Лучше бы я умер...

Пробуждение было возвращением в ад, но ад изменился. Была темнота. Полная, густая, давящая. Лампу выключили. Он лежал в том же положении, но холод проникал уже глубоко в кости, а тело ныло от онемения и боли в боку от укола. И тогда... Появились голоса. Тонкий, бархатный, девичий. До боли знакомый, но в тоже время и совершенно чужой. Она говорила тихо, однако в гробовой тишине гаража слова были чёткими: «...Это здесь...» «Я чувствую запах...» И другой. Мальчишеский. Мягкий, настороженный. Антон. Голос возможного спасения. «Здесь?» – переспросил Петров. Пауза, полная невероятного напряжения. И тихое, нерешительное добавление, от которого сердце Семёна, возможно, рванулось вперёд, к дверям: «Внутри..?» Они были здесь. Снаружи. В метре от него. — Антон! – не желая терять золотые секунды выпалил Бабурин хриплым спросонья голосом. Звук отразился внутри металлической коробки. Оглушительно, по сравнению с голосами извне. Надежда на спасение пьянила легче блевотного пива на разлив и наливки Полиненого деда. Жить, ужасно хотелось жить, что аж дыхание перехватывало. Сёма уже сделал вдох, готовясь заорать ещё громче, но осёкся. Спугнёт же. Антон не маньяк — ребёнок, такой же, как и он сам. Не дай бог сорвётся, убежит, и прощай единственный шанс на спасение. А тогда... В голове мелькнул образ твари, выглядывающей из-под кожаной маски, и по телу пробежала дрожь. — Антошка, Тош..! Смягчившись, почти жалобно умолял не оставлять его... Голос, сорвавшийся в тишине за дверью, ударил Антона в самое нутро. Петров отшатнулся, споткнулся о сугроб. «Антон!» Потом сдавленное, отчаянное: «Антошка!» Он был хриплым, сорванным, но в нём безошибочно угадывался... Бабурин? И это странное «Тош...» — жалобное, умоляющее. Это был голос не того наглого, толстого задиры, а кого-то совершенно сломленного и беззащитного. Все мысли о призрачной девочке в лисьей маске испарились, на мгновение. Оставался только этот голос из-за ржавой двери и леденящий ужас, исходивший от самого места — этого тёмного, низкого гаража, затерянного в лесу. Антон почувствовал, как холодеют кончики пальцев в перчатках, а сердце заколотилось где-то в горле. Петров не думал. Его тело действовало само. Он бросился к дверям, схватился за холодный край, и рванул на себя с силой, о которой даже не подозревал. Та с оглушительным, пронзительным визгом ржавых петель поддалась и отлетела назад, словно не была как следует заперта. Перед ним зияла тьма. Густая, почти осязаемая. Без очков мир для Антона расплывался в грязные, неясные пятна, и он различал лишь общие очертания — тёмные силуэты полок, что-то большое посередине. — С-Семён? – его собственный голос прозвучал неуверенно, мелко, потерянно в этой чернушности. – Как ты тут... – он замолк. – Сейчас, подожди! Алиса! Он обернулся, инстинктивно ища ту самую девочку, что привела его сюда своим шёпотом. Но там, где только что мелькало её пальто и светились глаза за прорезями, теперь была лишь пустота и шуршащий под ветром снег. Точно так же, как тогда, на опушке. Она снова исчезла. Привела и растворилась. За его спиной была лишь белая, безмолвная стена из снега и чёрный частокол сосен. Никого. Петров был один. Ворота гаража заскрипели, показалась тонкая прорезь света и моментально расширилась до того, чтобы разглядеть в ней свободу. Серебристый снег, лес и... Силует Сëмкиного одноклассника. Чувство обречённой ответственности навалилось на него всей тяжестью. Он шагнул внутрь, и холод сменился ещё более леденящим сырым воздухом. Мальчик щурился, но без очков мир всё равно был расплывчатым водоворотом из теней. Антон. Только бы не сбежал. Семён мог разглядеть только очертания его одинокой неуверенной фигуры. Он кликнул эту Алису, коею сперва в коллективном разуме их с Ромкой компании была бродячая псина. Ответа не последовало. Очкарик обернулся и Бабурину на секунду показалось, что сейчас тот уйдёт, оставив рыжего без почти реальной опоры. Воздух пах ржавчиной, старостью, засохшей кровью и чем-то ещё — сладковатым, химическим, отталкивающим. Белобрысый зажмурился, пытаясь привыкнуть к темноте, и стал шарить рукой по стене рядом с дверным косяком. Шершавые листы металла, паутина... И вдруг — гладкий, холодный пластик выключателя. Он щёлкнул им. Щелчок, и ненавистная лампа снова ослепила. Благо, по большей части лишь с одной стороны. Несколько раз моргнув, привыкая к новому освещению, Бабурин устремился взглядом искать спасителя. Антон. Это правда был он, казавшийся во всей обстановке таким родным и тёплым. Сёма еле сдерживался чтобы снова не расплакаться. От облегчения. Свет ударил. Тот самый, белый, слепящий и безжалостный, который Петров видел из леса. Антон ахнул и зажмурился, но