Лучше бы я умер...

Вскоре за стеклом показались мигающие огни деревни: людей, цивилизации. Сёма зевнул, выпрямив ноющую спину, и снова завалился в прежнее состояние — сутулое. Принялся узнавать быстро мелькающие дворы, чтобы понять, сколько примерно ещё осталось проехать. Неплохо занесясь на повороте, бобик вырулил на очередную дорогу и вдалеке, кажется, виднелось отделение милиции. Через десяток метров предположение подтвердилось. Мусарня, место, которое Бабурину ещё чудом ни разу не доводилось видеть изнутри... Машина резко затормозила у знакомого Ромке с Бяшей одноэтажного здания с синей табличкой. Доронин выскочил первым, хлопнув дверью, перед этим бросил через плечо: «Все за мной, быстро». Войдя в здание, он тут же утонул в хаосе дежурной части. Рация на его поясе трещала неумолчно. Слышался громкий, напряжённый голос Тихонова, докладывавшего с места: «...нужны наручники, вторая машина...» Доронин, не сбавляя шага, отдавал распоряжения направо и налево: «Сержант, срочно свяжись с неотложкой, пусть едут на старую лесную дорогу, в сектор «Б»! Второй экипаж — на подмогу Тихонову, сейчас передам точку!» Всё это происходило на ходу, пока он буквально вёл цепочку испуганных мальчишек по коридору. Он на секунду замер у стойки дежурного, просчитывая что-то в уме, и его лицо омрачилось. Машин катастрофически не хватало — одна отправлена к Тихонову в лес, вторая сейчас с нарядом поедет, место преступления оцеплять, третья... Третьей просто не было. Оставить детей здесь одних надолго нельзя, везти по домам — не на чем. Оставался один вариант. Он обернулся к сержанту: «Родителей вызывать будем, для сопровождения домой. И скажи, что с лейтенантом остался ещё один, Петров, — его тоже нужно будет подвезти позже». Только после этого, сдав детей под временный присмотр бледному от всей этой ночной круговерти сержанту, Доронин ненадолго исчез, чтобы составить первые срочные донесения. В участке пахло странной, но на удивление уютной смесью: остывшего металла, старой краски, дезинфекции и... Чебуреков. Жирный, мясной, тёплый запах доносился отовсюду. Видимо, дежурные только поужинали... Ребят ввели в небольшую комнату с двумя скамейками у стены и столом. Стены были выкрашены в густой, неприветливый зелёный цвет, местами облупившимся до цементной основы. Рядом, прямо в стену, был грубо вмонтирован стационарный телефон. Через несколько минут вернулся и дяденька, уже без шапки, с блокнотом в руках. — Ладно... Телефоны. Нужно родителей ваших оповестить, что вы тут. Кто первый? – его взгляд скользнул по ним и остановился на Роме. – Ты. Фамилия, адрес, телефон домашний. Родители, конечно. Понятное дело, милиция обязана была сообщить им об этом, но давящее предвкушение Семëна к бабушкиным слезам, к причитаниям и нотациям своим и чужим, накатывалось снежным комом. Рома, потерявший весь свой запал, буркнул что-то неразборчивое и продиктовал номер. Доронин набрал, но разговор был довольно яростным. — Ваш сын, Роман Пятифанов, находится в отделении. Он говорил ровно, без эмоций, но в паузах слышались крики и брань из трубки. Рома сидел, опустив голову, теребил край кожанки. Дяденька, уловив на другом конце провода не только возмущение, но и мгновенно вспыхнувшее родительское «опять что-то натворил!», сделал небольшую паузу. Он понимал, что фраза звучит пугающе, но продолжил. — ...