I’m coming to you

Зима ещё держится в тени, но в самом воздухе уже чувствуется перемена — он становится влажнее, глубже, пахнет водой, корой и просыпающейся землёй. С крыши хижины срываются капли. Сначала редкие, будто несмелые, потом всё чаще, всё увереннее. Их звук — чистый, живой — наполняет пространство, словно тонкая музыка. Под стенами дома появляются тёмные полосы талой земли, и в этих пятнах — больше жизни, чем в любом белом покрове. Снег таял грязными пятнами, и горы, которые зимой казались величественными стражами, теперь выглядели облезлыми и суровыми. Тишина сменилась агрессивным журчанием ручьёв — они неслись вниз, разбиваясь о камни, словно само время решило ускориться. Лес постепенно наполнялся звуками. С ветвей падали тяжёлые капли. Где-то в глубине раздавалась первая птичья нота — короткая, робкая, но настоящая. Потом ещё одна. И вскоре тишина стала живой. Земля пахла сильно, густо, глубоко — так пахнет только начало весны. Этот запах проникал в лёгкие, оставался внутри, будто обещание. У хижины на южной стороне появились первые зелёные точки. Совсем крошечные ростки, едва заметные, но в них уже было заключено целое будущее. На них смотришь долго, как на чудо, которое совершается прямо на глазах. Внутри дома тоже менялось всё. Дверь дольше оставалась открытой. Огонь в очаге горел реже. В комнату входил свежий, влажный воздух, наполненный запахом воды и дерева. Ночи были ещё прохладными, ветер всё ещё резким, но каждый новый день приносил больше света. Солнце задерживалось на склонах, касалось стен, ложилось золотом на пол. Мир словно оттаивал изнутри. И в этом медленном, живом пробуждении чувствовалось самое главное — движение, дыхание, возвращение жизни. Микаса стояла на пороге хижины, впитывая этот новый, резкий воздух. Для всего мира весна была началом. Для неё она была обратным отсчётом. Внутри неё работала страшная, холодная арифметика. Уже март, а это значит, что Эрену скоро исполнится двадцать. В его теле, таком крепком и тёплом сейчас, затаилось проклятие, которое знало точную дату финала. Ему осталось три весны. Три раза увидеть, как сходит снег. Три раза услышать птиц. И всё. А дальше мир исчезнет… Эрен вышел следом, потягиваясь. Он выглядел пугающе здоровым. Весеннее солнце подчеркивало остроту его скул, живой блеск зелёных глаз и силу в плечах. Он не кашлял, не бледнел. Он был самой жизнью, и от этого Микасе хотелось кричать. Как природа могла быть так жестока — давать ему эту силу, зная, что скоро заберёт её навсегда? — Микаса, хочешь пройтись? — Эрен наклонился, оставил сладкий поцелуй на её щеке. — Давай прогуляемся, ты сегодня какая-то грустная. — Мг… Пойдем! — Микаса взяла его руку. Такая теплая и крепкая, она таит в себе силу, способную уничтожить мир, но не время. Заснеженный склон тянулся мягкой белой волной, будто сама зима неохотно отступала, оставляя после себя тонкое, хрупкое покрывало. Снег уже не был слепяще-чистым — в нём проступали тёплые оттенки земли, редкие тёмные прожилки талой воды, следы времени и солнца. Воздух звенел тишиной, такой прозрачной, что казалось — любое слово может её разбить. Они шли медленно, почти не оставляя следов, будто не хотели тревожить это переходное состояние мира — когда зима ещё держит, но весна уже дышит совсем рядом. Вдоль тропинки, у обнажившихся клочков земли, пробивались первые подснежники — крохотные, упрямые, с тонкими стеблями и опущенными белыми головками. Они выглядели особенно трогательно на фоне снега, как маленькие огоньки надежды среди холода. Иногда ветер срывался с вершины склона, поднимая лёгкую снежную пыль, и тогда подснежники едва заметно кивали, будто живые, будто слышащие. Где-то капала талая вода — редкий, почти музыкальный звук, напоминающий, что всё меняется, даже если кажется, что мир застыл. — Смотри, — Эрен указал на склон, где под защитой старого пня пробились первые цветы. Маленькие, синеватые подснежники, хрупкие до прозрачности. — Они выжили под таким слоем снега. Микаса подошла и опустилась на колени. Она коснулась ледяных лепестков пальцами. — Они пробились, чтобы прожить всего неделю, — тихо сказала она. — А потом они просто исчезнут, и земля их поглотит. Эрен присел