даже сквозь веки свет резал сетчатку. Когда он смог наконец открыть глаза, мир постепенно проступил из белых пятен. И тогда он увидел... Что-то, похожее на большую промышленную мясорубку, накрытую деревянным широким пластом, имитируя стол. И на нём... Сначала Антон даже не понял, что именно он видит. Это была какая-то странная, бледная масса, перетянутая чёрными, сложными узорами. Потом детали сложились в ужасную картину. Это был Семён. Но не тот Семён, которого он знал. Это была обездвиженная, полураздетная фигура, неестественно выгнутая тугими верёвками, которые впивались в плоть. Голова была запрокинута, лицо залито слезами и соплями. А глаза... Глаза смотрели прямо на него, широко раскрытые, полные такого немого, животного ужаса и надежды, что Антону стало физически плохо. В горле встал ком. Он почувствовал, как его собственные ноги стали ватными. Мальчишка не знал, куда себя деть. Его руки безвольно повисли по швам. Он хотел отвернуться, убежать, закричать. Когда рассмотрел получше, казалось, побелел ещё сильнее. Семён вдруг осознал как сейчас, наверное, выглядит со стороны. Беспомощный, зарёванный, связанный не пойми как и не пойми зачем, отвратительный. А что бы он сейчас подумал на месте Антона? Бабурин ощутил приливающий жар на щеках. Захотелось что-то сказать, оправдаться за своё положение, но выходило только беспомощно хватать воздух ртом. Однако ноги белобрысого понесли мальчика вперёд, будто против его воли. Рядом лежали инструменты. Металлические, холодные, блестящие под лампой: пилы, крюки, скальпель. Сердце очкарика пропустило удар. Оно, казалось, остановилось, замерло куском льда в груди. По телу пробежала волна леденящей тошноты. Он отшатнулся. Дыхание перехватило. Это не может быть правдой. Этого не может быть! Его мозг отказывался принимать увиденное. Это был кадр из самого страшного фильма, который он никогда бы не стал смотреть. И в центре этого ада — тот, кого он всего несколько часов назад назвал «свиньёй» и унизил перед друзьями. Чувство вины нахлынуло. Такое острое и жгучее, что пересилило даже ужас. Он чувствовал себя соучастником. — Я... – его голос сорвался, тонкий и дрожащий. – Мне жаль. Мне так жаль, что так получилось, там, на опушке... – эти слова вертелись у него в голове, но вымолвить их было сложно. Он об этом думал, отчаянно, пока его ноги сами несли его к столу. «Мне жаль, что так получилось там, на опушке...» А? Сейчас Семён готов был простить ему буквально всё, лишь бы тот помог или хотя бы оставался рядом. Руки Тоши дрожали. Он схватил первый попавшийся инструмент, который показался ему острым — что-то вроде ножа с толстым лезвием. Подбежал к Семёну. Он попытался подсунуть лезвие под тугой узел на запястье. Но руки слабы, а верёвки, толстые и пропитанные чем-то липким, не поддавались. Лезвие скользило по ним, оставляя лишь мелкие нитки. Скрип трения верёвки о верёвку, о металл, был самым противным звуком на свете. — Я не знаю, что на меня нашло... – бормотал он, пытаясь подцепить лезвием толстый узел на груди. – Я не думал... Когда Антон начал возиться со связанными руками, Сёма сжал онемелые кулаки подаваясь на встречу к лезвию насколько позволяли другие верёвки. Бросив это дело Очкарик перешёл на ту, что была на груди. Когда поддевал, невольно потянул за собой остальные на шее и предплечьях. Бабурин болезненно замычал. Особенно заныла та сторона, что на затёкшем боку, на котором он лежал. Петров давил изо всех сил, но узлы, завязанные с чудовищным, педантичным мастерством, держались намертво. — Держись... – прошептал он, больше себе, чем Семёну. – Сейчас... Сейчас как-нибудь... Но «как-нибудь» не получалось. Он был всего лишь слабым, испуганным мальчиком, который оказался не в том месте и не в то время. С другой стороны, если бы Антон здесь не оказался, судьба Семёна была бы незавидной. И от действий Петрова сейчас зависела жизнь. Эта мысль парализовала его, но он продолжал тереть нож об верёвку. Вообще ничего не получалось. «Держись...» Семён бы с радостью, но от понимания, что если они не успеют, ему так точно конец. Он невольно прикусил нижнюю губу, почти до крови, наблюдая как Белобрысый всё пытается. — Тошенька... – обречённо проскулил мальчик. Это было не приободрение или упрёк, просто он не мог больше сам выдерживать этого напряжения. Отчаяние подкатило к горлу едким комом. Пальцы скользили по скользкой верёвке, слабые, бесполезные. В ушах стоял этот ужасный, глухой скрип. — Не работает... – прошипел он сквозь зубы, и тут же сорвался на шёпот, полный ярости и стыда. – Нихрена не помогает! Он хотел швырнуть нож. И тут — этот тихий, надломленный голос. «Тошенька...» Все мысли и вся злость разбились об эту одну, жалобную ноту. Антон