I’m coming to you

Прошло десять лет с тех пор, как земля содрогнулась в последний раз. Парадиз, некогда бывший тесной клеткой, превратился в шумную, дымящую трубами и кузницами державу. Город у подножия холма разросся так сильно, что по ночам его огни казались мне отражением звездного неба. Но здесь, наверху, у твоего дерева, время застыло. Мне исполнилось тридцать один. Я смотрела в зеркало и видела женщину, которую ты никогда не знал: спокойную, с собранными длинными волосами, в глазах которой бушующий пожар сменился ровным, холодным светом. Я больше не билась об стены в пьяном угаре. Я научилась носить свою память как почетный караул. Моя развалюха превратилась в крепость уныния. Темные пятна деревянных стен, серая каменная печь, тусклые краски штор, глиняная посуда в шкафу и холодная одинокая постель. Глупая попытка жить. Я починила крыльцо, высадила аптекарский огород, и теперь в доме пахло не тленом, а сушеной мятой и свежим хлебом. Я продавала на рынке в городе свои травы и свежую дичь, иногда работала в приюте Хистории дважды в месяц — это был мой налог миру живых за право оставаться в мире мертвых. К концу лета я решила навестить Хисторию. Я привезла изрядную провизию в приют: сушеное мясо, заготовленные ягоды и плоды, также мои лечебные травы и вязаные мною вещи. Иногда даже вязала небольшие игрушки, прямо как в детстве. Детей стало гораздо меньше, чем в те дни, но работы как всегда было много. Муж Хистории — тихий, немногословный мужчина, даже приятный, наверное, потому что не задает лишних вопросов — встретил меня, забрал тяжелые сумки. Хистория была как всегда прекрасна. Она стала настоящей взрослой женщиной, полной любви и заботы. Наверное, если бы наша с тобой жизнь сложилась по-другому… Нет. Не могу больше мечтать об этом — слишком больно. — Микаса! Ну наконец-то! Уже прошло больше трех месяцев, я даже начала волноваться. — Хистория подошла, рядом с ней шла ее дочь Имир. Девочка вся пошла в мать, только глаза с хитрым прищуром, прямо как у ее тезки. Мы с ней, можно сказать, подружки. Она обожает слушать о кадетских годах ее матери, а я единственная, кто может ей по-настоящему рассказать. — Ну вот, приехала! — Я не стала зря тратить время, помогла мужчине разгружать телегу. Послышался детский смех. У забора на территории приюта дети бегали и играли в какую-то игру. Само здание было трехэтажным, вокруг довольно большая территория и ферма с птицами и козами. Подходя к зданию, я видела, как передо мной мельтешат цветными пятнами дети. Муж Хистории закинул на плечо грабли, прошел к сараю, попутно потрепав за голову мальчишку с мячом. Зайдя в дом, я сложила на большой стол тяжелую сумку. Дети сбежались к нам, и Хистория раздала девчонкам и даже паре мальчишек мои куклы. Имир взяла одну из них и побежала куда-то на улицу. — Спасибо тебе, Микаса. Детям очень нравятся твои игрушки. О-о-о, тут еще и вещи? — Хистория продолжила копаться в сумках. — Да не за что, — я решила пройти за Имир. Интересно, как у девчонки дела. Подходя ближе, я заметила, что девочка не одна. Опираясь о забор, на траве сидел мальчишка лет пяти, может, меньше. Я бы и не заметила его, но его взгляд... Он заставил меня остановиться как вкопанную. Его глаза. Они были, нет, не такими, как у тебя, но похожими. Ярко-зеленые. — О-о, тетя Микаса! Скажите ему, что ваши куклы — это не девчачьи безделушки. Мальчики тоже ими могут играть! Тут вот и рыцарь есть. — Девочка держала протянутую куклу, взглядом указывая на мальчишку. — А? Ну да, конечно можно. — Я взяла игрушку и протянула мальчику. Он посмотрел прямо мне в глаза. Нет, глаза у него совсем не похожие, но в них то же отрешение и тоска. Мальчик всё же сдался и взял рыцаря, повертел немного и положил на колени. — Я больше не играю в игрушки, — мальчишка попытался придать голосу гордый и независимый тон. — Я ведь видела, ты играл вчера! — вставила Имир. — Не играл! Я хотел просто посмотреть. Мне нужно скорее стать взрослым. — Зачем тебе так спешить? — тихо спросила я, присаживаясь рядом. — Чтобы я мог защищать всех, — он сжал куклу-рыцаря так сильно, что побелели костяшки. — Если бы я был сильным, то не дал бы им обидеть бабушку. Рыцари не играют, они тренируются. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Где-то я уже слышала, как кому-то нужны были силы ради защиты тех, кого любишь. Позже, помогая Хистории на кухне, я не выдержала: — Кто этот мальчик? Тот, что сидел у забора с рыцарем. Хистория вздохнула, вытирая руки полотенцем. — Его зовут Том. Год назад пьяные бродяги в городе убили его бабушку. У него никого не осталось. Его родители погибли пару лет назад... Тихий, закрытый. Ни с кем не сближается. Знаешь, Микаса, он мне напоминает тебя в детстве. Ты тоже вечно была мрачнее тучи. Она замолчала, внимательно глядя на меня. — Возьми его, Микаса. Тебе есть что ему дать. Ему нужна не просто крыша над головой, а кто-то, кто понимает его сердце. Я резко покачала головой, руки задрожали. — Нет. Ребенок — это не кукла, которую можно вернуть, если не справишься. Посмотри на меня, Хистория. Моя жизнь... Да и как я смогу позаботиться о нем? Я о себе иногда не могу позаботиться… — Иногда, чтобы исцелить другого, приходится исцелиться самой, — мягко ответила она. Я уехала в тот вечер одна, но глаза мальчика преследовали меня всю дорогу. В один из октябрьских вечеров, когда тени от деревьев стали длинными и острыми, я увидела его. На холме стоял мужчина. Широкие плечи, когда-то казавшиеся незыблемыми, теперь были ссутулены под тяжестью невидимого груза. Райнер Браун. Я остановилась в десяти шагах, и рука привычно легла на рукоять ножа под фартуком. Он не обернулся. Он стоял перед твоим камнем, и его губы едва заметно шевелились. — Я знаю, что ты здесь, Микаса, — тихо сказал он. Его голос звучал так, будто он проглотил битое стекло. Я подошла ближе. Вблизи он выглядел на пятьдесят. Глубокие борозды на лбу, седина в волосах, которые когда-то были золотыми. — Ты приходишь сюда. — Это не был вопрос. Я видела протоптанную тропинку с другой стороны холма. — Уже лет восемь, — он наконец повернулся ко мне. В его глазах была такая бездонная, выжженная пустота, что мой гнев захлебнулся. — Тайком. Не хотел тревожить твой покой. Обычно я успеваю сразу отправиться на паром, но сегодня... сегодня мне просто некуда было идти. Он опустился на траву прямо там, где сидел Армин, когда приезжал к тебе. — Знаешь, Микаса, я ему завидую. — Райнер кивнул на могилу. — Каждый божий день я просыпаюсь и проклинаю тот факт, что я всё еще дышу. Моя вина жрет меня по частям. Я молчала, глядя на закат. Я вспомнила его предательство, смерть Марко, разрушение стен. Но глядя на этого сломленного человека, я поняла: он не враг. Он — такой же обломок той катастрофы, как и я. Мы оба были инструментами в руках судьбы, и оба остались стоять на пепелище, когда боги ушли. — Он понимал тебя, Райнер, — тихо сказала я, и он вздрогнул. — В конце он понимал всех нас. Он сделал это и ради тебя тоже. Чтобы ты мог просто быть человеком, а не оружием. — Быть человеком — это самое тяжелое наказание, — горько усмехнулся он. Мы просидели в молчании до самых сумерек. Нам не нужно было прощать друг друга — война сделала это за нас, сравняв наши жизни с землей. Когда он ушел, растворившись в вечернем тумане, я почувствовала странное облегчение. Словно часть твоей ноши, которую я несла в одиночку, разделил кто-то еще. А через пару недель я вернулась в приют. Том сидел на том же деревянном заборе, глядя на то, как солнце тонет за горизонтом. Он обернулся на звук моих шагов, и я замерла. Его глаза... — Ты тоже смотришь на небо? — спросил он звонким, чистым детским голосом. — Да, — ответила я, чувствуя, как в груди оживает что-то, что я считала мертвым навсегда. — Я смотрю, чтобы потом рассказать об этом одному очень важному человеку. — У меня тоже есть человек, которому я хочу рассказать, что вижу. Я стала чаще бывать в приюте. Почему-то этот мальчик занимал мои мысли почти так же, как и ты. Я проводила с ним часы. Я учила его вышивать узоры, рассказывала сказки о лесах и горах, старательно обходя темы войн и титанов. Я видела, как он тянется ко мне, как он ищет тепла в моих руках. В один из дней я подошла к Хистории. Она стояла на веранде, наблюдая за нами, и в её взгляде не было удивления. Только мудрая печаль. — Я заберу его, — сказала я. Это не было просьбой. Это была констатация факта. — Я знала, что ты это скажешь, Микаса. Ему нужен дом. А тебе... тебе нужно кому-то передать ту любовь, которую ты так долго хранишь в себе. Теперь в нашей хижине на холме двое. Том спит в маленькой комнате, которую я обустроила для него, а я сижу у окна, слушая его мерное дыхание. Это мой новый смысл, Эрен. Я не пытаюсь заменить тебя им. Это невозможно. Но я хочу вырастить этого мальчика так, чтобы он никогда не захотел разрушить мир. Я хочу, чтобы он был счастлив. И когда придет время, когда я снова предстану перед тобой в той бесконечной тишине, я расскажу тебе не только о своей боли. Я расскажу тебе о смехе ребенка в нашем доме, о запахе роз под твоим деревом и о том, как красиво солнце встает над Парадизом, который ты спас. Я буду жить ради него. И ради тебя. Ведь я всё еще твоя вся, до последней капли.