I’m coming to you

Лето не принесло ничего, кроме удушливой жары. Армин не вернулся. И это было моим единственным утешением. Мне больше не нужно было притворяться живой. Я окончательно превратилась в призрака холма, медленно теряя счет дням, которые провела с тобой или в своем разбитом доме. Я не оставила свой план медленного суицида, но моя мерзкая животная сущность постоянно подводила: гнала на охоту или в город. Армин исправно присылал мне деньги. Я сначала не брала, только читала его немногословные записки. Представляешь, это, оказывается, моя зарплата как солдата и одного из спасителей мира. Спасителя мира! Да пошел он к черту! Когда я шла по центру, люди при виде меня сразу расступались. Немудрено: я выгляжу как живой труп, да и взгляд у меня такой, будто я хочу их убить. А я действительно хочу! Особенно особо смелых йегеристов, как они себя называют. Самые глупые или отчаянные из них кричат мне в след: «Предательница! Убийца! Убила свою семью!». Да что они знают про меня?! Что я сама хотела убивать их товарищей? Или они предполагают, что я хотела убить тебя?! Пошли они к черту! Плевать, я и сама хочу поскорее сдохнуть. Я не заметила, как началась осень. Я окончательно потеряла счет датам, лишь увидев, как твое дерево окрасилось в кроваво-золотой, я подумала, что без тебя уже чуть больше пяти месяцев. В один из дней я не сдержалась и все же свернула к твоему дому. Как и ожидалось: ничего, кроме обломков и записок с цветами. Мне захотелось проникнуть в подвал твоего отца и стащить что-то, но там не было ничего, что напоминало бы о тебе. Я просто развернулась и убежала прочь. В ту ночь мне снились твой отец и мать: они осуждающе смотрели на меня. Карла кричала, что я не смогла тебя защитить, а дядя Гриша просто молчал, и от этого мне было страшнее всего. Пока еще держалось тепло, я чаще спала с тобой, но холод погнал меня в мою развалюху. Лес вокруг руин моего дома становится прозрачным и мертвым. Листья опадают, обнажая костлявые ветви. Дождь превращает землю у могилы в липкое месиво. Но мне все равно, я хочу быть с тобой даже под этим ледяным дождем. Что мне будет? Может, наоборот — заболею и умру! Какая-то женщина, встреченная мной на рынке в городе, когда я несла очередной кусок вишневого пирога тебе на могилу, дала мне мешок чьих-то теплых вещей. Она, наверное, думала, что я одна из тех бродяг, которые в пьяном состоянии шастают по городу, выпрашивая милостыню. Ну что ж, если подумать, выгляжу я всё так же плохо, но пока еще не спилась. Честно признаться, мне нечем гордиться, ведь если у меня остаются в конце недели деньги, я покупаю себе бутылку и пью ее в доме. Не хочу, чтобы ты видел меня такой, но это единственное, что приносит мне хоть какое-то облегчение, и я могу засыпать без кошмаров. Зима не пришла — она напала. Сначала небо выцвело до кости, а потом обрушилось на лес колючим, тяжелым месивом. Снег шел три дня, не переставая. Мой мертвый дом скрылся под белым одеялом, и мне стало страшно — нет, не замерзнуть и умереть, а страшно, что я не смогу добраться к тебе. Я побежала к тебе, забыв накинуть изодранную куртку. Снег скрыл твою могилу за одну ночь. Я вышла на рассвете, спотыкаясь о корни, и не увидела холма. Только ровное, стерильно-белое поле. В груди что-то лопнуло. Для мира ты просто исчез под белым саваном. Я ползала по холму на коленях, разгребая сугроб голыми руками. Снег забивался под ногти, обжигал кожу, превращая пальцы в негнущиеся красные обрубки. Я рыла, пока не коснулась холодного камня. — Ты здесь, — прохрипела я, прижимаясь щекой к ледяной корке. — Ты здесь. Я не дам тебе исчезнуть. Я хотела, чтобы ты дышал. Глупая... ты ведь больше не дышишь. Я кричала в небо, проклиная зиму, проклиная Имир, проклиная тот день, когда я родилась с силой, которая не дает мне просто замерзнуть и закончить всё это. Мой быт превратился в медленное гниение. Я вставала, когда свет едва пробивался сквозь щели заколоченных окон. В доме пахло старым пеплом, плесенью и моим собственным немытым телом. Я не грела воду — это было слишком сложно. Дрова заканчивались