Лучше бы я умер...

Следующий день начался не с рассвета, а с настойчивого, тревожного прикосновения. Тяжёлая, тёплая ладонь легла на его плечо и принялась трясти. — Сёма... Сёмочка, вставай уже. Третий раз будить иду. Слышишь?.. Голос бабушки был тихим, но в нём звенела та самая, знакомая до боли, вибрирующая нота — смесь заботы и подавленной паники. Семён, как обычно, попытался зарыться глубже в одеяло, но мир уже ворвался в его берлогу. Через тонкую ткань тюля пробивался серый, промозглый свет зимнего утра. — Вставай, родной. Умывайся, переодевайся. – бабушка настойчиво потянула одеяло. – С минуты на минуту милиция приедет. Допрос будет. Я настояла, чтоб тут, дома. Чтоб тебе спокойнее было, в своей-то обстановке. Не в том... Казённом доме. Бабурин ухватился за край одеяла в попытке сохранить остатки приватности хотя бы в собственной кровати. Подушка отчаянно манила рыжую, немытую голову назад, в объятия грёз. Неспокойных, прерывистых. Но, как не парадоксально, от них спать хотелось ещё больше. Отдыхать. Последние слова бабуля произнесла с особой силой, как будто этим решением она могла оградить его от всего ужаса. В её голове логика была железной: свои стены, свой чай, её присутствие рядом. Она не понимала, что эти стены для Семёна сейчас были такими же чужими и проницаемыми, как тот тюль на окне, за которым пробивались лучи холодного солнца. — ...Они же должны всё запротоколировать, чтобы суд был. Я им сегодня утром по телефону всё объяснила. Сказала, что дома будет лучше. Они согласились. Так что давай, поднимайся. Чай уже на столе. Милиция... Допрос... Тут? С ней под боком? А даже если нет — стены дома тоньше картона. Доходило до того, что шарканье бабкиных тапок из соседней комнаты посреди ночи иногда било по ушам. Стены бы запомнили всё. Укоризненный взгляд лейтенанта, сонный спутанный бред, слабый отблеск вчерашней версии предназначенной бабушке, острые наводящие вопросы, на которые не было правильного ответа. Ему достаточно рассказывали о допросах, из первых уст, так сказать. Семёну ведь здесь ещё жить. Навсегда или очень надолго замкнутым в месте, где должно было быть безопасно, а вместо этого кричащем об уже или очень скоро пережитом кошмаре. А что если он попытается замкнуть его в себе? Если удастся быстро спровадить ментов, может тонкий душевный уклад дома не пошатнётся так сильно? Тогда, выходит, остаться здесь даже чем-то на руку. В отделении, холодном, незнакомом, он был бы как на ладони у его обитателей, но здесь власти у них поменьше выйдет. А впрочем не то, что спорить — говорить сейчас было удивительно изматывающе. — Встаю я, встаю. Иди уже. – буркнул Сёма поворачиваясь на другой бок к уже с утра разнервничавшейся старушке. Оставшись один на один с ужасной крепатурой и непосильным списком дел на время, он вялой мухой выполз из кровати. Взял заботливо сложенные на быльце стула вещи и принялся на радость объятиям холода оголять и так слабо защищённую от него плоть. Когда дело дошло до штанов, глаза остановились на пурпурную линию пересекающую тазобедренный сустав. Нет, остальные синяки, которые он мельком увидел, выглядели не менее эффектно, но этот Семёну пока выдался самым страшным. Маньяк ведь не просто отметил анатомическую связку мышц и сухожилий под толщей жира. Ему она казалась... Привлекательной? Его тело... Нет, туша, которую Бабурин сам искренне ненавидел, на которую смотреть было противно всем вокруг, вся в изъянах и причинах для комплексов, только начавшая меняться с переходным возрастом, пробивала кого-то на вожделение? Тогда находиться запертым внутри неё не хотелось ещё больше. Сёма сглотнул и полез натягивать старенькие брюки. Бабушкино предложение умыться, конечно же, было потенциально проигнорировано. Не впервой. Вода тоже была холодной, почти ледяной. Видавший виды бойлер работал лишь по выходным. В двери послышался тяжёлый стук. — Да ëб... Семён наспех закинул старые вещи на кровать и накинул поверх одеяло, не зная где именно решат проводить допрос. Вскоре в доме послышались голоса, возня. Он тяжело вздохнул и выглянул за дверь. Бабушка, метавшаяся между кухней и прихожей, замерла, судорожно вытерла руки об фартук и бросилась открывать. На пороге стояли двое. Старший лейтенант Тихонов — высокий, прямой, в чистой, но помятой форме, с лицом, на котором бессонная ночь высекла глубокие тени под глазами, но не тронула спокойную, почти каменную выдержку. Рядом — Доронин, ещё более мрачный, чем вчера, с папкой под мышкой. Тихонов снял милицейскую шапку, слегка кивнул. — Светлана Архиповна, здравствуйте. – его голос был низким, ровным, без угрозы, даже с теплотой. Доронин молча кивнул в её сторону, его взгляд уже скользнул через её плечо, вглубь коридора, выискивая Семёна. — Здравствуйте, здравствуйте, проходите! – затараторила бабушка, отступая. – Сёма уже встал, вот-вот выйдет. — Как он себя чувствует? – тут же спросил Тихонов, его глаза помягчели на долю секунды. — Да вроде... Ничего. – неуверенно ответила она. – Отлëживается. Еле разбудила. Шок, понимаете... — Понимаем. – тихо сказал Константин. – Врача вызывали? — Нет ещё, я думала... — Вызовем. – отрезал Доронин, делая пометку в блокноте. – Обязательно. Бабуля засуетилась ещё больше. — Проходите, садитесь. Я вам чайку сейчас заварю, с дороги-то... Тихонов поднял руку в мягком, но останавливающем жесте. — Светлана Архиповна, не стоит беспокоиться. Мы ненадолго... — Ой, да что вы, какие беспокойства! Минуточку, всё будет готово! – она уже неслась обратно на кухню, не слушая возражений. Звон посуды послышался незамедлительно. Тихонов тихо вздохнул, глядя ей вслед. Он и Доронин стали разуваться, их движения были медленными, уставшими. Под формой у обоих были простые рубашки. Ночь явно прошла в работе. — Чай, конечно, не повредит. – тихо, почти шепотом, пробурчал Доронин, снимая сапог. — Да... – так же тихо отозвался Тихонов, наклоняясь к напарнику. Его глаза были прищурены, голова работала быстро, несмотря на изнеможение. – Зато, пока она хлопочет на кухне... Спокойно начнём. Без лишних... Эмоций. Её присутствие только запутает мальчика-то. Доронин кивнул, хмыкнув. План был прост: использовать бабушкину суету как ширму. В то время, как она варит чай, они успеют задать самые важные вопросы, пока Семён не успел окончательно собраться с мыслями под её взглядом. Они двинулись в комнату, которую бабушка указала как гостевую — она же и была совмещена с залом. Тихонов первым заметил Семёна, робко выглядывающего из-за двери своей комнаты. Их