Нет, задержан не был. Участвовал в... Ликвидации опасной ситуации. И, прежде чем на другом конце успели переспросить, Доронин добавил, слегка понизив тон, будто доверяя важную информацию: — Поясню. В лесу был обнаружен одноклассник вашего сына, в крайне тяжёлом положении — связанный, дело рук маньяка. Ваш Роман, вместе с другими ребятами, его нашёл, помог освободить и вывести к нам. Просто сейчас требуется формальное оформление. Приходите забирать, пожалуйста. Сейчас столько мороки будет в отделении... Да-да. Потом настала очередь Бяши. Его мать, судя по тому, как Доронин чуть отодвинул трубку от уха, разрыдалась сразу, как только услышала об «отделении милиции». — Нет, не задержан... Он помогал при опасной ситуации. Просто заберите, если можете, пожалуйста. Щас такая чехарда с этим маньяком начнётся, мама не горюй... Голос у Бяшиной матери был грубым, но испуганным. Игорь, услышав его, весь сжался. И, наконец, мужичок взглянул на Семёна: — ...Номер. Он лишь без особого энтузиазма пробурчал: — 3-10-42. Доронин набрал продиктованные мальчиком циферки. Этот звонок, по ощущениям, был долгим. Сëма представлял, как телефон трещит на тумбочке в тихой прихожке. Бабушка, наверное, места себе не находила всё это время... Трубку сняли почти сразу: последовало всего несколько гудков, и из динамика раздался родной голос. — Алло? – голос бабули прозвучал сдавленно, хрипло от беспокойства. — Здравствуйте. Доронин, участковый уполномоченный. Ваш внук у нас. На другом конце провода раздался короткий, плачущий, обрывающийся вдох, потом тишина. Бабурин пытался выслушиваться, вылавливать слова, но слышен был лишь тон и от этого было ещё больнее. Она так перенервничала из-за него, надумала себе невесть чего... Сейчас прийдёт, закатит сцену, полезет с сюсюканьями. Перед всеми... — С ним всё хорошо. – быстро добавил Доронин, и в его голосе впервые прорвалась первая капля человеческого тепла. – Да нет, не задержан. Он... Возможно один из первых жертв, которой удалось выжить. Да-да, жертв маньяка. Не пострадал серьёзно. Он даже помог нам. На живца поймали падлюку эту... Но сейчас ему лучше побыть у вас. Можете его забрать? Последовала долгая пауза. Потом тихий, дрожащий голос, что-то торопливо спрашивающий. — Жив. Цел. – твёрдо повторил Доронин. – Приходите. Мы вас ждём. Он положил трубку. В комнате повисла тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Бяши. За этими короткими звонками стояли разбитые вечерние уклады, парализующий страх, чувство вины родителей и леденящее облегчение, которое ещё не успело растопить лёд ужаса. Бабурину оставалось лишь надеяться, что родители Пятифанова и Будаева прибудут первыми и заберут их раньше, чем его бабушка. Но Сёма явно не был достаточно удачливым, чтобы всё сложилось так, как ему бы хотелось и понимал это. Пока они ждали, он всё думал как бы правдоподобнее отбрехаться касаемо синяков, если заметят. А куртку? Бабка может и поверит, но вот менты... Если сказать им как всё было на самом деле, они же точно проколятся. Да и Ромка с Бяшей такое крысятничество незамеченным не оставят... Тоже молчать о том, что в гараже видели не станут. — Сёмочка, родненький! Бабурин скривился, как от лимонной кислоты, и нехотя обернулся на запыхавшуюся на взводе бабушку. За спиной чувствовались два презрительных взгляда бывших товарищей. Сейчас начнётся... Она замерла на пороге на секунду, её глаза, маленькие, глубоко посаженные, мгновенно нашли Семёна. И в них не было ни гнева, ни упрёка. Там был чистый, животный ужас, сменившийся таким бурным, безудержным облегчением, что её лицо засияло. Засияло, скорее, от слëз, скатившихся по упругим щекам... — ...Солнышко моё! – она ринулась вперёд, не обращая внимания ни на милиционеров, ни на других мальчишек. Семён успел лишь отстраниться, но её руки — цепкие, в жилистых старческих пальцах — впились в него, обвили, прижали с силой, которой он от неё не ожидал. Прижимала к себе как будто его у неё хотели отобрать. В какой-то мере Семёну хотелось почувствовать, что за него переживали, что он нужен кому-то и в первые мгновения её объятия тоже принесли ему облегчение. В большей мере за то, что она теперь не так сильно нервничает. Она прижала его голову к своему старенькому