замер. Он посмотрел на лицо Семёна — заплаканное, испуганное, просто беспомощное. И его сердце сжалось так, что самому стало больно дышать. Ему было невероятно жалко Бабурина. Внезапно и остро, как удар ножа в грудину. Это была не абстрактная жалость к жертве. Нет. Это было почти физическое сострадание. Что было бы, если бы сам Петров попал в такую ситуацию? Темнота, холод, этот ужас... А если бы его не нашли? А как же Оля? Кто бы её защищал, кто бы смотрел с ней мультики по вечерам, чтобы она не плакала, когда родители ссорятся? Он встряхнул головой, сбрасывая леденящие образы. Нет. Нужно действовать. Он не может справиться один, но он сам же не один в этом посёлке живёт. — Сейчас, я... Я на помощь позову! – выпалил он, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он чувствовал себя на самом деле. – Слышишь? Всё будет хорошо, обещаю! Бабурин глянул на него недоверчиво, но кивнул. Как бы сильно он не хотел вновь оставаться здесь один, Антон был прав. Хотелось напоследок прижаться к нему, последнему лучику тепла здесь. Жаль, сейчас счёт шёл на минуты. Он бросил бесполезный нож на пол с глухим стуком и выбежал из-под ослепительного света лампы к распахнутым воротам. Холодный воздух ударил в лицо, но он его почти не почувствовал. Быстрых шагов на снегу за ним не последовало. Семён на секунду растерялся. Взгляд Антона, тем временем, метнулся по бурелому. И увидел... Вдали, на тропе, стояли два силуэта. Один — повыше. Другой — пониже, суетливый. И тут голос, грубый и узнаваемый, прорезал лесную тишину: — Антоха! Ромка. Вот уж кто точно не будет жаловать Семëна — проедется, смакуя каждый сантиметр жира. Или прыщей. Или верёвок, обтягивающих совсем не там, где стоит. Но у него есть нож-бабочка, которым понтовался при любом удобном случае, и он умеет ею пользоваться. Пока Семён себя успокаивал, Антон, не раздумывая, замахал руками. Его тонкий голос сорвался на крик: — Тут... Семён! Сюда! Он видел, как мальчишки переглянулись. Бяша что-то буркнул, настороженно кивнул в сторону гаража. Антон в нетерпении топтался на месте, крича снова, уже почти плача от отчаяния: — Быстрее вы, он тут замёрзнет ведь! Пока они бежали по снегу, Антон стоял в проёме, чувствуя, как его колени подкашиваются от нервной дрожи. Рома и Бяша подбежали к воротам, запыхавшиеся, с любопытством и опаской в глазах. Они заглянули внутрь освещённого гаража. Наступила секунда тишины. Их глаза метались по Сёме, а он сам не решался начать, пока не уловил бы их настроение. И тут поглащённые тишиной оба мира, гаража и леса, всколыхнул Пятифанский, а вдогонку и Игорин хохот. Он так и думал. — Ха-ха-хах! Пф... Хах-ха-ха! Пятифанов выдавил сквозь смех фразу, показывая пальцем: — Глянь-ка, Бяш, колбасу-то нашу как упаковали! С докторской не спутаешь! Антон стоял рядом, и в его груди что-то оборвалось. Он смотрел на них — на Ромку, который корчился от хохота, и на Игоря. Глядел на них с таким холодным, осуждающим взглядом, что даже сам не ожидал от себя такого. В его зелёных глазах не было теперь никакого страха. Была презрительная горечь. Пока они ржали, там, внутри гаража, умирал от страха и холода человек. Их бывший сообщник по травле. Человек. Бабурин опустил голову и зажмурился стараясь скрыть слёзы. Верёвка впилась в мягкую спину. Как бы он сейчас хотел закрыть лицо руками, прикрыть весь этот стыд и срам, а в идеале — забиться в дальний угол и обнять колени руками, как он часто раньше делал. Хотел избавиться от этих взглядов любой ценой. По дрожащему подбородку покотились солёные капли полные обиды и стыда. Семён молча сглатывал их насмешки, просто ждал пока всё закончится и они таки соизволят помочь. Который раз за сегодня это был? А сколько ещё предстоит в будущем? Об этом унижении ему, наверное, будут напоминать всю жизнь. Осталось дождаться, когда к этим насмешкам присоединиться и... — Вы совсем... – начал было Антон, и его тихий голос прозвучал странно громко, перекрывая смех. Он не знал, что сказать. «Совсем оборзели?» «Конченые?» Слова застревали в горле, но выражение его лица говорило всё за него: — Вы помогать будете, или только стоять? – выдавил он в итоге. Антон? Ну почему из всех это был именно он? Тот, из-за кого его поволокли восстанавливать авторитет в лес. Из-за которого о позорном прошлом узнали именно те, до кого это в первую очередь не должно было доходить. Из-за которого у него прибавятся пара десятков гематом по всему телу, и из-за которого Сёма добровольно согласился прогуляться до логова маньяка. Он должен был очкарика ненавидеть за то, что тот разрушил его только выстроившийся хрупкий мирок. Неизвестность страшала больше привычной боли. Бабурин был искренне потерян. Пытался как можно незаметнее шмыгать и затолкать всхлипы поглубже назад. Рома замер, его хищная усмешка стала шире. Он оглядел связанную фигуру с преувеличенным презрением, нарочно медленно, чтобы все видели. — ...