взгляды встретились. В глазах лейтенанта не было ни жалости, ни давления. Был лишь спокойный, оценивающий интерес, как у хирурга, осматривающего рану. Он кивнул мальчику, приглашая выйти. — Семён. Садись, пожалуйста. – сказал Константин, указывая на стул у стола. Его голос в комнате прозвучал громче. Началось... Сёма нахмурился, отвёл взгляд и, собравшись с мыслями, показался полностью. Оставив дверь открытой, потопал на родной стул, как на эшафот. Милицейские будто искажали реальность комнаты одним только своим присутствием делая её ещё меньше и неуютнее. Лейтенант с напарником сели напротив, ещё ближе к его заплывшей ото сна и, наверное, слёз, физиономии. Хотелось отодвинуться, но под их взором Бабурина будто пришибли к месту. В руках у одного из них сверкала планшетка с бумажкой и ручка. «Всё, что вы скажете может быть использовано против вас!» — почему-то пришло в голову. Наверное, к лучшему, что здесь пока не было бабки. Кинет им несколько не слишком рисковых подробностей в довесок к версии для неё — они и отстанут. Он молча ожидал начала. Тихонов положил на стол свои большие, крепкие руки ладонями вниз. Доронин открыл папку, достал бланк протокола, защёлкнул ручку. Комната замерла. Было слышно только тиканье старых настенных часов на кухне и приглушённый гул чайника, шарканье тапочек бабушки. — Семён. – начал Тихонов. Его голос был негромким, но заполнил собой всё пространство, вытеснив даже запах бабушкиного пирога, доносившийся из кухни. – Мы проводим допрос в качестве потерпевшего. Это не обвинение тебе. Нам нужно понять, что произошло. Понятно? Он сделал паузу, давая словам осесть. — Хорошо. – Константин слегка наклонился вперёд. Его взгляд стал ещё более сосредоточенным, но не агрессивным. – Начнём с самого начала. Вчера, приблизительно... – он взглянул на Доронина, который что-то записал. Видимо, точное время было трудно назвать. – После школы, ты находился в лесу на опушке. Что ты там делал? И с кем? Вопрос был простым, базовым. Отправной точкой. Но в его простоте была ловушка. Он касался того, что было до. До встречи с незнакомцем. До гаража. Лейтенант смотрел прямо на него, его глаза, серые, водянистые и усталые, казалось, видели не только лицо мальчика, но и ту самую опушку, и драку, и очки в кармане. Он ждал. Не торопил. Просто ждал. — Ну... – начал Семён, не зная, успели ли уже опросить остальных. – Гуляли с пацанами, Ромкой и Игорем, в лесу. Встретили Антона, повздорили слегка, я и он. А удар-то от Очкарика до сих пор ощущался на скуле. Его аж откинуло тогда. Откуда только у Тохи столько силы взялось? В смазливом тощем тельце будто взял верх кто-то иной. Даже звучать он после этого стал по-другому. — Те двое на его сторону встали, ну и на том дело кончилось. Пошли они своей дорогой, Антошку до дома проводить, я — своей. Бабурин смотрел в пол, пропаливая в стареньком ковре дыру. Оставалось только ждать, чтобы узнать устраивал ли их такой ответ. Тихонов слушал, слегка наклонив голову. Его лицо оставалось непроницаемым. Он медленно кивнул, будто принимая эту версию — стандартную мальчишескую потасовку, не более того. Доронин что-то быстро записывал в протокол. В этот момент в комнату вплыла бабушка, неся на подносе две дымящиеся кружки. — Вот, пожалуйста! – сказала она с хозяйски-тревожной улыбкой. – С сахаром. Вы уж извините, печенья только вчерашние... Мужчины вежливо поблагодарили. Тихонов даже пригубил, кивнув: — Спасибо, Светлана Архиповна. Бабушка осталась стоять, сложив руки на фартуке, а её взгляд, полный надежды и беспокойства, переходил с внука на милиционеров и обратно. Казалось, она своим присутствием пытается создать защитный кокон. Именно в этот момент Доронин наклонился к Тихонову, прикрыв рот ладонью, и что-то быстро прошептал ему на ухо. Лицо Константина изменилось. Не резко, а словно на него упала тень. Спокойная учтивость сменилась холодной, профессиональной строгостью. Он поставил кружку на стол с тихим, но чётким стуком. — Светлана Архиповна. – обратился он к бабушке, и его голос снова стал твёрдым, не терпящим возражений. – Будьте так добры, оставьте нас на пару минут. Нам нужно задать Семёну несколько уточняющих вопросов. Конфиденциально. Бабушка замерла, её улыбка сползла с лица. — Да что вы? Мы ж свои люди! Чего такого он может от меня скрывать? Я же ему бабушка! — Именно поэтому. – непреклонно сказал Тихонов. – Пожалуйста, поверьте, это нужно для его же блага. Есть вопросы, которые задаются один на один. Это процедура. Чем честнее он сейчас будет, тем быстрее всё закончится, и тем меньше ему потом придётся через это проходить. Бабушка постояла ещё секунду, её губы дрогнули, но, встретившись со взглядом лейтенанта, она беспомощно развела руками и, бросив на Семёна последний взгляд, вышла, прикрыв за собой дверь. Тихонов дождался, пока её шаги затихнут. Потом медленно повернулся обратно к Сëме. Вся прежняя нейтральность исчезла. Его взгляд стал пронзительным, оценивающим. — Что ж ты, Семён, тогда от этого «повздорили»... Откисал? – произнёс он, и в его звучании прозвучала не злость, а горькое разочарование, смешанное с усталостью. Голос стал тише, но от этого только весомее. – Вчера, в машине, когда тебя везли вместе с мальчишками, ты сказал одну фразу. Мимоходом... Помнишь? Ты сказал, что «откисал» после того, как вы якобы просто «повздорили». Тихонов слегка наклонился через стол. — Видишь ли, в моей работе слова значат много. «Откисал» — это не «поссорился и пошёл домой». Это когда человек остаётся один, когда ему плохо, когда он не может или не хочет двигаться. Когда он уязвим. Именно это ищут такие, как наш преступник. Он кивнул в сторону, будто туда, где сидел невидимый задержанный. После, лейтенант наклонился ещё ближе и игнорировать неудобный вопрос становилось всё сложнее. — Сказал как было. Пока домой шёл, упал пару раз. Потом ваще заблудился. – поднял хмурые глазки на Тихонова. – Вот и выглядел... Это... Уязвимым. — Эх... Я не знаю всех деталей той драки. Я видел тебя вчера — разбитого, в шоке. Не слышал этого слова. Но из этого уже складывается картина. Ты скрываешь не драку, а скрываешь причину, по которой стал для него идеальной жертвой. Это важно. Понимаешь? Не для того, чтобы тебя наказать. Для дела. Чтобы мы понимали логику этого человека, как он выбирал. Он сделал паузу. А Бабурин уже во всю занял оборонительную позицию. Никакого «для дела» он не принимал. Казалось, милиция просто хотела с него поиздеваться. Накой им сдалось знать каких именно этот псих к