драповому пальто, и он почувствовал, что мелко-мелко, как осиновый лист, дрожит всё её тело. Так не должно было быть. Это Бабурин должен был оберегать её. Он ведь уже почти взрослый. Говорить ей, что всё будет хорошо, помогать, быть рядом если понадобиться. А сейчас лишь беспомощно барахтался в бабкином приливе нежности в котором он, наверное, не должен был её упрекать. — Ой, батюшки мои, ой, свят-свят-свят... – захлёбывалась она, пока её слова тонули в тихих рыданиях. – Что он с тобой сделал бы, а? Если бы не они, чтобы с тобой было? Он же мог... Ах! Козëл! Урод! Да я ему глаза... Все кости... Ой, Сёмушка, Сёмочка... Она отстранила его на мгновение, лишь чтобы ладонями, грубыми и нежными одновременно, прикоснуться к его лицу, ощупать щёки, будто проверяя, цел ли её мальчик. Потом снова прижала к себе и начала покачивать. Ритмично, убаюкивающе, из стороны в сторону, как будто он был не почти взрослым парнем, а трёхлетним малышом, которого только что отбили у стаи злых собак. Её подбородок уткнулся ему в рыжую макушку, а голос, снизившись до хриплого шёпота, забормотал прямо над ухом: — Всё, всё, родной. Всё. Бабушка тут. Больше я никому... Никому тебя не отдам! Ни за что! Слышишь? Ни за какие деньги! Всё, всё... Я тебя спрячу, никуда не пущу... Всё большие убаюкивания пожилой женщины душили, сжимали, не давали спокойно дышать. От причитаний и проклятий в сторону обидчика становилось тошно. Он начал заламывать пальцы на руках. Вот сейчас бабушке станет легче и она отпустит. Прекратит срамить на глазах у одноклассников и устало выдохнувшего сзади милиционера. Доронин, стоявший рядом, сжал переносицу. — Ну ба! – смог наконец выдавить из себя мальчик перед тем, как Доронин сделал шаг вперёд, попытавшись вставить слово, голосом официальным, но усталым: — ...Понимаю ваши чувства, но здесь учреждение, давайте... Она его перебила новым взрывом рыданий, даже не повернув головы. — Какое учреждение?! Какое?! Моего внука единственного чуть не... Чуть не... Ой, молчите вы! – она махнула в его сторону рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, не прерывая покачиваний. – Своих детей у вас нет, вот вы и не понимаете! Совсем не понимаете! Доронин замер, его губы плотно сжались. Он поднял руку, указательным и средним пальцем дотронулся до своих губ в коротком, смиренном жесте: ладно-ладно, молчу. Отступил. Против этого потока бабушкиной боли и ярости протоколы были бессильны. Ненадолго показалось, что хотя бы дядька поможет на время вразумить её. Но щёки Сёмы пробрал лишь очередной прилив стыда. «Моего внука единственного чуть не...» Обгрызенные ногти жадно впились в мясо ладони, принялись драть оставляя пекучие белые следы. Ну всем ведь и так понятно. Ну что ещё с ним теперь могло случиться? От чего она его теперь «защищает»? Никогда ведь не могла по настоящему... Вечно только хуже делала. Рома, наблюдая за этим, тихо фыркнул и отвернулся к стене, но плечи его слегка вздрагивали — от смеха. Ему было и смешно, и неловко до мурашек. Бяша же смотрел широко распахнутыми глазами. В его взгляде не было насмешки. Была какая-то неопределённость — щемящая смесь жалости к этому публичному сюсюканью и глубокого, почти физического стыда. Стыда за кого? За Ромку, который ржёт? За самого Семёна, которого вот так, на глазах у всех, обращают в беспомощного младенца? Или за то, что к нему самому, возможно, никогда бы так не прибежали, не обняли бы с таким отчаянным, всеми силами души вопиющим «родненький мой»... А бабушка не унималась. Она всё гладила Семёна по спине, по голове, целовала его в лоб, шепча обрывки фраз, проклятия тому уроду, что мог навсегда оборвать жизнь внучка, а за ней, и её жизнь тоже. Семён чувствовал себя котом. Беспомощной комнатной тварью призванной лишь вытирать собой сопли