А чë помогать? – произнес он, растягивая слова. – Кабанчик уже сам себе помог. Бяша рядом что-то промямлил, попытался открыть рот, но, встретив взгляд Ромы, проглотил слова. Антон молчал, однако в его взгляде, устремлённом на Ромку, копилось что-то острое и холодное. Рома, не обращая внимания, небрежной походкой прошёл глубже в гараж. Его смех стих, сменившись напускным, показным равнодушием. Петров провожал его взглядом, в котором бушевало возмущение. — Рома... – тихо, но чётко произнёс он, будто предупреждал. Пятифанов сделал вид, что не слышит. Он подошёл вплотную. Следующий раз, как Семён открыл глаза Ромка уже стоял рядом. Смысла скрывать своё зарëванное состояние больше не было. Он наблюдал за ним сквозь щёлки глаз с опаской, но и с надеждой, что Пятифан сначала освободит, а уж потом продолжит публичные экзекуции. Однако хулиган наклонился над Семёном и ткнул указательным пальцем в его рыхлую, мокрую, заплаканную щёку. Тычок был не сильным, но ужасно унизительным. — Ревёшь, как баба. – констатировал он, и в его голосе снова прорвался короткий, циничный смешок. – Где очки, хрюньдель? – он ткнул ещё раз. На резонное замечание о неподобающему блатоте поведению Бабурин лишь стыдливо увёл взгляд громко шмыгнув носом. Попытался промямлить что-то нечленораздельное о местонахождении очков, хоть и понимал, что Роме это сейчас меньше всего интересно. — Ах-ха-хах... Может, скажем, типо... Ничего не видели? – он бросил этот вопрос в сторону, не глядя ни на Антона, ни на Игоря, как будто обсуждал погоду. Самым страшным для Семëна стало его это последнее обращение к пацанам. Нет, они же не могли это всерьëз? Хотя, чего бы им это стоило? Сёму в жизни не найдут по этим лесам, ни живого, ни мёртвого. А они просто продолжат жить уже имея нового члена команды на его месте. Лучше, умнее, храбрее его... Семён устремил широко распахнутые водянистые глазки на Пятифана в мольбе, пытаясь выдавить из себя подобие аргумента против этой идеи. Громко всхлипывал, искал, чтобы ему за это предложить, но Антон сделал всё за него. Это стало для него последней каплей. — РОМА!! – голос Антона прорвался в тишину, такой резкий, почти визгливый от напряжения, эхом отозвавшийся от металлических стен. В этом звуке было столько недетской, отчаянной решимости, что Рома наконец перестал тыкать и медленно, с преувеличенным спокойствием, повернул к нему голову. Его бровь выразительно ушла вверх с немым вопросом: «Ну?» Антон, дрожа от внутренней бури, сделал шаг вперёд. Его пальцы сжались в кулаки, от бессилия. Они ведь реально из-за Пятифана могут сейчас уйти. — ...Нельзя его так оставлять. – произнёс Петров уже тише, но так же твёрдо, глядя Роме прямо в глаза. В его взгляде уже не было страха: была усталость от всей этой жестокости и уверенность в своей правоте. На душе Семëна вдруг стало так совестно перед ним. Странное редкое чувство, которое он испытывал, разве что, перед бабушкой. Бабурин не знал, куда себя деть от него. Нужно было хотя бы про очки в кармане дублёнки сказать... К словам новоиспечённого товарища Ромка-таки прислушался. Верне, будто одолжение делал. Закатил глаза к потолку, издав длинный, страдальческий вздох. — Ладно, ладно. – буркнул он, отмахиваясь. – Чë я, нелюдь что ли? Его рука скользнула в карман кожанки и вынырнула с той самой бабочкой. Чёрная, с отполированными боками. Даже в этой ледящей, ужасной обстановке он не смог удержаться. Его пальцы, в привычной и быстрой манере, крутанули нож. Рукоятки с лёгким металлическим шёпотом разлетелись в стороны, описав в воздухе короткую, отточенную дугу, прежде чем сомкнуться. Весь этот трюк занял секунду. Быстрые, никому не нужные понты. Бесцеремонно он поддел одну из верёвок на груди и потянул на себя, будто боясь замарать об Семёна руки. Нити конструкции врезались в него как в масло. Ромка не старался быть аккуратным, как это делал Антон. Ш-ш-ш! Острая сталь впилась в грубый жгут. Рванул на себя. Верёвка, натянутая до предела, с треском ослабла, одна её часть беспомощно повисла. — А-а-ай... – взвизгнул связанный мальчик от боли, и моментально поймал на своём теле презрительный оскал Пятифанова. Он, благо, не заострил на этом особого внимания и продолжил резать. Свобода была близка как никогда, и весь мир Сёмы сузился до размеров рвущихся одна за другой верёвок. Пока Рома, хмурясь, принимался за следующий узел, Антон очнулся. Мысль ударила, как током. Одежда. Они же не могут вывести его на мороз полураздетым и босиком. Он оглянулся на Бяшу, который стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу и нервно поглядывая в лес. — Бяш. – позвал Антон, стараясь говорить спокойно. – Нужно его вещи найти. Дублёнку, шапку, ботинки... Они тут должны быть. Бяша встрепенулся, явно счастливый любому занятию, кроме наблюдения за Ромой с ножом. — Ась? А-а, да, да... – закивал он, оглядывая заваленное хламом пространство. – Ща поищем, на... И они принялись копаться в углах, отодвигать ящики, заглядывали внутрь — два напуганных до усрачки силуэта в свете лампы, искавших спасение среди инструментов для пыток. Нож Ромы, скользнув по уже разрезанным верёвкам на груди и животе, опустился ниже — к толстым, перетянутым жгутами ляжкам. Лезвие не резало сразу. Сначала Пятифан небрежно, с глухим звуком, шлёпнул ладонью по плоти. Удар был несильным, как похлопывание по мясному «товару». — Я так понимаю, тя и до разделки отфритюрить хотели? – усмехнулся он, водя кончиком ножа по туго натянутой верёвке, не нажимая. Комментарий Ромы задел тему, которую поднимать в сложившейся обстановке было абсолютно не к месту: а что этот псих действительно хотел с ним сделать? Или уже сделал. Сколько Бабурин в общем лежал в отключке? Пол часа? Час? С каждым миллиметром верёвки, издевательски рвущийся под ножом Пятифана, ему становилось всё более тошно от себя. — Ромка, ну бли-и-ин... – не выдержав больше взмолился Семён. Главарь банды, довольный, будто этого и ждал, соизволил просунуть лезвие и рывком высвободить пухлое бедро, сперва одно, потом второе, из плена уз сугубо декоративного характера. И вот, Пятифанов, наконец, перерезал последние, самые тугие петли на ногах. Верёвки с гулким шелестом сползли на пол, как мёртвые змеи. Тело Сёмы вскоре вновь стало ему подвласно. Тяжёлое, вялое, но наконец свободное. Он пересел поудобнее принявшись торопливо растирать растирать слёзы и сопли по лицу. — Спасибо... Пробормотал почти шёпотом. Как бы не наколоться на новую шпильку от Ромки... Закончив, он принялся осматривать ранее недоступные места гаража. Ещё больше полок, инструментов, в дальнем углу копались Антон с Бяшей. Удивительно, насколько широким был, как Бабурин думал, стол, на котором он всё это время лежал. Семён пересел ближе к краю, свесив ноги и глянул вниз в поисках ответа. Крепкий стальной корпус ужался к низу на вторую, прямоугольную часть конструкции. Мясорубка. Громадная, промышленная, бляха-муха, мясорубка предназначавшаяся никому иному, как ему. Десятки лезвий способных размалывать в труху кости находились прямо под ним. Всё это время. Радых жадно проглотить его целиком оставив после себя только кровавый фарш. Сёма вцепился в край доски, на которой сидел, чтобы не свалиться назад. Пальцы машинально потянулись ко рту и он принялся разгрызать ноготь на среднем пальце. Прикусывать в попытке отодрать огрубевшую мёртвую кожу вокруг него. Бабурина вовсе не метафорично хотели здесь разделить и сожрать до последнего кусочка по частям или полностью. В это время Антон, отодвинув крышку массивного ящика у стены, ахнул. — Нашёл! – его голос прозвучал облегчённо. В ящике, сваленная в кучу, лежала дублёнка Семёна, его шапка, ботинки. Но не только это. Рядом, аккуратно сложенной стопкой, лежала другая одежда. Детская. Поношенная мальчиковая футболка, штаны, девчачья майка... Вещи, которые не могли принадлежать одному человеку. Антон застыл, глядя на это свидетельство серийных преступлений, и по его спине пробежал ледяной мурашек. Он быстро, почти выхватывая, взял знакомые вещи Семёна, стараясь не касаться остального. Свобода пришла. Антон сунул Семёну в оцепеневшие руки дублёнку, шапку и найденный на дне ящика шарф. — Надевай. – сказал он коротко, избегая смотреть ему в глаза. Бяша, тем временем, нервно переминался у входа, поглядывая в чёрную пасть леса. — А куда мы пойдём, на? – заныл он. – Темень на улице — пиздец. Я уже не помню, откуда мы шли. Вот надо было тебе, Тоха, взять и с места сорваться? Пятифан, убирая бабочку в карман, буркнул, не глядя на него: — Разберёмся по ходу дела. Надо тольк дождаться, когда наша отбивная сопли подотрёт. В чувства эту «отбивную» привели сунутые под нос вещи. Оставаться здесь и впрямь нельзя было. Семён принялся одеваться. Наспех перекинул шарф через шею, дрожащими руками застегнул никак не хотевшие попадать в петлю пуговицы, и натянул норковую шапку. Даже от этого он уже успел устать, а впереди ещё дорога домой. Последними на очереди стали ботинки. Бабурин спрыгнул со стола и, стараясь не смотреть за спину, на мясорубку, начал втряхивать ноги в дутики. Пацаны уже ждали у выхода, не хотелось их задерживать. Когда с последним элементом одежды было покончено, он поднялся и сделал несколько шагов в их сторону показывая, что готов. Старался смотреть