рядом, накрыв её ладонь своей. — Но они были здесь, Микаса. Этого достаточно. Они гуляли долго. Эрен был в необычно хорошем настроении: он подхватывал её на руки, когда нужно было перешагнуть через бурный ручей, он смеялся, подставляя лицо солнцу. Он вел себя так, будто впереди — бесконечность. Но Микаса видела в его глазах ту самую прозрачную грусть, которую он так тщательно прятал. — Эрен, хочешь завтра сходить к Аве? — Микаса лежала у него на коленях, длинные пальцы перебирали её волосы. Сам Эрен сидел на ветхом пне у небольшого ручейка. — Думаю, нужно как-то отметить твой день рождения. — Не знаю. Но если ты хочешь, я всё сделаю, — Эрен нагнулся, чтобы поцеловать любимые губы. — Хочу, — Микаса углубила поцелуй, наслаждаясь этим малым временем, что у них есть. Просто сидеть с ним, смотреть на небо, целовать его каждую минуту, держать за руку и видеть его глаза. Вот настоящая жизнь, большего ей и не нужно. Узкая улица вела к маленькой лавке — старой, перекосившейся, с мутным стеклом в окне и выцветшей, написанной от руки вывеской. Внутри было полутемно и тесно: полки из грубых досок, мешки с крупой, связки сушёных трав под потолком, стеклянная витрина с редкими сладостями. Хозяйка, седая и молчаливая, заприметила посетителей, но не особо обращала на них внимания, решая странный ребус на листе бумаги. Эрен обвёл взглядом прилавки, заприметив нечто похожее на холодильник. На острове у них такой диковинки не было, но от воспоминаний отца он понял, что это. — Микаса, хочешь мороженое? Тебе вроде понравилось тогда. — А? Мороженое? Это та холодная молочная штука? — Девушка засмотрелась на витрину.— Что-то не похоже на то, что мы пробовали в городе. — Наверное, сами делают. — Эрен подозвал женщину, вспоминая, как на марлийском звучат правильные слова. Хозяйка достала из старого ящика два простых вафельных стаканчика с мороженым — сливочным, чуть подтаявшим по краям. Это было нечто почти праздничное: сладость среди обычных, скромных дней. Они вышли на улицу, присели на низкую подёртую лавку, ели медленно, смеясь над тем, как холод щекочет губы, как капли тают на пальцах. — Ну наконец-то, — Ава встретила их у порога. — Уж думала, вас волки доели. Хотя… — прищурилась, — не уверена, что они были бы в восторге. Идите уже, — буркнула, отходя в сторону. — Натоптали, как табун. В доме было тепло, пахло дымом, травами и чем-то кисло-сладким. Она поставила на стол глиняные кружки с таким стуком, будто хотела наказать сам стол. — Садитесь. Пока я добрая. — Спасибо. — Эрен, держа за руку Микасу, прошёл к столу. Отодвигая тяжелую лавку, уступил Микасе место у окна. Ава ушла к печи, что-то поправила кочергой, громко постучала по чугунной дверце, будто печь была виновата в чём-то личном. Достала горячее блюдо. — Ну, — бросила через плечо, — рассказывайте, горные жители, как дела там у вас? — Вроде всё хорошо. — Микаса помедлила, посмотрев на Эрена. — Хочу начать сажать огород, думаю сделать пару теплиц. У вас тут как дела, что слышно из столицы? — Микаса закусила губу. Последнее вырвалось необдуманно. Что если Эрен услышит какие-то новости, что затянут его в пучину отчаяния? — Да что рассказывать. Война будет скоро… опять чьи-то дети умрут ни за что… — Женщина села напротив, накрывая на стол. — Они там, в своих тёплых комнатах, решают, кому сеять, кому платить, кому молчать. А вы потом думайте, как жить. Ешьте. От разговоров о столице сыт не будешь. Микаса заметила, как Эрен крепче сжал кулаки, уставился на тарелку перед собой. Сразу захотелось удариться головой об стену. Ну и тупица, кто тебя за язык тянул! Потом разговор перетёк на более приземлённое — на поля, на землю, на приближающийся посев. — Если весна не передумает, через две недели уже можно будет рыхлить землю, — сказала Ава. — Тут уж и работа появится, можете приходить. Только если вы опять исчезнете на полмесяца, я вас обоих за уши сюда притащу. Понятно? — Намек поняли, — усмехнулась девушка. — Не намек. Предупреждение, — отрезала женщина. — У вас руки ещё молодые, а работы в деревне меньше не становится. Пауза повисла сама собой, и вдруг, почти между делом, она бросила: — Кстати… ты сегодня странно тихий. Случилось чего? Эрен поджал