себе в гараж тянет? Его ж и так поймали... Или менты хотели завести перепись всех больных и убогих, «потенциальных» жертв? — Семён, среди вещественных доказательств есть кое-что... Тяжëлое для восприятия. Фотографии. – Тихонов медленно опустил руку в карман своего кителя. Он достал те самые, две маленькие, квадратные фотокарточки. С белой каëмочкой. Он положил их на стол лицевой стороной вниз. – Их сделал он. Я обязан ознакомить с ними потерпевшего в присутствии психолога. – он слегка постучал пальцем по обратной стороне верхней фотографии. – Но прежде чем мы дойдём до этой формальности... Я хочу дать тебе возможность самому рассказать всё, как было. Чтобы эти карточки просто легли в папку, как техническое подтверждение твоих слов, а не как главное доказательство, с которым тебе придётся работать вместе с психологом. Потому что если ты продолжишь врать, именно на этих фотографиях нам придётся строить расспросы. И тогда их увижу не только я. Их изучит эксперт. К ним будут возвращаться на каждом допросе. Давай избежим этого? Начни с правды сейчас. Его голос был тихим, но каждое слово било, как молоток. Он не угрожал, скорее констатировал. И эта констатация была страшнее любой угрозы. На этих карточках был он. Связанный. Униженный. Запечатлённый больным восторгом. И следующей, после него, их могла бы увидеть даже бабушка. Сёма сначала и не понял, пока Лейтенант не достал из кармана те самые белые лакированные карточки. В каждый стук секундной стрелки настенных часов стало помещаться по два его собственного сердца. Весь его мир сейчас сузился до них. Семён приоткрыл рот буквой «О» в изумлении. И что теперь? Куда бежать? Что говорить? «Потому что если ты продолжишь врать...» Он очутился в буквальной западне. Перед ним два человека с фотографиями, потенциально перечеркнувшими его жизнь, требующими за неё и без того болезненную правду. За стеной бабушка, что ворвалась бы только заслышав бы Сёмин всхлип. А на глазах и так уже щипала предательская влажность, как активно бы он не моргал. — ...Выбирай. Или мы складываем этот пазл вместе, с твоих слов. Или мне придётся собирать его одному, и тогда я буду вынужден задавать вопросы, от которых тебе станет в сто раз хуже. Правда всплывёт в любом случае. Речь только о том, как именно. — Я... Я... – Бабурин перешёл на шёпот, голос потерянно дрожал. – Может... Только не тут. Шмыг. — ...Пожалуйста. Мальчик был без понятия как это объяснять бабке, но сейчас такой вариант казался самым здравым решением. В участке ему не от кого было скрывать нытьё, дядькам перед ним явно было по барабану на такое. Выйдет, вытрет сопли и поедет назад к старушке. А дальше уже судьба его будет в руках формулировок в материалах дела. Тихонов и Доронин переглянулись. В этом молчаливом взгляде проскочило нечто важное: план «А» не сработал, но сработал план «Б». Они вывели мальчика из состояния глухой обороны. Он не сломался, но дал трещину. И теперь главное — не спугнуть. Тихонов мысленно взвесил риск: формально для поездки в участок нужна бабушка. Но он видел — с бабушкой правды не добиться, а время уходит. Он шёл на нарушение, сознательно. Ради дела. Константин медленно, очень медленно, поднял руку с фотографиями со стола, так, что содержимое оставалось незримым для Бабурина. Однако, мужчина пока не убрал их в карман, а просто держал в воздухе, давая Семёну понять — они никуда не делись, но могут подождать. — Хорошо. – сказал он голосом, в котором внезапно появилась усталая, но искренняя доля понимания. Не доброты, а именно понимания. – Не тут. Это можно. Он повернулся к Доронину и коротко кивнул, убирая фотографии обратно в тот же кармашек, и тихо, так, чтобы Семён не расслышал, буркнул: «Протокол вызова оформим по факту. Главное — чтоб заговорил». Доронин едва заметно мотнул головой: понял. Он закрыл блокнот и встал. Подошёл к двери, приоткрыл её и сказал, голосом уже без прежней строгости, почти бытовым, но с вкраплениями официальщины: — Светлана Архиповна, нам нужно Семёна в отделение для оформления документов потерпевшего отвезти. Это обязательно. На полчасика, не больше. Всё в порядке. Из комнаты донёсся испуганный возглас, однако Доронин мягко, но уверенно добавил: — Так будет правильнее. По закону. Быстрее оформим, и всё. Мы его довезём и назад привезём. Обещаю. Он дал бабушке время смириться с этой мыслью, сам же вернулся к Тихонову, кивнув, мол, договорились. Константин тем временем поднялся. — Вставай, Семён. Одевайся теплее. С нами поедешь. – его тон был уже не допрашивающим, а распорядительным, как у врача, который говорит: «Нужно сделать укол, потерпи». Бабурин лишь кивнул и пошёл к выходу. В прихожей бабушка уже металась, пытаясь сунуть Семёну в руки шапку. Кинулась с напутствиями и лишней опекой. Мальчик пытался не встречаться с ней взглядом чтобы та не сорвалась ехать с ними, увидев тревогу в его глазах. — Ой, родной, ты только... Будь осторожнее там... – её голос снова дрожал, но теперь это была подавленная тревога перед той системой, в которую она отпускала своего внука. А он на это напялил предложенную ушанку, кинул на прощальное поучение старушки негромкое «ага», развернулся к мужчинам. — Всё будет оформлено как положено, Светлана Архиповна. – успокаивал её Тихонов, и в его голосе прозвучала та самая, редкая для него, но абсолютно честная доброта. Он не обещал, что будет легко. Он обещал, что будет по правилам, которые он сейчас сам немного обходит ради результата. Мороз. Бесконечные поля серебристого снега вокруг. Видны были лишь утренние следы милицейских. Наверное, это за ночь намело. А спрятала бы метель его собственные там, в лесу? Если бы не Антон тогда, то как бы его искали? Тихонов открыл заднюю дверь в машину приглашая Сёму внутрь. В салоне пахло тем же: бензином, холодом, сигаретами. Но на этот раз он ехал не как «случайный» пассажир, а как центральная фигура. Тихонов сел рядом с ним, а не вперёд. Доронин завёл мотор. Машина тронулась. Возле Лейтенанта было как-то неуютно, будто допрос уже возобновился. Константин, глядя в лобовое стекло на убегающую дорогу, заговорил тихо, без давления, констатируя факты. — Сейчас поедем. Там будет тихо. И ты расскажешь мне всё. С самого начала. Без спешки. – он повернул голову и посмотрел на Семёна своим тяжёлым, усталым взглядом. – Эти снимки... Эх, они уже и есть вещественное доказательство. Они будут в деле. Рано или поздно тебе — а по закону, возможно, и Светлане Архиповне — всё равно придётся их увидеть. Давай сделаем так, чтобы к тому