быстро, а рубить новые у меня почти не было сил. Я не смотрела в зеркало, но чувствовала, как ребра режут кожу изнутри. Мышц, которыми я когда-то так гордилась, почти не осталось. Я превращалась в тень. Консервы закончились где-то в начале января. А сил сходить на почту и на рынок у меня не было. Я научилась ставить силки — грязная возня. Ловила крыс, которые лезли в дом погреться, и лесных птиц. Помню, как в первый раз разделала сойку. Мои пальцы дрожали, нож соскальзывал. Её тельце было таким крошечным и горячим в моих обмороженных ладонях. Я содрала перья вместе с кожей и поджарила на костре, чувствуя на языке металлический привкус крови. Это было единственное тепло, которое я получала за день. — Видел бы меня сейчас капитан Леви, — шептала я в пустоту угла. — «Самый сильный солдат» ест крыс в развалинах, обляпанный кровью. Наверняка бы отпинал ногами, как тебя когда-то... Ах да, у него осталась только одна нога! — Смотри на меня, Эрен, — шептала я в пустоту угла, где мне вечно мерещилась твоя тень. — Вот во что я превратилась. В лесного зверя. Ты ведь этого хотел, когда просил меня жить? Когда за окном начиналась пурга, дом стонал, как живое существо. Я жгла всё, что могла: остатки старых табуреток, щепки от прогнившего пола. Я сидела, завернувшись в твой шарф до самых глаз. Он уже давно не пах тобой. Он пах дымом, застарелым потом и отчаянием, но я вжималась в него лицом, пытаясь поймать хоть молекулу того тепла, которое ты когда-то мне подарил. Ночью ко мне приходили гости. Я лежала в темноте и видела их. Всех. Саша стояла у окна и протягивала мне надкусанную картофелину. Её лицо было серым, а из раны на груди всё еще текла кровь. Ханджи, обгоревшая, похожая на уголь, сидела на краю стола и что-то увлеченно рисовала на пыли, но вместо чертежей там были только цифры погибших. И ты. Ты не подходил. Ты просто стоял в дверях, подсвеченный призрачным сиянием Путей, и смотрел на меня своими зелеными глазами. В них была тоска, смешанная со страхом. Только бесконечная, ледяная печаль. — Уходи, — хрипела я, захлебываясь кашлем. — Дай мне просто замерзнуть. Хватит на меня смотреть. В один из таких дней я услышала скрип снега снаружи. Кто-то долго копал у моей двери. Потом раздался тяжелый удар, и внутрь ворвался столб ослепительного белого света и морозного воздуха. На пороге стоял Жан. Он был в военной форме, обросший, с красным от мороза лицом. Он замер, увидев меня. Я сидела в углу на матрасе, грязная, исхудавшая до состояния скелета, с засохшим хлебом в зубах. Я даже не подняла глаз. — Микаса... Боже мой, Микаса, — его голос дрожал. — Ты что с собой сделала? Ты ведь почти труп! Он бросился ко мне, попытался взять за плечи, но я дернулась, как раненая кошка. — Армин просил заехать... Мы привезли провизию, — он сделал шаг назад. — Ты же умираешь здесь! Посмотри на себя! Все... они живут. А ты просто гниешь! Это не то, ради чего он... — Уходи, — мой голос был сухим, как треск ломающейся ветки. Он оставил мешок с крупой и вяленым мясом. Долго стоял у двери, глядя на мои сорванные в кровь ногти. В его глазах была жалость. Самое мерзкое, самое бесполезное чувство на свете. — Он бы не хотел этого, — тихо сказал Жан перед тем, как уйти. — Он убил всех, чтобы ты жила, а ты просто гниешь здесь заживо. Это не верность, Микаса. Это безумие. Он бы проклял тебя за это. Когда встречу этого придурка в аду — убью его! — тихо сказал он и вышел, плотно закрыв дверь. Когда звук его шагов стих, я подошла к мешку. Достала кусок мяса и начала есть, не чувствуя вкуса. Жан не понимал. Никто не понимал. Гнить вместе с тобой — это была моя единственная оставшаяся свобода. Я вышла на улицу, когда буран утих. Ночь была звездной и невыносимо холодной. Я дошла до твоего холма. Снег был таким чистым, что казался нереальным. Я легла прямо на сугроб, укрывающий тебя. Моё сердце билось всё медленней. Я закрыла глаза и почувствовала, как мороз ласково усыпляет меня, обещая, что скоро боль кончится. Но шарф... он колол мне шею. Он напоминал о твоих руках. И я снова встала. Снова побрела в пустой дом.

