I’m coming to you

Тёплый свет из окна на обоях

От печали уже не сбежать

Время сложено в старом комоде

Пыль на полках, пустая кровать

Я бегу, бегу, бегу

За собой оставив след

Я несу, несу, несу

На себе свой чёрный крест

Где остались от домов

Разворочены пески

Собираю я себя

Из бетона на куски

Settler — По камушку

Пар обжигал лицо, но я не чувствовала жара. Вышла из костяной клетки Прародителя медленно, шаг за шагом, прижимая к груди сверток из окровавленной ткани и своего шарфа. Вокруг были люди — Армин, Леви, выжившие марлийцы, друзья — но для меня они были лишь размытыми тенями на фоне серого неба. Мир вокруг перестал быть цветным. Он стал серым, как пепел, и липким, как засохшая кровь. Я видела, как Армин сделал шаг навстречу, как его лицо исказилось от рыданий, когда он понял, что я несу. Он что-то кричал, но звуки застревали в воздухе, не долетая до моих ушей. Он упал на колени, рыдая и обнимая голову Эрена. Я просто прошла мимо. Мне не нужны были их утешения. Мне не нужны были их «спасибо» или их ужас. В моих руках был весь мой мир, и он стремительно остывал. Я смотрела на то, что осталось от моего мира. В моих руках был сверток. Тяжелый. Осязаемый. Мой Эрен. Я прижимала его к себе так сильно, что кости ныли, но я не чувствовала этой боли. Я чувствовала только пустоту там, где раньше билось сердце. Я шла. Не знаю сколько. Солнце жарило нещадно, выжигая остатки жизни из этой растерзанной земли. Ткань, в которую я завернула Эрена, начала темнеть. Запах... он появился на второй день. Сладковатый, тяжелый запах гниения. Вокруг меня начали виться мухи. Их назойливое жужжание было единственным звуком в этой мертвой тишине, но мне было плевать. Пусть едят меня, пусть едят его — мы всё равно одно целое. «Еще немного, Эрен. Потерпи. Мы почти дома». Я только плотнее перевязывала сверток своим шарфом, чтобы ни одна частица его не потерялась. Я нашла лодку на берегу. Хозяин лежал неподалеку — просто кусок обгорелого мяса, которому лодка больше не была нужна. Я оттолкнулась от берега. Мои ладони были в мозолях и крови, но я гребла. Гребла туда, где всё началось. К нашему дереву. Путь на Парадиз занял вечность. Я была похожа на призрака. моя одежда превратилась в лохмотья, лицо осунулось, глаза превратились в две черные впадины, в которых застыл ужас реальности. Я не ела. Лишь иногда зачерпывала ладонью горькую морскую воду, чтобы смочить пересохшее горло. Сверток лежал у меня на коленях. Я шептала ему что-то, баюкала, игнорируя то, как природа забирает своё у мертвого тела. Для меня он всё еще был тем мальчиком, который подарил мне шарф. Когда киль лодки наконец врезался в песок острова, не почувствовала облегчения. Я просто встала и пошла к холму. Я выкопала яму руками. Ногтей не осталось, пальцы превратились в сплошную рану, но я должна была это сделать сама. Я положила его туда, под корни дерева, где он так любил спать в детстве. — Теперь ты свободен, Эрен. Спи спокойно, никто больше не сможет причинить тебе боль, даже я. — Мой голос звучал как скрип старой двери. Я села рядом. В голове была только одна мысль: «Зачем мне жить дальше?» Лезвие ножа было таким холодным и манящим. Всего один рывок — и я снова буду с ним в той хижине, где цветет багряник. Я приставила сталь к горлу. Тишина леса давила на плечи. Капельки крови выступили на шее. Да, прям как у него. Вот бы умереть и не чувствовать боли. Всего один взмах — и всё. Ад кончится. Почему он решил, что все мы должны жить? Мы такие же убийцы. Я убивала множество людей и ни капельки не сожалела. Сделала бы это снова, лишь бы увидеть его еще раз. Ну что, давай! Давай! Воздух пронзил стальной звук и… И в этот момент я вспомнила. Не кровь, не титанов, не Гул. Я вспомнила розовое облако цветов нашего дерева из сна. Багряник. Он отдал всё. Он убил миллионы, он стал дьяволом, он пожертвовал своей душой, чтобы я могла дышать этим воздухом. Если я сейчас уйду — его жертва станет бессмысленной. Я обещала ему жить. Я обещала ухаживать за его миром. Хотя он даже не спросил, нужен ли мне этот мир… Я убрала нож. Смех перешел в рыдания. Черт, ни жить, ни умереть нормально не могу. Взяла небольшой, но увесистый и более-менее подходящий камень, ножом выскребла на нём: «Здесь навсегда покоится мой самый любимый. Любовь всей моей жизни. 