моменту у меня на руках была твоя полная правда. Чтоб я мог всё ей объяснить. Понял? И тебе не придётся самому слова подбирать. Семён обернулся к нему в ответ в полном непонимании. То есть фотки никуда не денутся? Их всё равно будут показывать всем подряд? Не на них он разве обменял добровольные честные показания? — Так, а... А как же..? – попытался он возразить, но быстро замолк и отмахнулся. Бабурин вдруг почувствовал себя таким глупым, обманутым и преданным. Даже если он сам на самом деле не правильно всё понял, выгоду от это было на руку следствию. Теперь на правду понял значение выражения «менты нам не кенты». Рыжие бровки вновь сомкнулись на переносице. Сёма надул губы и скрестил руки на груди отвернувшись к противоположному от Лейтенанта окну. По детски, но им, он уверен, на такое было всё равно. УАЗик и так скоро подъехал к участку и никуда бы мальчик от них здесь не делся. «Чтобы я мог всё ей объяснить. Понял?» А жить с ней после этого тоже он вместо Семёна планирует? Казалось, милиционер не понимал таких очевидных вещей! Бабка ведь в жизни его после такого из дома не выпустит, если вообще сможет оправиться после такого. Все вышли, Бабурин уже нехотя следовал за ними по зелёным облупленным коридорам пока они не остановились возле очередной двери. Тихонов всё это время молча наблюдал за реакцией мальчика. Видел, как его лицо омрачилось от ощущения предательства. Внутри у дядьки всё сжалось в тугой, горький комок. Ещё один ребёнок, который видит врага не в той мрази, а в нём самом. Потому что система устроена так, что гад получает адвоката, а мент вынужден давить на жертв, чтобы собрать пазл, который система же и требует. Несправедливость этой машины тошнила его уже лет двадцать, но сегодня, глядя на этого надувшегося пацана, она жгла особенно. Он вздохнул, проводя рукой по лицу, на котором бессонная ночь и вчерашний выстрел высекли новые морщины. Войдя в участок и остановившись перед дверью кабинета, он обернулся к Бабурину. За спиной у него была не просто дверь. Там лежала гора работы: протоколы, вызов свидетелей, рапорт о применении оружия, бессонные допросы самого маньяка, когда тот придёт в себя. Он чувствовал усталость, проваливающуюся под ногами как песок, но знал — будет работать, пока не упадёт. Потому что если упадёт он, этот тип может устоять на суде. — Семён, слушай внимательно. – начал он, отбросив все намёки и психологические игры. – Тот, кто тебя связал, сейчас в больнице. Под охраной. Пуля попала ему в ногу, не в голову. Он живой и он говорит... Даже бредит. Но у него уже есть адвокат. Государственный, негосударственный, сам пока не знаю. Честно, я в шоке с того, что такому гаду вообще слово дали. Но факт остаётся фактом. Этот адвокат будет делать одно: гнуть линию на невменяемость. Доказывать, что он больной, а не преступник. Что его надо лечить в психушке, где через пару лет признают «вменяемым» и выпустят. А фотографии? Адвокат скажет, что это симптомы болезни, а не доказательства умысла. Единственное, что пришьёт ему крышку наглухо — это аргументы в пользу того, что он трезво и расчётливо выбрал тебя. Поэтому мне нужна не «просто правда». Мне нужны детали, которые докажут суду, что он видел твою слабость — и целенаправленно на это вышел. Иначе он уйдёт от ответственности. По закону. Ты этого хочешь? Он ткнул пальцем в сторону Бабурина. Мысль о том, что этот выродок может избежать настоящей кары — не медицинской палаты, а тюремных нар, сырых стен и такого же страха, который он сам сеял, — была для Тихонова личным поражением. Всё, что он защищал, теряло смысл. Семён слушал, хоть и по началу активно пытался выглядеть безразличным к словам Лейтенанта. В конце концов это была их работа — сажать паскудь по всей строгости закона. Там один только гараж чего стоял. Ни один невменяемый не смог бы так красиво всё организовать. Но даты... Вот тут он и ахуел. В уме не укладывалось: пара лет дурки за такое? Хрена с два он там, в гараже, первым был! А если и впрямь выйдет? В груди всё похолодело, Бабурина затрусило. Как тогда, когда маньяк раскладывал инструменты перед лицом. Он слабо обпёрся на стенку рядом, когда ноги вдруг намерились подводить. — Твоя ложь про обычное «заблудился» — просто лучший подарок для него. Это рисует картину «несчастного случайного знакомства», так скажем. А нам нужна другая картина. Поэтому мне не просто «интересно», что было тогда на опушке. Мне жизненно необходимо это для обвинения. Ясно? Сёма слышал голос Тихонова, слышал свой в голове, озвучивавший страшные, случившиеся, и потенциально возможные события. В две партии ему что-то твердили, но вычленить из этого здравые мысли не получалось. Лейтенант обратился к нему уже прямо. От его взгляда хотелось стечь по стенке на пол. Хотя, казалось, Семёна уже давно не проймëшь журливым тоном. Тихонов открыл дверь в кабинет и жёстко указал на стул. — Фотографии — они для тебя позор, конечно. А для суда — это доказательство его расчётливого ума. Того, что он не сумасшедший, а просто ублюдок. Поэтому их и нужно показать. Мальчик быстро зашёл внутрь, опустил тяжесть с ватных ног, присев на предложенный стул в пол оборота и облокотился на его быльце. Старался собраться, но колотило его знатно и давление стремилось лишь ввысь. Как хорошо, что его такого сейчас видит лишь мент. Всё ещё злой, но равнодушный до Сёминых переживаний. Снова продолжил наседать не давая времени полноценно пережить панику. В такой ситуации и не должен был, наверное... Мужчина сел напротив, его лицо было искажено не злостью, а профессиональной яростью человека, который видит, как из-за глупой лжи может рухнуть всё дело. Но под этой яростью клокотала усталость. Усталость от того, что правду всегда приходится выбивать, как пыль из ковра. Усталость от того, что зло защищено лучше, чем добро. — Я не оправдываю свой наезд с фотографиями. Давил — чтобы ты заговорил. Потому что времени на уговоры не было. Сейчас решается, сядет он в тюрьму или уйдёт в психушку. Твой выбор сейчас: помочь мне пригвоздить его к скамье подсудимых или помочь ему сойти за сумасшедшего. Третьего не дано. Ты можешь меня ненавидеть. Можешь, конечно... Но когда ты через месяц или год услышишь, что его выпустили «за отсутствием состава» или «по состоянию здоровья», помни — сегодня ты выбрал сторону. Мою, или его. Так что давай без обид. Начинай с самого начала. С опушки. Когда потенциальный срок пребывания в диспансере Михалычу с лет скоротили к месяцам, Семён аж закашливаться начал. Мокроты не было, просто невыносимая сдавленность в горле, переросшая в полноценное свойство задыхаться. Он расстегнул пуговицы на дублёнке, снял шапку начав перебирать мех в руках и наконец заговорил: — ...