куда-то сквозь них, обходя раздражённые с укором взгляды. Сёма сунул руки в карман, не зная куда ещё деть и наткнулся на очки. Точно! Нужно будет обязательно отдать когда момент будет подходящий. Рома, бросив последний оценивающий взгляд на мрачное убранство гаража, резко мотнул головой в сторону выхода. — Ну, потопали, хуле. Игорёк заёрзал на месте, его узенькие глазёнки бегали по темным контурам леса за распахнутыми воротами. — Да куда мы пойдём? – снова заныл он. – Тьма-то какая... Мы ж заблудимся, на! Найдут потом, по весне, четыре «подснежника»... Но Рома уже делал первые шаги в ночь, его силуэт растворялся в темноте. Остальным ничего не оставалось, как последовать за ним. Они прилично отдалились от гаража. Ослепляющий белый свет из-за спины уже не бил в глаза, превратившись в тусклое, почти незаметное зловещее пятно среди деревьев. И тут Бяша, пытаясь прогнать леденящий ужас, сдавленно хихикнул: — А чё мы вообще там не остались? – его голос всё равно дрожал. – Заночевали бы в гаражике, на. Накрылись бы Сёмкиной дублёнкой... Она ж всё равно как на четвёртых шилась. Рома фыркнул, не оборачиваясь: — Это прост он растянул. Антон, шедший рядом, лишь с немым отвращением закатил глаза. Эта попытка шутки повисла в морозном воздухе мёртвым грузом: никто не засмеялся. Они шли, и каждый шаг по хрустящему снегу отдалял их от кошмара, но не от страха, что налип на спины липкой пеленой. Сам Бабурин полностью прослушал о чём только что пытались смеяться бывшие товарищи, увлечённый приятным хвойным запахом тайги, который он после стольких лет жизни здесь словно заново для себя открыл. Запах свободы. Один из силуэтов впереди начал идти вровень с ним. Антон. Это был его шанс отдать очки. Наименьшее, чем мог отблагодарить своего главного спасителя. Но у Белобрысого, оказалось, был к нему вопрос и довольно ожидаемый. — Как вообще... Это произошло? Только как Сёме на него вообще отвечать? Незнакомый дядька, который откуда-то знал его и следил за их потасовкой предложил сходить к нему в гараж-пыточную, и он не раздумывая согласился? Ответу так и не последовало случится. В этот момент шедший впереди Пятифанов резко остановился, замер, как сторожевой пёс. Все наткнулись друг на друга. — Тихо. – прошипел Ромка, и в его голосе не было ни шутки, ни бравады. Только настороженность. – Там... Кто-то идёт. Из чащи, прямо по их следам, медленно вырисовывался высокий, тёмный силуэт. Он был широк в плечах, двигался бесшумно и целенаправленно. Сердца в груди у мальчишек заколотились в унисон. Маньяк?! Вернулся?! К ним в быстром темпе начал приближаться неизвестный. Снег под ногами Антона и Семëна начал уходить из-под ног, к горлу подступил уже как родной за сегодня ком. Бяша с писком шмыгнул за Семёна, вцепившись в его дублёнку, видимо в надежде, что за Бабуриным его попросту не заметят. Ага, только вот если придётся бежать, у него-то и будет меньше всего шансов на успех. Антон замер, стиснув зубы. Рома инстинктивно выставил вперёд сжатый кулак, будто это могло помочь. Силуэт вышел из тени сосен в полосу лунного света. И оказалось, что это не сгорбленная фигура в пальто. Это была прямая, подтянутая выправка. На человеке была милицейская шапка-ушанка и тёплая куртка. Из-за спины доносилось тяжёлое, сопящее дыхание — не человеческое. Рядом с ним, чуть позади, шла крупная, тёмная овчарка на поводке, и её глаза холодно поблёскивали в темноте. — Лейтенант Тихонов... – с облегчением выдохнул кто-то из них, кажется, Антон. Гора упала с плеч. Семён и пацаны теперь точно в безопасности. Служитель порядка взрослый, а ещё с табельным и с собакой. Участковый остановился в двух шагах, его лицо, грубоватое и усталое, выражало полное недоумение, граничащее с гневом. — Вы что тут, чертята, делаете? В лесу, ночью? – его голос был низким, хрипловатым от мороза, но в нём звучала неподдельная тревога, даже возмущение. Рома и Бяша наперебой начали тараторить, перебивая друг друга: — Мы Антоху провожали, он сам ушёл... — А тут Гараж этот... — Он там нашёл Сёму, его какой-то псих связал... — Там инструменты, кровь, всё! Пока Ромка и Бяша начали в два голоса описывать сложившуюся ситуацию, Сёма принялся разглядывать милицейского. Уставший, но очень серьёзный дядька. Тихонов поднял руку, резким жестом прервав этот поток слов. Его глаза, острые, проницательные, скользнули по бледным, испуганным лицам, задержались на заплаканном, опухшем лице Семёна. Мальчик неловко опустил глаза куда-то вниз. Лицо лейтенанта стало каменным. Он не задавал лишних вопросов. Мужчина снял с пояса рацию, нажал кнопку. В тишине леса громко зашипели помехи, а потом прозвучал его спокойный голос, полный железной интонации: — Вышел на след преступника. Готовьте