плечи, после услышанных новостей говорить вообще не хотелось. — Да нет. Просто… день сегодня. — День, — передразнила женщина. — День у него. Великая тайна. Микаса улыбнулась чуть смущённо: — У него день рождения. Вот и ходит грустный. Секунду женщина просто смотрела на него, прищурившись, словно оценивала заново. — Вот как, — сказала наконец. — Значит, стал ещё на год старше. Бедная земля, она и так тебя терпит, а теперь ещё дольше придётся. Эрен рассмеялся, и она фыркнула, будто это было именно той реакцией, на которую она рассчитывала. Ава поднялась, пошарила в шкафу, достала бутылку тёмного вина и поставила на стол с таким видом, будто делает это исключительно по хозяйственной необходимости. — Ладно. Раз уж повод есть… По чуть-чуть. — Она налила в кружки — аккуратно, не переливая. — Пей, именинник. Пока можешь. С таким характером долго обычно не живут. Звучало как насмешка. Но у Микасы заболело сердце, она крепче сжала руку Эрена, просто убедиться, что он ещё с ней. Микаса первая выхватила кружку и залпом выпила. На неё уставились пара удивленных глаз. — Ну… эм… ещё по одной? — Микаса пыталась улыбнуться, но то ли от вина, то ли от взглядов покраснела еще больше. — Ну? А ты ему что подарила? Небось жаркую ночку? — Женщина лукаво прищурила глаза. — Да ладно, не красней, по нему видно, во какой довольный сидит. — Я… я связала шарф, и мы решили посадить багряник. — Быстро отчитавшись, Микаса попутно пыталась не вспоминать, как подарила сегодня утром Эрену «жаркую ночку». Скорее это он ей подарил, потому что когда теплые руки закинули её ноги себе на шею, а горячий язык коснулся её там, она точно потеряла связь с миром и чуть не сломала их стол. — Ой, только без подробностей! У старухи сердца не хватит. Эрен перевел смеющийся взгляд на Микасу, погладил бедро под столом и деловито поправил синий шарф, который не хотел теперь снимать, наверное, никогда в жизни. — Ава, только не наливай ей слишком часто, я слышал, что женский алкоголизм не лечится. Ай! — Микаса силой пнула ногу Эрена под столом и, расправив плечи, подняла кружку, чтобы чокнуться со всеми. Огонь в печи догорал медленно, окрашивая стены в золотистые тени. За окном ночь окончательно опустилась на их мирок, но здесь, в маленькой хижине, было тепло, даже уютно. Микаса сидела у окна. Вдруг неожиданно пошел снег. Она вспомнила те подснежники, которые они нашли ранее: интересно, переживут ли они новые холода? Вино Авы и те её слова всё ещё отдавались в голове тяжёлым эхом. — Эрен, — начала она, не оборачиваясь. Голос её был ровным, но в нём дрожала натянутая струна. — Я долго думала о том, что рассказала Ава. О её сыне. Она сказала, что он снится ей маленьким. Что это единственное, ради чего она всё ещё дышит. Чтобы помнить его. Эрен замер. Его рука, державшая кружку, напряглась так, что побелели костяшки. — Микаса, не надо… — предупредил он низким, вибрирующим голосом. — Нет! Пожалуйста, выслушай меня. — Она резко развернулась к нему, её серые глаза горели отчаянием. — Ты уйдёшь. Через три года тебя не станет. И что останется мне? Шарф? Амулет из камня? Эрен, я хочу, чтобы в этом мире осталось что-то от тебя. Настоящее. Твои глаза, твоё упрямство… Эрен, я хочу от тебя ребёнка. Тишина, наступившая в комнате, была страшнее грохота обвала. Эрен медленно встал. Его лицо исказилось. Это не было смущением или радостью. Это была чистая, дикая боль, смешанная с яростью. — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?! — Его голос сорвался на крик. — Ты хочешь, чтобы я оставил тебя одну с младенцем на руках? Чтобы ты смотрела на него и каждый день видела покойника?! Ты хочешь обречь его на жизнь в мире, который я собираюсь… Ты хоть… ты хочешь родить нового элдийца здесь? В Марлии? Он провалит этот ебучий анализ крови, как только захочет выйти из этой гребаной деревни! Его отправят в зону интернирования, из которой сбежал мой отец! Где выросли Райнер и Энни! Ты хоть понимаешь, что это за мир?! — Я смогу его защитить! Эрен, пожалуйста, просто послушай! — Эрен перебил её, не в силах больше выносить её слов. — Ты имеешь в виду держать его взаперти, пока не станет достаточно взрослым, чтобы прятаться и изворачиваться самому? А