У нас с Антоном ещё в школе недопонимание вышло. Мы там это... Не суть. Авторитет он мне подпортил знатно, короче. Вот и решили объяснить ему популярно, чё да как у нас. Тяжело вздохнул. Интересно, а ему за это предъявят что-то? Хотя бы в детской комнате милиции папочку рядом с Ромкиной и Бяшиной заведут. Постепенно погружаясь в ещё не такие травматичные воспоминания, Бабурин переставал осознавать своё физическое состояние. — Знали, что он в лесу где-то живёт, тропинка одна-то всего. Подкараулили. А Тоха и сам не пальцем деланный. Как не кулаком уделал, так... Словами. Хрен его знает, откуда этот медиум всё взял конечно, но рассказал такого, что выперли бы меня пацаны из «нормальных» по-любому. Ну а там всё так пошло типа само собой как-то. В итоге отмутузили меня ногами свои же... Прыщавое личико скривилось от обиды. Сначала от названой ситуации, потом вдруг от досады, насколько он себя жалеет тут перед Лейтенантом. Товарищи, они, может, и не очень, но спасли-то в итоге. — Я... Я ж никаких, тип, претензий не имею, если что. И сам начудил, заслужил. Очки вон у Антона забрал... Вернул. Вернул, конечно, но сами понимаете. Понял, что отошёл от темы, прокашлялся и продолжил: — А дальше, короче свинтил-таки от них подальше. Сижу, думаю, и тут из ниоткуда хрен этот выруливает. Говорит, мол, видел всё, чё там на опушке было. Не красиво, мол, получилось. Что бабушку знает, что от общего с ней знакомого идёт. Лесника что-ль... А я что? Знаю куда по темноте топать? Одни сосны кругом... Ну и пошёл за ним. Сначала по нормальной дороге, потом по короткому пути, где лес гуще. Так быстрее типа. Потом... – резко поник мальчик. – Потом тряпку на хлебальник, пока сзади меня шёл. Дальше только гараж помню. Тихонов слушал, не перебивая, лишь изредка делая короткие пометки в блокноте. История с опушки была важным кусочком мозаики. Теперь нужно было бережно перейти к самому ядру кошмара, не давая мальчику и мысли о том, чтобы что-то умолчать. Он видел, как Семён бледнеет, как его пальцы переплетаются и трепыхаются друг с другом... «Авторитет... Подкараулили... Претензий не имею... Заслужил...» В груди у Константина, как всегда в таких случаях, ёкнуло острое, холодное раздражение. Это была такая старая, знакомая песня — мелодия жертвы, которая начинает верить, что виновата сама. Но сейчас было не время разбираться с этим. Сейчас нужно было зафиксировать факты, пока мальчик не захлопнулся снова. Когда Бабурин упомянул тряпку и умолк, Тихонов медленно поднял на него взгляд. — Угу... Угу. Понял. – сказал он нейтрально, давая понять, что первый этап принят. – Дальше — сам гараж. Это самый важный момент, Семён. Мне нужно понять, что происходило там. По порядку. Ты пришёл в себя уже внутри? Что ты увидел первым? Он что-нибудь говорил тебе? Комментировал что-то, может, спрашивал? Любое слово. После каждого такого вопроса следовала короткая пауза. Тихонов отложил ручку и сложил руки на столе. Вся его поза будто говорила: всё моё внимание теперь здесь. — Чтоб понять, работал ли он по шаблону или где-то импровизировал. Начинай с того момента, как открыл глаза. Каждый такой факт отдалял стены психбольницы и приближал железные решётки колонии строгого режима. Хотя, судя по тем узлам, что были обнаружены на фотографиях, не скажешь, что маньячелло совсем к этому не готовился. Это было даже на руку. Однако мужчина был готов слушать часами, выуживая из этого испуганного, сломленного мальчика крупицы того самого холодного расчёта, который совершил над ним преступление. А тело помнило всё. Ритмичный стук в груди, мелкую дрожь, холод поверхности, натяжение верёвок по телу. Тело помнило одышку в порыве слёз и крика, омерзение от дыхания над ним, но не могло сказать. Нужны были факты, а не ощущения Сёмы в тот момент, и пока каждая клетка билась от бессилия в попытке высказать накопленное, Бабурин должен был преобразить мысли в что-то членораздельное. Лейтенант ожидал от него нечто ужасно важное для дела, и отступать было поздно. Чутьё, подбитое вчерашним поражением кричало, что всё станет только хуже, продолжи он. Ещё один взрослый, который хочет, чтобы он ему доверился... А ведь Тихонов примерно одного возраста с Петром Михайловичем, да и ростом с него. Перед глазами вспыхнули глаза маньяка. Сухие, без отблеска, прикованные лишь к нему одному, влюблённые что ли... Мальчик отвернулся к шапке лежавшей на коленях. Приятная меховая текстура призвана была отвлекать руки и чтобы лишний раз не приняться грызть ногти от нервов. Нужно было сказать. Столько, сколько он помнит. От этого зависело его выживание. — Я... Когда проснулся, то ни пошевелиться, ни закричать не мог. Верёвки вы и сами видели... – остановился вдруг Сёма, заново переосмысливая, что мог увидеть Лейтенант на них и вскоре продолжил. – А на рту скотч, наверное. Но такое чувство было типа, что я реально двигаться не мог, не только там из-за... Вот. Потом этот с улицы зашёл. Тихонов сидел недвижимо, будто высеченный из того же дерева, что и стол между ними. Каждое слово Семёна окуналось в бездонную тишину кабинета. Глаза мужчины, усталые и острые, не отрывались от мальчишки. Он слушал. Внимательно... «Проснулся... Не мог пошевелиться... Не только из-за верёвок...» – Тихонов мысленно подчеркнул это. Химия. Препарат... Не просто тряпка, а что-то ещё. Пункт в деле: «применение специальных средств для подавления воли». Умысел. Это были пока что только догадки, однако Константин так же отметил важность проведения медицинского осмотра мальчика. Мало ли, найдутся исколотые вены, что-нибудь ещё... Нужно запросить токсикологию, сверить с возможными хищениями из ближайших аптек. Всё внутри заново сжалось. Бабурин поморщился. — ...