группу. Есть пострадавший несовершеннолетний. Повторяю, вышел на след преступника. Он вернул рацию на пояс и посмотрел на детей. — Всё... Всё позади, ребятушки... Я отведу вас к машине. – он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым, требовательным. – А кто-то из вас потом покажет мне, где стоит этот гараж. Тихонов холодно надиктовал в рацию план действий и обратился назад к детям с самой приятной новостью за сегодня — их отправят посидеть в мусорской бобик. Компания пошла за ментом, а Бабурин просто надеялся, что товарищи не выберут его крайним чтобы показывать дорогу к гаражу. Путь до машины оказался недолгим, но промозглым. Ветер, не встречавший на поляне сопротивления, теперь пробирался сквозь голые ветви, насквозь пронизывая зимнюю одежду ребят и мужчины. — Петров. – резко окликнул очкарика Тихонов, не оборачиваясь, когда показалась машина. Голос звучал устало, но без колебаний. – Ты со мной. Вернёмся на место, где был тот сарай. Остальные — с Дорониным в бобик, греться. Похоже, Лейтенант решил самостоятельно выбрать самого, на вид, благонадëжного среди них. И именно того, кто был сейчас так нужен Семёну. Значит, очки нужно будет отдать до того, как они уйдут назад в логово маньяка. Семён потянулся в карман за очками, проверил их общую целостность и, достав, стал бережно протирать грязные линзы об дублёнку. Тоже ж ведь его заслуга. Игорь даже подпрыгнул от нетерпения поскорее забраться в безопасное место. Машина. Тепло. Он готов был целовать колени этому суровому лейтенанту. Они подходили к машине вплотную, и пока Рома и Бяша, уже приближающиеся к стоящей между деревьями мусорской «копейке» УАЗ, юркнули в открытую дверцу, салон которого пропах табаком, потом и металлом, Бабурин набрался духу и подошёл к белобрысому. — Тош... – Сёма осёкся. Антон внимательно посмотрел на него, а сам мальчик не понял, каким образом вполне блатное «Тоха» превратилось в эту девчачью, хоть и самую короткую форму его имени. Но очки уже блестели в руке Семёна, так что он просто их ему сунул со стыдливым «вот». — Ты... Ты тоже меня прости, начудил я... Ну, тут. – он кивнул в сторону леса и сглотнул. – И в школе... Протараторил как на духу, успев вовремя до того, как требовательный взгляд Лейтенанта ляжет на них обоих. Бабурин побрёл в бобик, а Очкарик с ним назад. Но до этого, как уйти, увидев, как Семён, краснея и запинаясь, протягивает очки, а потом бубнит что-то про извинения, Антон почувствовал странный, тёплый комок в горле. Он молча взял очки, привычным движением надел их, и мир снова обрёл чёткие границы. Надо же, — мелькнула у него мысль, — всё-таки люди могут меняться... Даже такие, как Бабурин, которого он считал законченным тупым быдланом. В этой жуткой тьме нашлось место для чего-то похожего на... Совесть? На раскаяние? Антон не был уверен, но этот жест, эти смущённые слова, казались настоящими. Искренними. Может ли это что-то значить? Он хотел что-то ответить, хоть кивнуть, но его уже увёл Тихонов. За рулём сидел упитанный мужчина с густыми усами — Доронин, видимо. Он молча кивнул новоприбывшим, его внимательный, спокойный взгляд скользнул по Бабурину, задержался на мгновение, будто снимая показания, и вернулся к лобовому стеклу. Он не задавал вопросов — кажется, уже всё знал и понимал от Тихонова по рации. Внутри было уютно. Тепло и немного душно. Семён облокотился на спинку сидения и смотрел в окно за удаляющимися силуэтами. Но пока Тихонов и Антон удалялись вглубь леса, в салоне воцарилась неловкая тишина, которую нарушил Бяша. Видимо, разгорячённый недавним стрессом и примером Антона, который не побоялся задать Семёну неудобный вопрос, он решил попробовать то же самое. Он ёрзнул на холодном сиденье и, глядя на Семёна, упёршегося лбом в стекло, спросил с непривычной для него прямотой: — Сём... А реально, чë вообще случилось, на? Этот Чикатило тя по башке стукнул, вот ты и не смог сопротивляться? — Я когда от вас, дебилов, откисал... – это было тихо, но укоризненно. – Встретил. Обычный с виду мужик, дорогу показать предложил. А я чë, знаю куда в этих потёмках рулить? Ну вот пока мы шли, он мне тряпку с какой-то гадостью к морде, и... Серце вдруг сорвалось на ритм идентичный тому, что был на подходе к гаражу. Фантомная крепкая ладонь будто заново держала его прибитым назад. Бабурин заёрзал и отодвинулся к краю сидения. О части, как он сам свернул с той тропы он, естественно, умолчал. — ...