — А-а-а… ну и черт с ним, посидим вдвоем, хоть узнаю тебя получше, посекретничаем по-женски. — Хозяйка с улыбкой оставила вещи на комоде и пригласила Микасу сесть за накрытый стол. — Я вам принесла теплую шкуру. — Ага, спасибо. Садись давай быстрее, я тут приготовила Веллингтон. — Женщина разрезала мясной рулет, поставила Микасе тарелку и села напротив. — Мой сын очень любил его… Микаса, попробовав блюдо, удивленно подняла глаза на Аву: — Ого! Это очень вкусно. — Женщина налила Микасе в уже пустую чашку какой-то горячий напиток, пахнущий вином и корицей. — Вот попробуй, сюда для сладости можно меда добавить. — Женщина отпила из своей чаши, одобрительно качнув головой. — Ну что рассказывай, Жан не обижает тебя там? — Кто? — Микаса удивленно уставилась на женщину, потом резко вспомнила, что сама назвала Эрена Жаном. — А-а-а… Нет, конечно! У нас все хорошо. — Ага, я тоже считаю, что твоему парнишке имя не очень подходит. — Посмеявшись, Ава продолжила: — Ну а родители твои что? Откуда? Ты прости, просто у тебя внешность необычная, я таких не видела еще. — Они умерли... Давно уже. — Микаса, потупив взгляд, продолжила есть вкуснейший обед. — Понятно… прости… ну что ж, больше не буду расспрашивать. — Повисла неловкая тишина. Женщина еще отпила свой напиток. — Грустная ты сегодня какая-то, стряслось чего? — Нет. Просто я скучаю по друзьям, да и… много на нас навалилось за последнее время… — Вот как… понимаю. Я, как муж мой умер, тоже все время скучала… хорошо хоть сын остался. Хотя тоже не надолго задержался в этом мире… Микаса с пониманием посмотрела, как женщина залпом выпила напиток, встала и потянулась за более крепким алкоголем, налила и с выдохом опрокинула чашку. — Хочешь выпить со старухой? — Ава протянула Микасе уже наполненную самогоном чашку. — Не бойся, не яд тебе сую, от этого легче станет… Микаса быстро повторила за женщиной, скривилась от вкуса: — Ух, жуть какая… Значит, ты никогда не жалела, что твой сын родился в этом мире? — Ого, послушай. Когда умер мой муж — это было худшее, что со мной случалось, но мой сын дал мне силы жить дальше, хотя бы ради него… Когда я узнала, что и он умер, — женщина еще опрокинула стакан, — в общем, в петлю полезть хотела. Но он мне снился, часто… снился маленьким мальчиком, не тем молодым парнем, которого у меня забрала война, а просто счастливым ребенком… я хотела жить лишь бы продолжать видеть эти сны, нести эти воспоминания. Ведь если и я умру, кто будет помнить о моих любимых? Микаса откинула голову, оперлась на шершавую спинку лавки. К горлу подступили непрошенные слезы, которые она изо всех сил старалась сдержать — Аве не нужно сочувствие. Отчетливо пульсировала рваная рана в груди. Мысль, которую все это время она гнала прочь, снова вспыхнула и болью шумела в голове. Когда его не станет, когда их остров уничтожат, всех ее друзей убьют — она не будет в силах жить дальше, без сомнений покончит с собой, не сможет и дня прожить без своей семьи… Может ли она просить Эрена о таком? Может ли просить его оставить после себя что-то, ради чего она продолжит жить? Как она вообще может хотеть произвести на свет ребенка, обрекая его жить в этом ужасном, жестоком мире? — Дорогуша, не забивай себе голову. У вас ведь вся жизнь впереди! А я просто хочу посмотреть, как люди живут счастливо. — Женщина налила еще по новой порции и протянула Микасе. — Давай, до дна! Когда тяжелые гудящие ноги привели ее к порогу дома, Микаса немного пошатывалась от опьянения. Или усталость взяла наконец свое. Все тело было налито тяжестью, поддернутое тупой болью. Хотелось разорвать себе грудь ногтями и выкинуть это бесполезное больное сердце. Нельзя показываться ему такой, не хватало еще, чтобы он опять вернулся в свое отчаяние. Пусть он будет спокоен, он заслуживает этого больше, чем кто-либо. Звёзды висели слишком близко и слишком