В маске этой дебильной. Принёс херь какую-то замотанную, начал перед носом у меня раскладывать. Ножи там, вот это всё... И так медленно ж, будто специально. Потом подошёл, чёт там начал высматривать, погладил... – мальчик сцепил зубы. – Скальпелем, рукой, ска... «Маска... Принёс что-то... Начал раскладывать медленно, будто специально...» – ключевая фраза. «Будто специально» — это ж и есть специально. Подтверждение преднамеренности, растягивание момента, садистическое удовольствие от процесса. Это не спонтанная агрессия. А для нашего дражайшего суда — навес золота. Щёки налились пунцовой краской. Тихонов заметил это. «Подошёл... Гладил скальпелем... Рукой...» – лейтенант едва заметно сжал кулак под столом, но его взгляд не дрогнул. Не просто насилие, а эта излишняя фамильярность. Стёр границу между предметом и живым телом. Патологическая близость. Унижение, возведённое в абсолют. Ещё одна черта в портрет. Это доказывает наслаждение процессом, а не просто цель. В голове щёлкнуло: «Психиатр будет говорить о неконтролируемом порыве. А тут — театр. Чёткий, растянутый театр!» Семён уже не фильтровал особенно, что он там говорит. К горлу подкатывали оставленные в гараже всхлипы и основной задачей было удержать их, пусть даже ненадолго преобразовав в злость. — Содрал скотч, взял фотик, щëлкнул. Эт то, что с крупного плана. – кивнул не глядя к нагрудному карману кителя, где хранились плоды работы психа. – А дальше... Дальше вот... Когда Семён, краснея, заговорил о фотоаппарате, взгляд Тихонова непроизвольно скользнул к своему карману. Да, они там. Но в рассказе мальчика открывалась новая, критическая деталь. «Сначала крупный план... А дальше... Дальше...» – последовательность. Как у самого обычного фотографа, работающего над композицией. Это уже не симптом беспорядочного бреда. Это — документирование. Пункт в обвинении: «с целью создания материалов...» Тяжелейшая статья. Адвокату будет сложнее списать на временный психоз. Водянистые глазки защипало. Дальше было лицо этого урода крупным планом. И его. На второй фотокарточке. И этот шершавый язык на щеке, ведущий за собой след от слюны. В груди снова перестало хватать воздуха. Всхлип. Тихий, почти не осознанный. — Дальше ближе сфоткал, и... – не закончил Бабурин. Он сгорбился ещё сильнее, наклонился чтобы не было видно застывших в ожидании продолжения слёз. Лишь плечи вздымались от прерывистого дыхания. Сейчас нельзя. Сперва договорить, потом уже реветь. И Семён очень надеялся, что выдержит ещё. — Маску приподнял потом... Тот подбородок. Резной, небритый. И сухие губы. Так близко, как он никогда не хотел бы видеть, даже если бы псих его тогда просто до дома провёл. Тяжёлые, солёные капли покатились по щекам. Всхлип, за ним ещё один, и ещё. Этот потоп уже было не остановить. Но Тихонов же... Сёма помогал головой и сделал два глубоких прерывистых вдоха давая себе фору хоть на пару слов. — Не... Ничё такого, мгх... Прост... И снова истерика взяла верх. Ладони с норки вцепился в немытые волосы закрывая лицо. — Блядина-а... – тихо, насколько мог, неразборчиво выругался он. Мальчик поморщился, и уставший опер внутренне отметил: физическая память тела сильнее. Боль и унижение — вот его главные свидетели. И любая реакция на это могла сбить хрупкий поток слов. Голос Бабурина оборвался на «дальше...» И вот слова начали захлёбываться. Семён сгорбился, слёзы прорвались наружу. Тихонов видел, как его тело бьётся в судорогах подавленных рыданий, как пальцы впиваются в волосы. Внутри у мужчины всё застыло. Не жалостью — хотя и она клокотала где-то глубоко, придавленная долгом — а острой профессиональной догадкой. Мальчик не просто плачет от страха. Он плачет от осквернения. От того, что было после фотографий. От того, что невозможно высказать. «Маску приподнял...» – мысль Тихонова стала ледяной и ясной. Произошло что-то настолько невыносимое, что память блокировала детали, оставляя только физиологическую реакцию — этот спазм, эту истерику. Семён выругался, но Константин уже всё понял. Допрос в классическом смысле здесь кончен. Дальше — только травма. И травма — ненадёжный свидетель. Сейчас важнее закрепить кристально ясное: умысел, метод, документацию. Остальное — работа для психолога и время. А ведь они ещё многого не знают... Он медленно, очень медленно, отодвинул от себя блокнот. Тихим движением оторвал заполненный лист, сложил его вдвое и убрал во внутренний карман кителя, подальше от глаз. Этот жест был ясен: засекречено. Конфиденциально. Только для следствия. Потом мужчина медленно поднялся со стула, отвернулся от Семёна и сделал несколько шагов к окну, глядя на серый двор участка. Этот жест был многозначительным: он давал мальчику время и пространство, чтобы прийти в себя, не чувствуя на себе при этом пристального взгляда. — Всё. Достаточно. – сказал он. – Про то, что было после фотографий, мы поговорим в другой раз. С другим человеком. С женщиной-следователем или психологом. Тебе с мужиком об этом говорить нельзя. Эх... – более тихо, так, что Семён едва мог услышать. – Да вообще вряд ли ты захочешь с кем-то говорить… Воды принести? – спросил он через плечо чуть громче, голосом не отстранённым, но и не сочувствующим. Голосом человека, который констатирует истинну: твои силы на исходе, нужен перекур. «Достаточно» Нет, это точно не остановило бы истерику, но очертило ей потенциальный конец минут, эдак, через десять. Огромный пласт напряжения спал, оставив за собой разгребать последствия ещё вымотанное вчерашним, тело. По крайней мере, сейчас он ненадолго имел возможность побыть сам. Практически. Лейтенант будто испарился в его сознании после этих слов. Ладони медленно сползли с рыжей головы и снова безвольно опустились на колени. «Воды принести?» Наверное, целесообразнее было бы предложить закурить. Особенно глядя на пепельницу на столе. Единственную примечательную деталь в ментовском кабинете, придавая ему человечности. Сёма даже готов был достать сигарету из своих, но Тихонову ещё бабушке его в глаза смотреть, поэтому пришлось довольствоваться малым. — Мгм... – глухо согласился Бабурин продолжая отходить. Тихонов кивнул — коротко, деловито — и вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь так, что не заметил оставленную щель. Сделал это неосознанно, чтобы мальчик не чувствовал себя «запертым». Семён остался в тишине, ритмично колыхаемой собственными всхлипами. В нынешнем состоянии он бы предпочёл остаться тут хоть до вечера. Вдали от чужого, тяжёлого волнения и удушающей опеки. А ведь бабка заметит опухшие красные глаза, полезет узнавать, как не у Бабурина, так у милиции. Они могут и лишнего сболтнуть раньше, чем он будет готов. Впрочем, потеря не велика, если их труды касаемо маньяка пройдут зря и через месяц отдохнувшим в дурке, он заявится к Сëминому порогу, пока старушки не будет дома. Его единственный не законченный проект. Схватит холодными ладонями и утащит назад в чёрную пасть гаража. И внутри томящиеся от нетерпения новые, не конфискованные лезвия, молотки и крюки, примутся за его плоть уже без всяких церемоний. А если всё удастся как планировал Тихонов? Паскудь