хозяйки. Только он, в отличии от животного, не мог легитимно укусить или поцарапать чтобы чётко заявить о своих границах. Ровно до следующего раза. Он предпринял ещё одну попытку вырваться, намного настойчивее предыдущих. Даже запястье бабкино отвёл в сторону отцепляя руку от спины. — Да хватит тебе! – почти крикнул Бабурин. Бабулина хватка ослабла на миг — не от его слов, а от тона. Её глаза, полные слёз, уставились на него с немым, ранимым вопросом: «Как? Почему ты от меня отстраняешься, когда я только и хочу, как защитить? Что с тобой?» Она смотрела на него в смешанных чувствах, и мальчик сразу поспешил продолжить: — Мы-то здесь все, а того поймали уже. Обернулся на милицейского. — Так ведь? Бабуля открыла рот, чтобы что-то сказать, что копилось все эти часы страха, но уже не успела. Доронин, дождавшись этой крошечной паузы, дал ответ. Его голос прозвучал громко, чётко, перекрывая возможные новые рыдания. — Да поймали, поймали... – сказал он, обращаясь больше к бабушке, но кивая при этом и Семёну. – Всё кончено. Преступник задержан. А ваш «единственный» внук — молодец, держался. Но теперь, идите-ка вы лучше домой. Время позднее. А всё плохое... – он сделал небольшую паузу, прикрывая совсем не профессиональный зевок. – Оно уже позади. Осталось только отогреться да выспаться. Оформление бумаг подождёт до завтра. Его уставший тон сработал как ушат холодной воды. Бабушка заморгала, сглотнула ком в горле и, наконец, разжала руки, однако тут же одной из них схватила Сëмочку за рукав, крепко, намертво, как будто пристёгивая ремнём. — Ох... Ладно... Ладно, спасибо вам больше. – прошептала она Доронину, уже не споря, и потянула Семёна за собой к выходу. Её сила в этом движении была удивительной. Холодный ночной воздух ударил в лицо, резкий и чистый после душного участка. Они зашагали по просёлочной дороге, ведущей к их дому. Фонари были редкими, и их шаги гулко отдавались в тишине спящего посёлка. Бабушка сначала молчала, но её пальцы всё так же впивались уже в ладонь Семёна. Потом она заговорила. Голос был уже не истеричным, а сдавленным, полным недоумения и той самой боли, которую она не успела высказать в участке. — Ну как же так, Сёмочка... – начала она, и в её голосе снова задрожали слёзы, но уже тихие, усталые. – Как ты мог... До такого дойти? В лес ночью? С незнакомым человеком? Я же тебе говорила, говорила... – она замолчала, глотнула воздух. – Что там произошло? Скажи мне. Правду. Он... Он тебя бил? Чем грозился? Она не отпускала его, будто боялась, что если отпустит, он снова исчезнет в ночи. И шла, прижимаясь к нему плечом, стараясь хоть как-то, своим теплом отогреть то, что, как она чувствовала, внутри него промëрзло насквозь. Хорошо, что их хотя бы никто не видел. Сёма шагал отстранённо: рука в ладони бабушки была разжата, чтобы даже не касаться её в ответ, взгляд бродил по окнам спящих домов, и дыхание... Настолько тихое, чтобы лишний раз не напоминать о своём присутствии как человека, её внука, пострадавшего. Он боялся этого презрительного взгляда незримого, да и самому было противно. Бабурину хотелось, чтобы пожилая женщина хотя бы дождалась прихода домой, а лучше и следующего дня, перед тем, как ему пришлось бессовестно врать в лицо единственному родному человеку. Во благо, естественно. Больное старушье сердце не выдержало бы. Но как же он устал... — Да не было ничего практически. Пошли с ребятами в лес, новенькому показывать что да как тут у нас. Антону. Вечерело уже, Рома с Бяшей его провожать пошли, не далеко, ну а я домой. – говорил Семён быстро и слитно, чтобы бабка не успела задать лишних вопросов. – Заблудился немного, а тут этот... От лесничего, говорит, в гостях был. Предложил показать дорогу я и согласился. Он сглотнул перед тем как ответить на бабушкин изначальный