854». Эти слова я бы хотела сказать тебе при жизни, а теперь мне остались лишь твоя могила и пепел на губах. Я задохнулась от боли в немом крике. Из глаз градом потекли слезы, грудная клетка задергалась от интенсивных рыданий. Может всё-таки… нож еще у меня в руке. Нет! Я обещала… Весь оставшийся день и всю ночь я провела у твоей могилы. Я чувствовала, как горела от боли, у меня не было ни слуха, ни зрения — ничего, кроме ощущения вечно горящей плоти. Я плыву в воде, она горит. Я дрейфую в крови, время от времени меня хватают мертвые руки, они тянут меня, зовут, но какая мне разница? Я не смогу обрести покой, я лишь птица, бешено устремившаяся к огню. Я не желаю ничего, кроме смерти, я сжигаю саму себя. И тут появляются они. Мертвецы. Все, кого я любила: мама, отец, тетя Карла, дядя Гриша, Ханнес, Саша, Ханджи и Ты… Так хочется присоединиться к ним, но горящая вода наполняет легкие, тянет меня вниз, на самое дно. Я открываю глаза. Я одна, все меня бросили. «Дайте мне умереть, дайте уйти вслед за ними», — умоляю! Ответа нет. Я всё еще на его могиле, лежу вся испачканная в земле и крови — старой и зловонной. Мне всё равно. Всё равно на себя и на всех остальных. Я вынуждена жить в ловушке: дни, годы, а может и столетия. Я мертва, но умереть мне не позволено. Первые дни провела как лесной зверь, возвращаясь по ночам к твоей могиле. Я не пошла в город, не искала Армина. Мне было невыносимо видеть живых людей, когда лучший из них гнил под корнями дерева. О, я их ненавидела! Презирала то, как они радовались и восхваляли тебя. Они живы, а ты мертв. Ты стал убийцей не из своего желания, даже не ради этих безмозглых идиотов! Как они смеют говорить о тебе, как будто тебя знали? Как смеют делать из твоего… нет, нашего дома какой-то там мемориал! Я их ненавижу! Ненавижу… лучше бы они все сдохли, лучше бы ты растоптал весь мир. Лучше бы я умерла! Я встречаю знакомые лица и не могу им простить того, что среди них нет тебя. Я не хотела ни с кем говорить. Даже хорошо, что они не лезли — я наверняка выглядела как побитый жизнью старый подертый кот. Новости стремительно разносились по Шиганшине, да и по всему острову. От кого-то я слышала, что Армин собирает совет выживших. Хах, какой наивный! Смотря на этих людей, я уже понимаю, что их жажда крови только начинается, всё еще впереди. А впрочем, мне нет до них дела… Я нашла руины своего первого дома — того самого, где когда-то жили отец и мать. От него остались только черные остовы стен и провалившийся пол. Я легла на эти доски. Интересно, на них еще осталась кровь родителей? Холод пробирал до костей, но я не двигалась. Я плакала — долго, судорожно, пока слезы не кончились, оставив только сухую, выжженную пустыню внутри. Голод пришел позже. Инстинкты Аккермана, доведенные до автоматизма, заставляли меня вставать, идти к ручью, ловить рыбу зубами, убивать лесных птиц. Но вкус еды был как пепел. Я ела механически, просто чтобы мышцы могли носить тело к твоей могиле. Каждую ночь я возвращалась на холм, ложилась прямо на свежую землю могилы, обнимая холмик, и засыпала. Мне казалось, что если буду лежать достаточно тихо, то услышу твое сердцебиение сквозь толщу земли. — Спи, мой ангел, — шептала в темноту. — Я здесь. Я никуда не уйду. Думаю, план самоубийства придется модернизировать. Раз уж я не могу сделать это привычным способом и раз уж меня никто не сможет убить, придется просто сдаться и ждать. Я бы могла не есть — с этим проблем нет, аппетита у меня никакого, а вот воду всё же пить приходится. Я решила, что медленно превращусь в мешок с костями, обтянутый серой кожей. Уже дня три всё идет по плану, пока есть силы ходить к тебе на могилу, а потом планирую просто лечь рядом и… Прости меня за это. Но ведь ты сам оставил меня, не в силах вынести боль своих грехов. Иногда, лежа на холодных досках покосившегося дома, я начинаю напевать какую-то мелодию — наверное ту, что ты включал мне на граммофоне в нашем доме. Было ли это в самом деле? Может, это я сошла с ума от горя и всё себе придумала? Нет! Не может быть, я ведь так отчетливо помню каждый миг, каждый твой поцелуй, каждого человека… Ава… Интересно, если я попробую отыскать похожую деревню, смогу ли я найти наше дерево? Я продолжаю уничтожать себя. Моё тело невероятно исхудало. Даже после содержания в карцере после новости, что тебе осталось жить восемь лет, я не была такой худой, как сейчас. Хотя битва с голодом идет не без мелких поражений — иногда животная часть меня поддается искушению, и я бреду в лес, чтобы найти что-то съедобное. Дом нависает надо мной — пустой, темный, холодный. Совсем не как наш уютный и теплый. Через несколько недель или больше приехал Армин. Он застал меня в самом скверном состоянии: кожа обтянула руки так, что я бы могла обхватить свои ранее мускулистые плечи двумя пальцами, волосы скатались в непонятный колтун, глаза