I've tried so hard to tell myself that you're gone

But though you're still with me, I've been alone all along

When you cried, I'd wipe away all of your tears

When you'd scream, I'd fight away all of your fears

I held your hand through all of these years

You still have all of me

-Evanescence-My Immortal

Февраль пришел с колючими рассветами. 10 февраля. Мой день рождения. Я сидела у окна, глядя на свои руки — кожа да кости, покрытые слоем въевшейся копоти. В этот день мне исполнилось двадцать. Я стала старше тебя, Эрен. Эта мысль ударила меня под дых сильнее, чем любой противник. Теперь я — старше, твоя вдова, твой конвоирь. Ты застыл в своих девятнадцати, вечно молодой, вечно мертвый, а я... я продолжаю медленно осыпаться пеплом, превращаясь в то, что ты никогда не увидишь. Я ненавидела каждую новую морщинку у глаз, каждый лишний день своего существования. Это казалось предательством — стареть, пока ты тлеешь в земле. Я снова сорвалась. В ту ночь я выпила всё, что смогла купить в кабаке, и выла на луну, разрывая шарф зубами, билась об стену, как загнанная в клетку птица, пока не потеряла сознание на холодном полу. Но март принес, к сожалению, не смерть, а талую воду. Первое, что я заметила — это птица. Маленькая, невзрачная, с острым взглядом. Она села на подоконник моей развалюхи и начала чистить перья. Она раздражала меня своей жизнью в моем мертвом царстве. Я швырнула в неё щепкой, но она даже не вздрогнула. Просто перелетела на ветку и уставилась на меня. Я начала замечать, что иногда она меня словно преследует. Она была рядом всегда: на охоте, на рынке, на моем холме. Словно твой шпион, посланный следить за тем, чтобы я не нарушила контракт с жизнью. Или же я просто сошла с ума? 30 марта. Твой день. Я встала рано. Впервые за зиму я согрела воду и смыла с себя корку грязи. Кожа горела от грубой мочалки, но мне нужно было быть красивой для тебя, если это еще возможно. Я пошла в город и купила кусок вишневого пирога — такого, как пекла твоя мама. На холме дул резкий ветер. Я положила пирог на камень, прижалась лбом к надписи и зарыдала. На этот раз не кричала, а просто тихо истекала слезами, как кровью, пока силы не покинули меня. Я уснула прямо там, у корней дерева, свернувшись калачиком на твоей могиле. Мне снилась наша хижина. Там было тепло. Пахло деревом и цветами. Ты стоял у окна, подбивая колышки для новых саженцев. Я осмотрелась: наш сад расцветает и растет. Ты вытираешь разгоряченную трудом и солнцем кожу, блики играют на твоем красивом и здоровом теле. Мое сердце замирает, я хочу коснуться тебя, ощутить тепло и жизнь. Ты обернулся, моя любимая улыбка расцвела на твоем лице, ветер подхватил твои волосы. Ты был такой красивый, такой до отдури живой. — Микаса, — сказал ты, — посмотри, как много здесь света. Наше дерево растет всё больше, скоро будет выше меня, — ты кротко посмеялся. Это самый лучший звук в мире! — Расскажи мне потом, какой будет весна в том мире. Я хочу знать всё. Я открыла глаза. Солнце слепило, отражаясь от остатков снега. Я перевела взгляд: на твоем надгробном камне сидела та самая птица. Она смотрела на меня в упор, склонив голову набок. И в этот миг я всё поняла. Это ты хотел мне сказать? Я не могу приходить к тебе только с гнилью и болью. Ты доверил мне этот мир не для того, чтобы я превратила его в склеп. Если я — это всё, что от тебя осталось, то я должна показать тебе жизнь. Даже если она мне не в радость. Я начала возвращаться. Конечно, не сразу. Это было сложнее, чем я думала: мое больное и разбитое тело совсем не слушалось. Было сложно снова заставить себя нормально питаться. Я исправно ходила на почту за деньгами и новыми письмами Армина. Покупала всё необходимое для обустройства своей хижины. Сначала я, как могла, отмыла дом. Скребла старые доски, пока не стерла кожу на ладонях. Представляешь, там всё же нет крови родителей! Я решила высадить вокруг твоего дерева колокольчики и кусты роз. Мои руки, созданные для мечей, теперь были в земле и ранах от шипов. Следующие