вопрос как можно спокойнее и правдоподобнее. — Когда шли, он меня чем-то сзади огрел. – почему-то это казалось более щадящим чем тряпка с химикатом. – А очнулся я уже в гараже, связанный. Но он... Он там ничего сделать особо не успел, я и не видел его там толком. Возился там с чем-то... Потом ваще позвонил кто-то и он свалил. Минут через десять слышу снаружи ходит кто-то, я позвал, оказалось — Антон. А он следом и этих двоих гукнул. Помогли мне, а на обратном пути Лейтенанта Тихонова встретили. Он там с новеньким остался, говорю же, живёт он рядом, а нас сюда привезли. Холодный январский ветерок, казалось, застыл, пока Семён говорил. Бабушка слушала, затаив дыхание, её пальцы невольно сжали его ладонь ещё сильнее. Когда он закончил, наступила короткая, напряжённая пауза. Потом из её груди вырвался долгий, стонущий вздох — не столько от злости, сколько от горького, бессильного понимания. — Ах, Сёмочка... – запричитала она, и её голос снова стал вибрировать, но теперь не от истерики, а от сдавленной, бесконечной бабушкинской тревоги, что наконец нашла выход в словах. – Да как ты мог-то? Как ты мог? Я ж тебе сто раз говорила, тысячу раз! В лес с чужим пошёл... С незнакомым мужиком! О чём ты вообще думал? А? Голова-то на плечах есть? – она тянула его за руку, как будто физически пыталась встряхнуть в нём здравый смысл. – Вот у тебя всегда так! Всегда! Слово тебе скажешь — оно в одно ухо влетает, в другое вылетает! Ты ж ведь... Тебе ведь недолго — потерпеть, дождаться, когда ребята вернутся! Или крикнуть! Или... Она не отпускала его, продолжая брести по дороге, её монолог лился потоком, переплетаясь с шуршанием их шагов по снегу: — А этот... Этот лесник, говоришь? Гад такой, нелюдь... Да я этого Владимировича знаю, он ж нормальный дядька! Значит, гость у него какой-то шальной был... Ой, Господи, вот ведь напасть какая... И связал... Батюшки, связал-то! Да я бы ему... Мф... – она на секунду замолчала, чтобы перевести дух, но тут же нашла новый виток. – И сидел бы ты там, и никто бы не нашёл, если б не этот новенький... Антон, говоришь? Ой, слава Богу, хоть кто-то с головой... А ты... Эх, Сëмочка-Сëмочка... Она не договорила, снова сглотнув ком. Нотация была долгой, изматывающей, кружившейся вокруг одних и тех же ужасных «если бы», точно так же, как кружилась снежная пыль в воздухе. Но уж лучше пусть нотации читает, чем с инсультом на скорой едет. Да и у Семёна давно был к ним стойкий иммунитет. Мелким он внимал каждое бабушкино слово и когда усердно навязанная картинка мира не сходилась с реальностью, в голове у мальчика случалось короткое замыкание. Сейчас знал наверняка — она просто наивная и глупая в силу возраста или характера. Любящая, но глупая. В её словах при этом не было злобы на него — была паническая попытка залатать дыру в своём мире, где её внук должен был быть в безопасности, если просто слушается бабушку. Она действительно наивно верила каждому его слову. Конечно, правда так или иначе вылезет наружу не закрытым рукавом синяком, необдуманным словом или милицейским отчётом. Бабка снова будет нервничать, расстроится, что внук ей не доверяет, снова начнёт поучать... Но пусть лучше порционно узнаёт обо всём, а Сёма по крайней мере сегодня ляжет спать будучи спокойным за неё и за себя. Словно если много раз повторить, что это не правда, воспоминания о пережитом исчезнут из его головы и всех тех, кто там был. Вот они уже подходили к их маленькому дому — старенькому, покосившемуся, но с теплящимся в одном окне светом. Она, уходя, видимо, не выключила лампочку в прихожей. У калитки бабушка вдруг остановилась, повернулась к нему, и в свете уличного фонаря её лицо, измождённое и влажное от слëз, выглядело совсем древним. На неё было больно взглянуть. Казалось, будто только с его