равнодушно, острые, как осколки льда. Луна освещала склоны мертвенно-белым светом, и от этого мир казался не настоящим, а высеченным из стекла. Она открыла дверь не сразу. Сначала постояла на пороге, будто собираясь с силами — словно даже этот простой жест требовал больше, чем у неё осталось. Петли тихо скрипнули. Тепло ударило в лицо. Микаса тихо шмыгнула носом, выхватив в огне очага высокую фигуру: широкие плечи, мягкие темные волосы, высокие скулы… Самые любимые глаза, самые нежные, самые родные. Хоть он и вечно был упрямым бунтующим мальчишкой, для нее он всегда был самым добрым и самоотверженным. — Микаса! Уже за полночь, я уже решил идти искать тебя! — Эрен взволнованным голосом прикрикнул. — Ты вообще где так долго была? Идти по главной дороге часа четыре. — Эрен подошел, стянул с нее верхнюю одежду, заботливо снял обувь и усадил за стол. Продолжил: — Ты что, пьяная? — Нет, — смазано качнула головой. Странно было слышать со стороны свой пьяно звучащий голос. — Я просто немного попробовала. Темные брови удивленно взлетели вверх. — Это не важно. Расскажи, что случилось? — Ничего, я не хочу об этом говорить. — Микаса обернулась, уставилась на стол. На нем стоял страшного, даже немного пугающего вида мясной пирог. — Ой, а что это такое? — Микаса посмотрела на Эрена. — Ну-у… — Эрен отвел взгляд, почесал затылок. — У тебя же сегодня день рождения. Я пытался сделать тебе приятное, но, кажется, он сгорел… — Эрен! — Микаса бросилась ему на шею, целуя его краснеющие щеки. — Спасибо! Это… это так мило! — Да ладно… я тут еще… Ну, в общем, это, конечно, безделушка, но это тоже тебе. — Эрен протянул ей в руки небольшой амулет на цепочке: камушек из кварца был вырезан в форме небольшой птички. — Цепочку я купил у деда на рынке, а этот камень нашел в ущелье гор. Подумал, что он красивый, и вот вырезал тебе… — Эрен смущенно посмотрел Микасе в глаза. — С днем рождения! Я так сильно люблю тебя, Микаса! От умиления у Микасы выступили слезы. Она развернулась, подняв волосы. — Можешь его застегнуть? — Эрен аккуратно застегнул на ее шее амулет, нежно коснулся губами ее шеи, обвил руками ее талию, прошептал на ухо. — Люблю тебя. Микаса, не выдержав, развернулась и утянула Эрена в глубокий поцелуй. Эрен открыл крышку старого граммофона. Механизм тихо вздохнул, когда он завёл пружину. Пластинка легла на диск с осторожностью — как что-то хрупкое и почти живое. Он опустил рычажок. Игла медленно скользнула вниз… На мгновение — абсолютная тишина… И вдруг — тонкий треск, мягкий, тёплый, будто кто-то открыл дверь в другое время. Музыка потекла негромко. Медленно. С лёгким шорохом прошлого. Эрен обернулся к ней. Ничего не сказал. Просто протянул руку. Микаса секунду колебалась — потом вложила свою ладонь в его. Парень притянул её ближе. Осторожно, будто боялся спугнуть этот момент. Они начали двигаться — неуверенно сначала, потом мягче, находя ритм друг в друге. Шаг — пауза. Поворот — тишина между нотами. Их тела двигались медленно, почти лениво, как будто музыка держала их на тонкой нити. Микаса положила голову ему на плечо. Он закрыл глаза. — Спасибо тебе за все. За то, что ты со мной. — Микаса заглянула в зеленые глаза. Длинные пальцы неторопливо поглаживали ее скулы. Эрен наклонился, с нежностью поцеловал ее губы. — Это ты меня спасла, — тихо выдохнул, погладил ее по спине. — Но только не пристрастись к бутылке, я второго Ханнеса не выдержу. — Со смешком отстранился и ехидно посмотрел на нее. — Да я ведь один раз только! — Все так говорят, а потом валяются в грязной канаве. — Эрен рассмеялся, когда Микаса ущипнула его за бок. — Спать хочу. — Девушка облокотилась телом на парня, тот подхватил ее под коленями и отнес в кровать. — Спи, тебе нужно отдохнуть. — Эрен гладил ее волосы, накрыл теплым одеялом. Микаса сдалась обволакивающему чувству усталости и закрыла глаза…