I’m coming to you

Время в горах не идет — оно течет, как густая древесная смола, медленно и неотвратимо. Май сменился июнем, когда солнце стало настолько жарким, что воздух над их огородом дрожал прозрачным маревом. Их огород стал полем битвы, где вместо мечей были мотыги. Эрен работал исступленно, с каким-то методичным, почти юношеским задором. В свои двадцать один он выглядел пугающе великолепно: солнце выжгло его кожу до бронзового оттенка, плечи раздались вширь от постоянного тяжелого труда, а в зеленых глазах, казалось, поселилось само спокойствие этих гор. Глядя на то, как он легко вскидывает на плечо тяжелые бревна или подолгу копает каменистую почву, Микаса на мгновение забывала о проклятии. Он был самой жизнью, воплощенной в мышцах и горячем дыхании. — Смотри, — позвал он её однажды июльским вечером, когда они закончили полив. Они стояли у багряника. Прутик окреп, его листья-сердечки жадно ловили последние лучи заката. Эрен коснулся одного из них. — Он прижился. Значит, теперь это его дом. Навсегда. Осень пришла внезапно, окрасив склоны в невозможные цвета: от медно-рыжего до кроваво-красного. Это было время сбора урожая. Они работали плечом к плечу, вытягивая из земли тяжелые плоды своего труда. Вечерами, когда холодный ветер начинал свистеть в щелях хижины, они возвращались в дом, пропахшие землей, дымом и сухими травами. Походы в деревню стали их маленьким праздником. Микаса научилась выбирать лучшие ткани на рынке, а Эрен — торговаться за инструменты с местными мужиками, которые поначалу смотрели на него косо, но быстро зауважали за силу и немногословность. Хотя всё равно часто переплачивал, просто чтобы скорее вернуться домой. Теперь их знали как «парочка с гор». Визиты к Аве стали их спасением от тишины. Женщина ворчала на них больше прежнего, но всегда пекла к их приходу свежий хлеб. — Совсем одичали в своей глуши, — бурчала она, разливая чай. — Парень, ты скоро в медведя превратишься, если не перестанешь так зарастать. А ты, девочка, совсем его разбаловала — смотрит на тебя как на святую. Они только переглядывались и улыбались. В доме Авы, под треск поленьев, они чувствовали себя просто людьми. Не элдийцами, не изгнанниками — а просто Эреном и Микасой. Зима второго года была снежной и удивительно мирной. Эрен всё еще был полон сил; он колол дрова на лютом морозе, весело отряхивая снег с волос, и подхватывал Микасу на руки, когда она выходила встречать его на порог. Это были месяцы долгих вечеров при свечах. Эрен часто клал голову ей на колени, а она расчесывала его волосы. Но именно этой зимой, в моменты абсолютного покоя, время начало напоминать о себе — не физической болью, а странным «белым шумом». Микаса начала замечать, что иногда Эрен замирает у окна, глядя на падающий снег, и его взгляд становится пустым, отрешенным, будто он видит не горы, а бесконечные золотистые нити Путей. Однажды он спросил, не видела ли она его старый ключ, хотя ключа у него давно не было. Это были секундные вспышки, которые он тут же гасил улыбкой, но сердце Микасы каждый раз пропускало удар. Весна вернулась в горы торжественно и ярко. Март тридцатого числа застал их повзрослевшими еще на целую вечность. Эрену исполнился двадцать один. Багряник, их первенец, встретил этот день первым настоящим цветением. Его ствол и ветви покрылись россыпью мелких, густо-розовых бутонов, похожих на капли застывшей зари. Это было пугающе красиво — дерево стояло голым, без листьев, но всё окутанное алым облаком цветов. Они стояли под ним в то утро. Эрен выглядел абсолютно здоровым и сильным, но в его глазах Микаса видела осознание: из трех подаренных им весен осталась только одна. — Двадцать один, — тихо произнес он, касаясь шероховатой коры. — Хорошее число. Знаешь, я никогда не чувствовал себя таким свободным, как сейчас. Здесь. С тобой. Микаса не ответила, она только крепче прижалась к его плечу. Его кожа пахла весенним ветром и свежестью. Этот год пролетел как один длинный, глубокий вздох. Они посадили огород, они укрепили свой дом, они научились находить радость в каждом общем завтраке. Они были счастливы. И это счастье было самым острым ножом, потому что каждый новый лепесток на багрянике шептал о том, что время неумолимо. Эрен стал молчаливее, но его прикосновения стали еще более жадными, будто он пытался впитать её кожу через кончики пальцев. Он пропитывал собой её память, выжигая свой образ на обратной стороне её век. Весь мир для них сжался до этого склона, до этого дерева и до тепла их постели по ночам. Это был их золотой год. Год, когда они просто жили, не оглядываясь назад и стараясь не смотреть слишком далеко вперед.