похорон вернулась. Бабурину отчаянно не хотелось видеть бабку такой, ведь на этот раз страх её был абсолютно понятен. — Всё. – прошептала она уже без прежнего напора, обессилено. – Всё, Сёма. Я щас... Я щас тебе молочка тёплого сделаю. И спать. Слышишь? Спать. «Я щас тебе молочка тёплого сделаю» Ага, потом от блох искупаешь и в кормушку паштет рыбный с кашей перетрёшь, спасибо. Одно упоминание о еде вызывало неприятный осадок в желудке. Семён понадеялся проскочить этот момент и сразу завалиться на скрипучий матрас, под одеяло. Она потянула калитку, которая издала скрипучий звук, но теперь такой родной. Однако прежде чем войти в сам дом, она обернулась и посмотрела на тёмный, беззвёздный потолок неба, будто ища там ответа. — И завтра... – добавила она, уже в пространство. – Завтра никуда из дома. Ни на шаг. Понял? Я сама в школу позвоню, всё объясню. Ни-ку-да. Он лишь слабо кивнул на это. Желательно, конечно, на ближайшие пять лет, чтобы наверняка избежать неминуемого потока насмешек и подколов. Кивка Семёна, похоже, ей хватило. Она вздохнула — глубоко, устало — и толкнула дверь. Знакомый скрип прозвучал для Семёна как финальный аккорд самого длинного дня в его жизни. Тепло дома, на секунду показалось, заиграло чем-то новым. Знакомый интерьер который он боялся больше не увидеть, в темноте казался давно забытым, заново обретённым. Сёма подождал, пока бабушка сама снимет верхнюю одежду имитируя, что снимает обувь и лишь когда та ушла быстро снял дублёнку, и раскатал рукава рубашки. Лишний раз он и сам не смотрел. Только мельком увидел синюшное запястье когда наново застёгивал пуговицу наманжете. Войдя в прихожую, он на секунду замер, вдыхая запах дома — воска, варёной картошки и старого дерева. Это тепло обволокло его, но оно было другим. Не уютным, а тяжёлым, как одеяло, наброшенное на голову. Он механически копошился с ботинками, пока бабушка, сбросив пальто и платок, уже шуршала фартуком на кухне. Через пару минут она позвала: — Сёма! Иди сюда. На столе уже стояла кружка с парящим белым молоком, от которого тянуло этим ни с чем не сравнимыми запахом. Рядом лежала булочка. Бабушка стояла у раковины, спина её была напряжена. — Пей, пока горячее. – сказала она, не оборачиваясь. Голос её был уже без слёз, но в нём звучала та же, невысказанная до конца, тревога, что и на улице. – В горле першить не будет, и спать лучше будешь. Его желудок, вероятно, сжался в комок. После того, как его чуть не убили, аппетит, естественно, куда-то делся. Он смотрел в бездонный белый Байкал в стакане почти в омерзении. Из молока всё валила тонкая лента пара и, как он надеялся, скоро размотала бы этот клубок, чтобы ему не пришлось его пить. Даже с булочкой в прикуску. Бабушка вытерла руки и, наконец, повернулась к нему, облокотившись о стол. Её глаза были утомлёнными. — Вот видишь... – начала она снова, и её тон сменился с панического на тот самый, привычный, назидательный, опекающий. – До чего доводит непослушание. Всего один раз не послушал — и что? Вся жизнь под угрозой. Я ведь не просто так говорю. Всё из опыта. Жизнь, она, Сёмушка, не сказка. Люди разные бывают. Этот... Этот маньяк, он же тоже с виду человек был. Ни рогов, ни копыт. А внутри — чёрт подколодный. – она покачала головой, глядя куда-то мимо него, в прошлое, полное своих собственных страхов. – Надо думать головой. Всегда думать. Не доверять первому встречному. Друзей проверять. Места нехорошие обходить. Это я тебе как бабушка говорю. Мать бы твоя... – она на секунду замолкла, губы её дрогнули. – Мать бы твоя тебе то же самое сказала. Мозг, затуманенный тревогами о всём предстоящем, зацепился лишь за упоминание матери. Отчаянный шаг со стороны бабушки, но абсолютно неубедительный. Как он может прислушаться к словам человека, который либо свинтил