на нарах, во власти зековского самосуда, цепочка похищений оборвалась, сам Бабурин жив. Только как он дальше с этим жить будет? Кем теперь Семён будет слывать в школе? Не авторитетом или способным дать бой, а жертвой. Спаскудженным, доломанным. И те слухи, что, он уверен, уже разлетелись по классу, а то и за его границы уже не обратить вспять. Такое не забудут, такое будут припоминать вечно, при любом случае. Теперь рычаги давления иметь на него будет кто угодно: от Ромки, до пятиклашки, которому Сёма как-то подножку на лестнице подставил. И с ними всеми кошмар, который он предпочёл бы навсегда похоронить глубоко внутри, будет всплывать перед лицом каждый божий день. От плача начинала болеть голова, тяжело свисающая с плечей вниз, но он только начал утихать. Тем временем, в коридоре опера уже ждал Доронин, а лицо напарника было мрачнее тучи... — Кость. – буркнул дядька, понизив голос. – В больничку звонил. Того... Михайлыча. Вкатили ему дозу транков после операции. Врачи говорят — сутки, а то и двое, в отрубе лежать будет. Допрашивать его раньше пятницы — бесполезно. Внутри у Тихонова что-то щёлкнуло — не то чтобы разочарование, а холодная, противная злость. И не к врачам, а к самой ситуации. К этой украденной у него возможности. Сейчас, пока след горячий, пока в голове у того выродка ещё плавают осколки вчерашней ярости и самоуверенности, можно было вырвать самое важное: признания. А через двое суток он придёт в себя, и его, видимо, купленный адвокат проинструктирует — он замкнётся в молчании или в бреде о невменяемости. — Блядь... – тихо, без эмоций, выдохнул лейтенант. – Он же не с потолка взялся. Да и судя по тому, что криминалисты нашли у него в гараже, этот гад двоих уже порешил. А мы будем ждать, пока он выспится... Доронин пожал плечами — жест бессилия перед бюрократией медицины. — Приказано наблюдать. Он ж сейчас в наркозе, что с него взять. Тихонов молча отвернулся и резким движением толкнул дверь в соседнюю комнату — крошечное помещение с кулером, пахнущее пылью и сигаретами. Доронин шагнул следом. Дверь захлопнулась. И здесь, в этих четырёх стенах, без свидетелей, сдержанность Тихонова лопнула. Он не кричал, но его злость была ледяной и сокрушительной. — Что с него взять?! – голос прозвучал как скрежет железа, низкий и опасный. – Концы, Сергей! Концы! Мы нашли не просто гадёныша. Мы нашли старые вещи, не Сёмины. И Михайлович этот — единственный, кто скажет нам, что всё-таки случилось с Ксюшей и Вовой! А он будет ещё два дня валяться под морфием! Он вцепился пальцами в край стола, где стоял кулер, костяшки побелели. Голос сорвался на шёпот, полный бешенства: — А пока он спит, где-то в лесу, в яме, может гнить кто-то из них двоих. Это я на всю жизнь их родителям в глаза смотреть не смогу. А мы сидим тут с мальчишкой, который еле слова вытягивает, и ждём, пока мразь очухается! Это не работа, это — цирк! Доронин молчал, смотря в пол. Он понимал. Он сам видел тот гараж вчера ночью. — Начальство сказало — ждать. – глухо произнёс он. – Протокол, экспертизы. Иначе в суде всё к чёрту пойдёт. — Начальство сидит в тёплом кабинете и не нюхало тот воздух! – Тихонов оттолкнулся от стола, сделав шаг по крошечной комнате. Всё его тело было сжатой пружиной. – Не видело этих... Коллекционных снимков. А я видел. И этот пацан в соседнем кабинете — видел. Даже не видел — чувствовал! Он там был. Он мог слышать... Или видеть что-то, о чём мы даже не догадываемся. И пока тварь спит, у Сёмы в голове эти картины гниют. И для нас с ним время идёт не по протоколу. Оно идёт по тому, что он не может забыть, и по тому, что этот ублюдок, может, ещё помнит. Он налил воду в бумажный стакан, рука дрогнула. — Ладно. – он выдохнул, и ярость в его глазах сменилась холодной, беспощадной решимостью. – Ждать... Значит, будем ждать. Но не просто так. Тихонов выпрямился, глядя на Доронина. — ...Пока он спит, мы сделаем его жизнь адом. Поднимем всю его биографию: каждую запись в военкомате, каждую соседку, каждую работу. Найдём всех, кто его знал. Копнём так, чтоб, когда он откроет глаза, у нас на столе лежала вся его гнилая жизнь, разобранная по полочкам. И тогда мы его допросим не как маньяка, а как Петра Михайловича. Со всеми его тараканами. Понял? Мужчина взял стакан и толкнул дверь плечом, возвращаясь в коридор. Его лицо снова стало каменной маской профессионала. Но внутри горел новый план. Если система заставляла ждать, он использует это время, чтобы вырыть под ногами преступника такую глубокую яму, чтобы тому никогда из неё не выбраться, и чтобы можно было сразу в ней хоронить. Злость он спрятал глубоко внутрь, превратив в топливо. Войдя обратно, он поставил стакан на стол перед Семёном. Вода колыхнулась, поймав тусклый свет из окна. Тихонов сел на своё место, откинулся на спинку и посмотрел на мальчика тяжёлым, усталым взглядом. — Он сейчас в отключке. На лекарствах. Допрашивать нельзя. – сказал Константин ровно, без прикрас. – Значит, у нас с тобой есть время, но не на слёзы, а на работу. Пока он приходит в себя, мы с тобой будем собирать против него дело. По камушку. Начиная с того, что ты уже сказал. И заканчивая тем, что вспомнится или вскроется потом... Перед лицом мальчика оказался бумажный стаканчик, просвечивающий уровень воды внутри. Но, подняв взгляд, притрагиваться к содержимому Бабурин не спешил. Ловил каждое сказанное Тихоновым слово, будто его посвящали в что-то несоразмерно секретное, пусть и напрямую с ним связанное. Дяденька отпихнул стакан воды на сантиметр ближе к Семёну. — Пей. Мужчина смолк, но Сёма, пока ему на это не указали, совсем не замечал сути похода милиционера из комнаты — стакана. Он уставился на исчезающие круги на глади жидкости и немного завис. Пить совершенно не хотелось, но нужно было уважать оказанный жест. Мальчик залпом осушил всё предложенное, не ощутив практически никакой разницы. Горячее, спазмированное горло не прониклось прохладой воды ни на грамм, а желудок лишь противно заурчал, наконец вспомнив, что не видел в себе ничего со вчерашнего обеда. Бумажное донышко стукнулось о стол будто было чекушкой водки. Семён кивнул в благодарности и продолжил сглатывать схлипы. Тихонов молча наблюдал, как мальчик залпом выпивает воду. Этот жест — «словно рюмкой водки» — резанул его где-то под рёбрами острой болью. Здесь сидела не просто жертва. Здесь сидела мина замедленного действия — из страха, стыда и детского, искажённого ужасом, восприятия мира. И эту мину нужно было обезвредить, пока она не взорвалась