Wake me up inside (save me)

Call my name and save me from the dark (wake me up)

Bid my blood to run (I can't wake up)

Before I come undone (save me)

Save me from the nothing I've become

Evanescence – Bring Me to Life

Новый год вошел в их дом так же тихо, как предыдущий, но в его воздухе уже чувствовалась иная густота. Эрену исполнилось двадцать два. — Еще один год, Микаса, — сказал он в то утро, когда они вместе чистили хлев. Он подхватил её за талию и прижал к себе, пахнущий сеном и холодным утренним ветром. — Посмотри на нас. Мы всё еще здесь. Этот год стал для них временем абсолютной близости. Они меньше говорили и больше чувствовали. Походы к Аве стали реже — им хватало друг друга. Женщина, видя их редкие визиты, лишь понимающе кивала. Она видела в их глазах ту особую печать людей, которые знают цену каждой минуте. Летом своего двадцать второго года они много гуляли. Эрен уводил её к дальнему водопаду, где вода срывалась с обрыва прозрачными нитями. Они купались в ледяной воде, а потом грелись на плоских камнях, подставляя тела солнцу. В эти моменты Микаса верила, что они — единственные люди на всей планете. Никаких марлийцев, никаких элдийцев. Только тепло его кожи под её ладонью. Их сад подрос. Багряник уже не был тонким прутиком — он превратился в молодое, крепкое дерево с раскидистой кроной. В августе, когда ночи стали темными и бархатными, они выносили одеяла прямо под него. — Расскажи мне, о чем ты думаешь, когда так долго смотришь на звезды, — шептала Микаса, прижимаясь к его плечу. Эрен долго молчал, перебирая её пальцы. — О том, что бесконечность — это не время, Микаса. Это вот этот момент. С тобой. Если бы я мог застыть в этой секунде, я бы никогда не попросил большего. Он был здоров. Он был силен. Он любил её так, что порой ей казалось — её сердце просто не выдержит такого объема чувств. Весь этот год был пронизан невыносимой красотой. Они пекли хлеб, они собирали первый мед с диких ульев, они засыпали под шепот ветра в ветвях своего дерева. Но чем ближе подступал следующий март, тем тише становился Эрен. Физически он всё еще был тем же мужчиной, способным свалить сосну одним топором, но в его взгляде всё чаще проскальзывало то, что Микаса боялась называть вслух. Это было прощание. Глубокое, осознанное, спрятанное за улыбками и поцелуями. Он начал чаще оставлять ей «подсказки». Показывал, как лучше укрепить крышу к зиме, где в лесу самые безопасные тропы, как лечить коз, если они заболеют. Он готовил её к жизни без него, и каждое такое поучение было для неё как удар под дых. Когда последний снег двадцать второго года начал таять, они стояли на пороге хижины. — Скоро тридцатое марта, — тихо сказала Микаса. — Да, — Эрен обнял её сзади, утыкаясь носом в шею. — Мой последний год начинается, Микаса. Двадцать три. Он произнес это без страха. С каким-то странным облегчением. А багряник за их спиной уже набухал почками, готовясь в последний раз зацвести для них двоих так ярко, как никогда прежде. Этот год счастья был самым полным и самым чистым. Они испили его до капли, не оставив ни капли горечи на дне. Они были мужем и женой в самом сакральном смысле этого слова. И теперь, когда впереди маячил финал, они были готовы встретить его — так же, как встречали весну: вместе.

Now that I know what I'm without

You can't just leave me

Breathe into me and make me real

Bring (bring) me (me) to life

Evanescence – Bring Me to Life