шесть месяцев стали моим тихим подвигом. Я облагородила быт, Эрен. Я починила крышу (сама, вспоминая, как это делал ты), застеклила окна. В доме снова пахло едой, а не плесенью. Я начала замечать закаты. Иногда они были кроваво-красными, как Гул, а иногда — нежно-розовыми, как лепестки нашего багряника. Я начала разговаривать с тобой по-другому. — Сегодня на Парадизе открыли первую школу для сирот, Эрен. Йегеристы всё еще кричат на площадях, призывают к войне, но зато наши люди больше не голодают. Похоже, я была не права насчёт Армина и его советов выживших… Хотя время покажет. Я себя не обманываю в том, что люди — ничтожные, кровожадные существа. Армин говорит, что мир медленно учится слушать. Ну что ж, посмотрим! Я рассказывала тебе обо всём: о плохом и хорошем. О том, как Хистория растит дочь. Боже, представляешь, ей только два года, но она уже называет лошадей в их приюте Жаном! Какая умная девочка! Военные продолжают жадно делить пустующие земли. Думаю, что я теперь поняла: я стану твоими глазами, чтобы показать тебе эту жизнь, а ее итоги ты мне сам расскажешь. Сегодня ровно третий год без тебя. Я сижу под твоим деревом, вышивая новый узор на ткани. Боль не ушла, нет. Она просто стала частью моего скелета, привычной и тихой. Сегодня днем ребята должны прийти. Да, и я увижу их всех впервые за три года. Наверное, приедут не все, хотя Райнера и ту девчонку я уж точно не хочу видеть. Надеюсь, капитан сможет прийти. — Эрен, ребята скоро придут навестить тебя. Ты счастлив? — Я посмотрела с высоты холма, как разросся за прошедшее время наш город. — Ты бы хотел это увидеть? Я снова хочу увидеть тебя. Прости, я опять заплакала. Эта боль никогда не пройдет. Мой шарф соскользнул с шеи, и та птичка, что иногда следовала за мной, появилась ниоткуда и потянула за конец, повязала на мне шарф, словно окутывая меня снова твоим теплом. Что это? Это ведь ты? Конечно. Ты ведь обещал всегда повязывать на мне шарф! — Спасибо, Эрен! Послышались голоса. Знакомые, громкие, живые. Они шли по тропинке — Армин, Жан, Конни, Энни. Герои мира. Они выглядели... нормальными. Жан возмужал, Армин стал похож на настоящего лидера. Они принесли цветы и стояли в молчании, глядя на твой камень. Я видела, как дрожит Энни, она опускает глаза. — Ну как ты, приятель? — Армин опустился на колени у твоей могилы, его голос дрожал от слез. — Я вот привез тебе... — Армин утер слезы, достал из кармана молочного цвета конусовидную ракушку. — Я нашел ее на берегу одного из океанов. Представляешь, они даже больше, чем море! Видел бы ты, какой там песок. — Парень опять начал сотрясать плечами в новом приступе рыданий. Я покосилась на остальных. Конни плакал как мальчишка, Жан, сжав кулаки, смотрел в землю. Энни держалась более сдержанно, но выглядела довольно измотанно. — В этом мире оказалось столько разных людей, столько новых знаний, — я услышала отзвук тихого голоса друга. — Ну, раз уж так вышло, что ты... — Армин положил ракушку у твоего камня и продолжил, — надеюсь, тебе спокойно. Где бы ты ни был… Я отошла, не в силах больше слушать. Думаю, это лично что-то между вами, я не хочу слушать об этом мире. Я подошла к Конни, положила руку ему на плечо, пытаясь успокоить. Он рассказал, что его мама, после того как снова стала человеком, живет с ним и помогает беженцам. Мы договорились после тебя сходить на могилу Саши, я уже давно ее не навещала… — Блин, чувак, это уже невыносимо, — Жан подошел к Армину, затянувшись сигаретой. — Пойдемте выпьем! Я посмотрела на Энни. Она не отвела взгляд, смотрела на меня со ледяной спокойностью. Когда мы отошли, она осталась с тобой. Не знаю, о чем вы говорили, но надеюсь, когда-то ты мне расскажешь. До таверны мы добирались в немом молчании, каждый думал о своем. Впервые за полгода я посетила это злачное местечко. Внутри была спокойная музыка, посетители громко переговаривались, занимая столы компаниями или поодиночке. Я заприметила знакомого незнакомца, с которым пару раз выпивала да так, что после еле доходила до своей