И вот. Доронин, тем временем, обернулся к задним сиденьям, где жались Рома, Игорь и Семён. Его взгляд, тяжёлый и сочувственный, скользнул по опухшему лицу Бабурина. Дяденька его выслушал и кивнул: — Ладно... Давай по порядку. Этот... Тип. Он вообще представился? Имя своё сказал? – он смотрел прямо на Семёна. – Не мог же ты совсем с незнакомцем пойти... Вопрос повис в воздухе, полном запаха Сëмкиного страха и старой машины. Бабурин обернулся на милицейского, как только услышал вопрос. Тот понимающе дал немного времени сформулировать ответ, но Пятифан был быстрее и, впрочем, оказался совершенно прав. — Да тюфяк он просто. – буркнул Рома, глядя в своё отражение в тёмном стекле. В этот момент мальчик фыркнул. Фыркнул громко, насмешливо. Продаться за чувство безопасности первому встречному было пиком слабохарактерности... Доронин повернул к нему голову. Его лицо не изменилось, но в маленьких, глубоко посаженных глазах что-то вспыхнуло. — А тебя, пацан, я помню. – сказал он на удивление тихо. – Из отделения. Кражи, вандализм, драки... Притормозь язык. А то как засуну тебя туда обратно, что мама через решётку передачки носить будет. За такое поведение. Понял? В салоне повисла гробовая тишина. Даже Бяша перестал ёрзать. Рома, не отводя взгляда, стиснул челюсти, но больше не проронил ни слова. Власть в машине снова, и теперь бесповоротно, перешла к взрослым. Но в этой тишине оставался безответным главный вопрос Доронина. Наблюдая за последовавшей сценой раскрытия Ромкиных проступков перед законом, Сёма почему-то улыбнулся про себя. Он зглотнул и неуверенно продолжил: — Назвался Петром Михайловичем, как имя моё услышал — узнал. Вроде бабушку мою знает, ну и где я... Живу. Последнее слово прозвучало гораздо тише ибо понимание, что маньяк знает, где его искать больно укололо в детском разуме только сейчас. Семён метнулся глазами к картине за стеклом автомобиля. Доронин, не обращая больше внимания на Рому, уставился в пространство перед собой, шевеля губами. — Пётр Михайлович... Пётр Михайлович... – повторял он тихо, будто перебирая в памяти всю картотеку посёлка. Потом покачал головой. – Фамилию свою тебе, конечно, не сказал... Ну да ладно. – он снова повернулся к Семёну, и в его взгляде, сквозь усталость, мелькнуло что-то вроде суровой ободряющей поддержки. – Не боись, пацан. Такого гада найти теперь — раз плюнуть. Словам напарника Лейтенанта хотелось верить. Ему, в конце концов, лучше знать, что делают в таких ситуациях. — В том гараже... – отрывисто мотнул головой в сторону леса. – Отпечатков его — полным-полно. Да и уйти далеко не сможет. Не усп... Его слова оборвал резкий, отрывистый звук, прорвавшийся сквозь стёкла и тихий рёв мотора. Сначала — яростный, злой лай овчарки, а следом, приглушённые расстоянием, но отчётливые — два хлопка. Не громких, а сухих, коротких. Как хлопок в ладоши, но с ледяным, металлическим послезвучием. Выстрелы. В салоне всё замерло. Доронин вздрогнул, будто его ударили током. Бяша вжался в сиденье, его глаза вновь стали круглыми, как блюдца. — Чë это, на? – прошептал он, и в его голосе не было даже намёка на шутку. Внутри Бабурина что-то лопнуло. Он стал стал обеспокоенно вглядываться в чащобу, хоть и без шанса что либо увидеть. Маньяк там? Рядом с Антоном и Тихоновым? Доронин уже схватил рацию с приборной панели. — Что там у вас, Кость? Приём! Из динамика донеслось шипение, потом голос Тихонова, прерывистый, натянутый как струна, полный сдержанной ярости: — ...Хотел к гаражу вернуться, а мы тут как тут! Ранил эту мразь, в ногу! В маске козлиной... Наш Полиграф его за рукав держит, руку скоро откусит... Удушил бы! Послышался треск рации на вопрос об обстановке, а потом искажённым через технику голосом Лейтенанта Семён услышал самую радостную новость за сегодня: — ...Вызывай наряд и скорую, для этой твари... Оставалось только надеяться, что медики застрянут где-нибудь по дороге сюда. Доронин, стиснув зубы, начал переключать каналы на рации, но из динамика неслось только шипение и треск — волна не ловила. — Блять! – выругался он и снова нажал на передачу. – Кость, слушай! Мы поедем в участок. Там связь, там всё. Держитесь там с Петровым! Слышишь? Держитесь! Он швырнул рацию на пассажирское сиденье возле себя, резко включил передачу. УАЗ дёрнулся с места, заскрипел шинами по укатанному снегу. — Всё. – коротко бросил он через плечо. – Сидеть тихо. Едем в отделение. Там родных ваших оповестим, вас по домам развезём. А там... – он бросил взгляд в тёмное, теперь уже смертельно опасное лесное окно. – Там разберутся. Машина рванула по лесной дороге к огням посёлка. В салоне никто не смел и пикнуть. Семён облегчённо выдохнул, запрокинул голову назад и прикрыл глаза. Обстановка всё ещё была накалённой, но уже ничто не могло остановить накопленную усталость от пережитого. Молча кивнул на указания Доронина и погрузился в ритм несущегося по заснеженным сугробам УАЗа в грозовой тишине. Хотелось поскорее завалиться домой, спать и чтобы все оставили его в покое.