молчанием, побегом или чем по-хуже. Нельзя просто так допрашивать или даже мягко беседовать с человеком, особенно с ребёнком, который на грани эмоционального истощения. Протокол — протоколом, но человеческое — первично. И пока он размышлял, как к этому подступиться, дверь приоткрылась, и в кабинет, кивнув Семёну, вошёл Доронин. Он не стал ходить вокруг да около, сразу перейдя к делу. Его голос был негромким, обращённым только к Тихонову. — Костя, следователь городской будет через час. Заявление писать. И по факту стрельбы — тоже. Нужны будут показания. – Сергей перевёл глаза на мальчишку. – И его как потерпевшего окончательно оформить. Бабурин невольно вздрогнул от появления новой фигуры в кабинете. Стало досадно, что теперь ещё кто-то видит его в таком уязвимом состоянии. Он украдкой бросил взгляд на напарника старлея и снова опустил голову. Прижмурил глаза, будто мог таким образом сохранить хоть грамм достоинства, не зияя красными от притока крови белками. Слёзы уже почти не капали, лишь надрывное дыхание выдавало его с головой и за сто метров. Тихонов кивнул, не отрывая взгляда от мальчишки. План, рождённый в ярости, — копать под маньяка — оставался в силе. Но теперь, глядя на сжавшиеся плечи Бабурина, мужчина понимал: есть второй, не менее важный фронт работ. И он здесь, в этом кабинете. — Семён... – начал он, и в его голосе не было ни казённости, ни фальшивой мягкости, только усталая чёткость. – Пока он там под капельницей валяется, нам с тобой нужно сделать несколько важных вещей. Понятно, что ни до чего тебе сейчас, наверное, дела нет. Но это — обязательно. Он сделал небольшую паузу. Сёма поджал губы, услышав о каком-то оформлении. Опять кому-то постороннему рассказывать о самом страшном дне за его короткую жизнь? Опять жевать сопли перед взрослым, как дошкольник, оправдываясь за свою беспечность? — Первое. Тот урод наверняка что-то делал с тобой. Всё это — одни из улик против него. Самые весомые. Чтоб их зафиксировать, нужно пройти освидетельствование. Медики осмотрят, всё опишут. Неприятно, конечно. Я всё прекрасно понимаю. Но это — самый главный твой вклад в то, чтобы он точно сел надолго. Чем чётче мы зафиксируем сейчас, пока всё свежо, — тем лучше. Ты согласен это сделать? И лейтенант при этом не давил. Тихонов обратился к Семёну лично. Светить опухшим лицом вплотную к нему желания не было, но вопреки этому мальчик слушал. «Первое...» Бляха, нужно было тогда остановиться на фотосъёмке манияка. Может этого хватило бы и Бабурина не зачем стало отправлять его ещё куда-то, на экспертизы. Что врачам на его тушке фиксировать-то? Следы от пинков «спасителей» или и так сами собой разумеющиеся следы верёвок вокруг груди? Нет, он не согласен и всё же скоро окажется в холодном проспиртованном мед-кабинете. Пока мальчик, подавленно глядя в пустой стакан, переваривал это, Константин переключился на Доронина. — Сергей, второе — бабушка. Нужно оформить письменное согласие на освидетельствование. Объясни коротко: «для доказательств и помощи Семёну». Без подробностей. Если начнёт истерить — пригласи дежурного, пусть давит авторитетом. Без этой бумаги всё, что врачи снимут, в суде к чёрту полетит. «Если начнёт истерить...» Одно дело, когда он сам подмечал её неуместное, а порой и глупое поведение, но слышать это из уст других... Наверное, подобное чувствуют родители в кабинете директора, выслушивая о проделках своего чада. Будто это лично Сёма не уследил за ней даже тогда, в участке, и не смог предотвратить возможное повторение истории. Тихонов снова посмотрел на Бабурина, давая понять, что диалог с ним не закончен, но обращаясь при этом к Доронину: — Пока Семён будет на освидетельствовании, делаем вот что... – его голос стал низким и плотным. – Главное — Пётр Михайлович. Тотальная проработка. Все его адреса, все работы. Найти того самого лесника, у которого он был. К его пробуждению — чтоб у нас на столе лежал не просто формуляр. Доронин, стоявший у двери, уже мысленно составлял список, но задал уточняющий вопрос: — Начальству доложить? По тем вещам из гаража — связь с Ксенией и Владимиром уже ясна как Божий день, криминалисты подтвердили. Тихонов мрачно кивнул. Эта мысль не давала ему покоя с прошлой ночи. — Доложишь, когда будет что докладывать. Связь установили — отлично. Теперь нам нужно... Эх... Передай в гараж: их задача теперь — локализация. Искать любые намёки, куда он мог выводить тела или где их прятал. Одежду нашли — значит, где-то рядом должно быть и остальное. Пусть копают каждый сантиметр в радиусе. И лесника того допросить как можно скорее нужно. Этот холодный приказ был куда страшнее эмоциональной вспышки. Он означал, что надежды уже нет, и работа ведётся теперь не по поисковому, а по могильному делу. Каждое слово Тихонова было направлено на то, чтобы дать двум погибшим детям последнее, что можно дать, — найти и похоронить. Мужчина перевёл дух и кивнул в сторону Семёна. Пока он погрузился в собственные мысли, милиционеры говорили о своём. Мальчик сам того не желая вычленял из обрывков доносящихся фраз образы, быстро заменившие переживания о старушке. Лес, снег, одинокая фигура чёрной металлической коробки и несколько ментов с лопатами, в поисках останков двух пропавших. Сдавленные вздохи участились. — И третье. Его нельзя отпускать домой. Бабушка не справится, а он там сварится в её переживаниях. Договорись с больницей. Оформляем на двое суток — «наблюдение после стресса». Тихая палата, всё чинно-мирно. И чтобы сегодня же к нему пришла Светлана Ивановна. Скажи, что я просил лично. Она из горздрава, но для наших детей всегда помогает. — Понял. – коротко отчеканил Доронин, схватывая суть. – Сделаю. — Тогда вперёд. У нас нет времени на раскачку. Дверь за Дорониным тихо закрылась. Будто услышав это, чего Бабурину крайне не хотелось бы, Лейтенант после недолгого молчания распорядился о невиданной щедрости — на целых два дня дать ему спокойствие от бабкиной новообразующейся паранои. Слишком хорошо, чтобы быть правдой и наверняка имело под собой какие-то подводные камни. Бог с ним, с осмотром, хотели добиться продолжения показаний? Показать те самые фотографии? Ещё и старушка, если не лично припёрлась бы, так звонила по пять раз на дню. Доронин вышел и повисло знакомое молчание. «Нет времени на раскачку» — осталось витать в воздухе. Рука скользнула по обхватила дрожащее колено через штаны. Впереди ещё бог знает сколько людей, вопросов и процедур, которые нужно было за сегодня пережить. Время брать себя в руки.