потом остаток жизни прятаться в стране, которая его ненавидит? Что это за жизнь! Как у скота! Микаса! — он запнулся, тяжело дыша. — Я не могу, Микаса! Я не могу оставить после себя жизнь, когда во мне самом — только смерть! — Это будет мой смысл жить! — крикнула она в ответ, хватая его за края рубашки. — Пожалуйста! — Нет! — Он грубо оттолкнул её руки. — Это эгоизм! Это пытка! Я не позволю тебе превратить свою жизнь в вечный траур по мне через это дитя! Ты хоть представляешь, как больно мне это слышать? Я никогда не смогу его узнать! Я никогда не увижу его первые шаги, никогда не узнаю, о чем он мечтает. — У Эрена вырвался рваный выдох. — Если ты так хочешь стать матерью, то подожди, пока меня не станет. В любом случае я уверен, что мужчины будут выстраиваться в очередь, лишь бы жениться на тебе. Ты сможешь завести ребенка от кого-то из них… думаю, тебе будет так лучше. — Эрен осел на пол, тяжело дыша. — Прости меня. — Микаса еле сдерживала рыдания. — Прости… прости! Эрен выглядел так, будто его ударили ножом в самое сердце. Он схватился за голову, его зубы заскрипели. Ему было невыносимо. Он хотел этого больше всего на свете — видеть её с их ребёнком. Но знание того, что он бросит их, превращало эту мечту в яд. Воздух в хижине стал густым от электричества. Эрен задыхался. — Не ходи за мной! — бросил он, вылетая за дверь. Микаса выбежала на порог, но его уже не было рядом. Через минуту тишину гор разорвал оглушительный, первобытный рёв. Золотая молния ударила в вершину соседнего склона, освещая лес мертвенным светом. Огромная фигура Атакующего Титана поднялась среди деревьев. В лунном свете его мышцы казались высеченными из стали, а глаза горели яростным, безумным зелёным огнём. Он не сражался с врагами — их здесь не было. Он сражался с самой судьбой. Микаса видела, как он начал крушить скалы. Огромные валуны разлетались в пыль под его ударами. Он валил вековые деревья, вырывая их с корнем, словно пытался выкорчевать саму боль из своей души. Грохот обвалов сотрясал землю под её ногами. Эрен кричал в облике титана, и этот звук был полон такой агонии, что звёзды, казалось, должны были посыпаться с неба. Он убивал гору, потому что не мог убить время. Микаса опустилась на холодные ступени хижины, обхватив себя руками. Она смотрела, как там, вдали, рушится мир под ударами человека, которого она любила больше жизни. Три весны. И одна из них началась с руин. Эрен вернулся под утро: выжатый, отрешенный, до самых костей выскребленный от эмоций. Микаса не спешила ничего делать, просто облегченно думала, что он снова с ней, и это главное. — Эрен, раздевайся. Эрен поднял на неё удивленные глаза: — Что? Я ведь сказал, что не… — Микаса перебила его, подвигая ближе лохань, наполненную горячей водой. — Ты замёрз, и тебе нужно расслабиться. Эрен послушно разделся, залез в горячую воду, поджал колени, откинул голову. От воды поднимался еле видимый пар. Микаса подошла к лохани, поставила стул, взяла люфу и начала намыливать руки. Ей казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она коснулась широкой спины, провела мочалкой. Эрен не смог сдержать тяжелого выдоха. За ребрами заныло, словно на саднящую ожогом рану положили лед. Микаса повернула голову вбок и поймала его взгляд. — Эр… Эрен перебил её, взял за руку: — Микаса, я правда думаю, что… — его голос задрожал. — Я думаю, что тебе нужно выйти замуж после меня. Ты еще очень молода, и у тебя вся жизнь впереди… ты сможешь стать отличной матерью… — Я не хочу этого! Я хочу, чтобы это был только ты… только ты. — Микаса оперлась о корыто, слеза скатилась с её лица. — Мне не нужен ребенок от другого… даже представить не могу… прости меня! Прошу! Я просто ипугалась... — Микаса, пообещай, что больше не будешь об этом говорить. — Эрен сделал глубокий вдох, на секунду замер. — Я тоже хочу этого! Но я не могу… Пожалуйста, пожалуйста, не проси меня больше об этом никогда. Сдержав мольбу, Микаса закрыла глаза. — Хорошо. — Тихо продолжила: — Я больше никогда не буду. Клянусь.

Я слышу твое сердце по ночам Тобой пропитан каждый сантиметр Я нахожу тебя во всех вещах Я тебя никем не заменю Внутри меня как будто гаснет свет

Нервы - Самый дорогой человек