развалюхи. Боже, надеюсь, он меня не заметит! Я запоздало подумала, что зря ребята надели военную форму: есть опасность наткнуться на этих чокнутых йегеристов и испортить вечер. Жан сразу заказал выпивку, Конни уже уплетал за обе щеки горячее жаркое, Армин сидел с Энни и что-то тихо рассказывал. Я почувствовала себя неуютно, захотелось вернуться к тебе, но я обещала Армину, что хотя бы попробую. Как я узнала от ребят, капитан Леви проходит лечение где-то на родине Оньянкопона, он с теми двумя детьми из Марли. Что ж, осталось пожелать ему удачи. Я немного рассказала о своей разбитой жизни, опуская самые тяжелые подробности. В духоте и запахе сивухи мне захотелось выйти на свежий воздух. Жан прошел следом за мной, угощая сигаретой. — Ты уже выглядишь… нормально. — Жан посмотрел на меня изучающе. Да, «нормально», думаю, самое подходящее описание. — Ты стала женственнее, что ли. Такая же красавица. Я кинула на него убивающий взгляд: — Не начинай! — Понял, — Жан с примирительной улыбкой поднял ладони. Воцарилась тишина. Снова послышались отзвуки бара, шум музыки и брани пьяных посетителей. — Я, конечно, понимаю, почему ты осталась здесь, но всё же... Ты бы не хотела поехать с нами… со мной? Я бы мог показать тебе мир и… позаботиться о тебе. — Жан смущенно и с надеждой посмотрел на меня. Рука сама потянулась к шарфу. Ну уж нет. Не начинай, пожалуйста! — Слушай, прости, я выпил лишнего… Но уже прошло достаточно времени… Да и Эрен сам хотел… ну, он со мной говорил… то есть. Микаса, ну сколько можно убивать себя? Он умер. Да и после всего, что он совершил... Столько людей… Все убиты. Внутри что-то треснуло, натянулась тетива, и ярость разлилась в кровь. — Если человек убил одного, но наслаждался каждую минуту, упивался смертью — то кто он? А если человек был загнан в угол, потому что иначе убьют всех его близких, всех его друзей и весь его народ лишь потому, что они существуют в этом мире... И он решил убить миллионы врагов, лишь бы защитить своих, и при этом даже не смел смотреть на происходящее, пожертвовав всем, что у него было, обеспечив будущее своей нации и — о боже! — уничтожил силу титанов, чтобы будущее поколение не знало войны и смерти... Кто он?! — Я еле ловила воздух, посмотрела прямо в глаза Жану и продолжила: — А если честно, тебе наплевать, как и мне, на человечество. И их смерти ,ты скорбишь только по своим друзьям: Саша, Ханджи, боевые товарищи, Марко! О-о-о, а как же Энни? Что ты думаешь по поводу нее? Она убила Марко и наших товарищей, а ты сидишь с ней и лыбишься, как ни в чем не бывало… — Микаса, хватит! — Жан перевел дыхание. — Это уже в прошлом. И то, о чем ты говоришь, тоже в прошлом! Прошу, перестань и ты жить прошлым, хотя бы попробуй! — Парень опять смягчился и накрыл рукой мое плечо. — Я не заставляю тебя и ничего не жду взамен, я просто хочу помочь… Я поубавила пыл: — Я знаю, Жан. Но мне не нужна помощь — ни твоя, ни чья-либо другая. Прости, но я не могу дать тебе того, чего ты хочешь… Никогда. Ты заслуживаешь настоящего, а я… я всегда выберу его. — Да. Я всегда это знал. — Парень достал еще сигарету и предложил мне. — Думаю, я тоже должен перестать жить прошлым. Хех, видел бы сейчас этот идиот то, как ты меня отшила — наверняка раздулся бы как петух… Я не знала, что ответить, да и не нужно. Мы постояли еще какое-то время и вернулись в бар. Армин, уже изрядно подвыпивший, гладил край руки Энни. Я проследила за ними и подумала: «Да к черту. Пусть хоть они будут счастливы». Я брела в темноте, оставив ребят в городе. Шла к тебе, думая: «Все друзья продолжают жить, а я бы в следующей жизни, даже спустя тысячу лет, буду выбирать только тебя. Я буду счастлива просто дышать с тобой одним воздухом». Смирись! Смирись! — Я вернулась, Эрен. Я хочу пообещать, что в этой жизни я найду какой-нибудь смысл и расскажу тебе о нем в следующей.

Rain clouds come to play again

Has no one told you she's not breathing?

Hello I'm your mind giving you someone to talk to

Hello

If I smile and don't believe

Evanescence — Hello