за лучшей жизнью до того, как Бабурин успел её запомнить, либо лежит сейчас два метра под землёй? Каждый раз у старушки были разные версии, хотя, казалось, он уже достаточно взрослый, чтобы знать правду. Дома Сёма оттаял. Оттаяли ушибы, натянутые струны-мышцы. Голова тяжёлым грузом валилась вниз, в висках гудело. Он в буквальном смысле растекался по стулу и столу, за которым сидел. Она вздохнула и села напротив, уставившись на его кружку, будто сила её слов должна была впитаться в молоко. — Завтра отлежишься. А потом... Потом сам всё директору и милиции расскажешь, как было. Чтоб другие знали, осторожнее были. И чтобы этот гад... Чтоб ему по заслугам. – в её голосе прозвучала твёрдая, почти злая уверенность. Она верила в систему. В то, что правда восторжествует, если её правильно рассказать начальству. «Чтоб другие знали, осторожнее были» Семён представил картину: он в классе, весь при параде, стоит у доски и гордо декламирует: «Я, Бабурин Семён Евгеньевич, по собственной тупости, чуть не стал фаршем в гараже какого-то ёбика. Не будьте такими.» А с задних парт под заливистое блеяние Бяши в ответ крикнут: «Это он тебя за дезертира с мясокомбината принял, хряк!» Все остальные слова пролетали мимо Сëмкиных ушей, как городской шум электрички за окном. «Думай головой» «Люди разные» «Расскажешь» Она жила в простом мире причин и следствий, где зло можно наказать, а ребёнка — уберечь, если достаточно долго и громко повторять одни и те же правила. Она не понимала и никогда не поймёт тёмного, иррационального ужаса, который не подчиняется правилам. Её наивность была его спасением и его тюрьмой одновременно. — Выпей всё до дна. – мягко, но настойчиво сказала она, видя, что он застыл. – И булку съешь. Силы нужны. Те капли аппетита вызванных физическим голодом испарились. Ему уже было не до бабкиных упрёков, пусть хоть силой в него еду впихивать будет. Как вообще можно есть, когда несколько часов назад на тебя смотрели голодными глазами, а потом смеялись над тобой? — Ладно. – наконец сдалась бабушка, видя его замкнутость. – Иди ложись. Одеяло я тебе чистое на кровать положила. И спи. Да даже если не спится — лежи с закрытыми глазами. Утро вечера мудренее. Её долг на сегодня был исполнен... Остальное, как она верила, сделают тёплое одеяло и домашние стены. Наверное, бабушка сжалилась и оставила его в покое. Бабурин в последний раз кинул взгляд на булку, не ставшую за это время вкуснее ни на грамм, и ушёл к себе. В удушающе тесную, душную берлогу, без нормального замка или даже щеколды. Он даже свет не включал. Рухнул на жалобно проскрепевшую под его весом кровать. Прикрыл постепенно привыкающие к темноте глаза. В какой-то момент Сёме стало слишком светло. Точно, окно. Его тут же отдёрнуло. Из грязных стёкол на него каждую ночь таращился лес прячась за огородом и хлипким забором. И сегодня впервые за много лет это снова его пугало. Семён неуклюже поднялся, задёрнул тюль, хлипкую, почти номинальную, как его чувство безопасности. Но по крайней мере так чернющим теням деревьев будет сложнее его рассмотреть в свете луны. Их добыче. Им обещанного. Избежавшего смерти в обмен на жалкую жизнь вновь состоявшую из стыда и унижений. Бабурин зевнул, с головой закутался в грузное одеяло и отвернулся к стенке. Мыслей переодеться, а тем более помыться даже не возникало. Он устал, просто смертельно устал и глядеть на свою ещё более отвратную размалёваную гематомами тушу не было сил. Хотелось пролежать в позе пододеяльного эмбриона ещё минимум неделю. В идеале — пока не срастётся с матрасом. Но завтра всё равно придётся куда-то идти, что-то делать, рассказывать. Брехать, много. Мотивировало лишь желание увидеть, как эта мразота страдает больше, чем он сейчас и на перспективу. По крайней мере в это хотелось верить...