облепили черные тени, щеки впали, одежда вонючая, потрепанная, грязная... всё еще та, в крови. В твоей крови… Армин испугался не на шутку. Наверняка подумал, что это какой-то грязный бродяга склонился над могилой его друга — даже не узнал меня. Да от меня и ничего не осталось. — М… Микаса, это ты? — Армин задохнулся то ли от вони, то ли от страха. — Как видишь. — Я разворачиваюсь и сажусь рядом с тобой. — Боже мой! Не то чтобы я ждал увидеть тебя пышущей здоровьем и радостью, но… Это... это просто ужас, Микаса! Так нельзя! — И? Что теперь? — Я не понимаю, что он от меня хочет. Вернулся морали читать? Так пусть это своим советам выживших говорит, я не хочу ничего слышать, с меня достаточно! — Микаса… Я не думаю, что Эрен был бы рад видеть тебя такой, — сказал тихо, чуть отведя взгляд на свежую могилу. — А какая разница? Он теперь вообще меня никогда не увидит. И я никогда не узнаю, чего он хочет… — Ну не нужно так. Ты ведь знаешь, что он хотел, чтобы ты была счастлива… по крайней мере, здорова… — Да плевать мне! Если я не могу умереть из-за этого глупого обещания, то как мне жить, уж выберу как-то сама. — Мне не хотелось смотреть на друга, видя в его глазах осуждение и боль. — Это всё равно не жизнь… я просто существую. Потому что он так хотел… Армин тяжело прошел ближе, сел напротив могилы, начал что-то рассказывать о том, как медленно, но верно меняется мир. Я знала, что это ложь. Мир никогда не поменяется, потому что это суть людей — убивать и сеять смерть. Я просто молчала и слушала, что говорит Армин. Эрен, конечно, останется в учтивом молчании. Немой, глухой, навеки юный, навеки мертвый… Вдоволь выговорившись и выплакавшись, Армин наконец вспомнил про меня. — Микаса, пойдем со мной, я позабочусь о тебе. — Он протянул мне руку. — Мне не нужно. — Пожалуйста, позволь мне. Я обещал Эрену позаботиться о тебе… Прошу. Как я могла отказать этим добрым глазам, единственным родным, что у меня остались? — Пойдем. Мы пришли в какую-то захудалую гостиницу в центре нашего города. Конечно, он теперь совсем не похож на тот, что был в детстве. После того как Райнер и Бертольд пробили стену, и после того как Колосс сжег полгорода, тут мало что напоминало мне те дни, когда я была счастлива. Армин заставил меня съесть пару ложек горячего бульона, пойти принять душ. Когда я вышла, меня ждала новая чистая одежда. Выкидывать старую было невыносимо тяжело — на ней была твоя кровь, всё, что осталось, и я берегла её. Но Армин безжалостно кинул её в камин. Чуть не придушила! Говорить особо не хотелось, лишь слушала о том, как ребята пытаются наладить связь с остальным выжившим миром. Потери сокрушительные: миллионы и миллионы людей, миллионы километров земли, материки, острова, горы, реки, моря — всё пострадало в том Гуле. Осталась лишь горстка людей, пара стран и городов, ну и конечно наш остров, который, кстати, планирует модернизацию бешеным темпом. Мне было глубоко наплевать на людей, на мир и остров, но я старалась сделать вид, что мне интересно, лишь бы Армин бросил свою затею спасти меня и поехал себе дальше развлекаться. — Знаешь, мне кажется, что у меня и Энни что-то намечается… — Вот как. Я рада, — без особой радости в голосе ответила. — Ой, черт… Прости меня, пожалуйста, я не хотел... ну, точнее… ты понимаешь. — Да, Армин, я понимаю, что у вас у всех начинается новая жизнь и как вы благодарны Эрену и всё такое, — уже без злобы сказала я. — Я не это имел в виду! Прошло всего чуть больше месяца, а уже есть надежда на лучшее! И хоть мне тоже очень плохо и больно, я всё равно стараюсь делать всё, как он просил! — Армин смотрел на меня, слезы стекли с его щек. — А я не могу… Не хочу делать, как он просил. Он никогда не слушал меня, с чего ради и мне начинать? — Этот разговор заходил слишком далеко, мне не хотелось срываться. Я встала и пошла спать. Захлопнув дверь... Я завтра извинюсь перед другом, но сейчас, сейчас мне просто хотелось уснуть и увидеть тебя во сне. Увидеть, как ты рубишь дрова, как читаешь мне книгу, как твои глаза, подсвеченные пламенем очага, смотрят на меня когда ты во мне... Просто хочу увидеть наш дом.

Я иду по скрипучей дощечке

Заколочена в окнах судьба

Маленького человечка

Там и эхо забудет слова

Поцелуй меня, серая вьюга

Обними меня, край мой родной

Я разбита, и жизнь моя — мука

Пока сердцем не встречусь с тобой

Я бегу, бегу, бегу

За собой оставив след

Я несу, несу, несу

На себе свой чёрный крест

Где остались от домов

Разворочены пески

Собираю я себя

Из бетона на куски

По камушку, по камушку

На краешке Земли

Settler — По камушку