Лучше бы я умер...

Тихонов дождался, пока дверь за Дорониным плотно закроется. Он видел, как рука Семёна вцепилась в колено, слышал это учащённое, сдавленное дыхание. Всё в мальчике кричало о желании сжаться в комок и исчезнуть. Протокол «оформления потерпевшего» был жёсткой необходимостью, но сейчас он рисковал сломать ключевого свидетеля. — Выдыхай. – сказал опер тихо, но так, чтобы слова прозвучали как команда, а не как утешение. – Никто никуда тебя прямо сейчас не потащит. Минуту просто... Посиди. Он выдержал паузу, давая волнам паники немного отступить. Сам выдохнул очень тяжело. И опять Сёме не удалось скрыть нервозность от проницательности Лейтенанта. Казалось, он с самого начала видел мальчика насквозь, всю ложь, трусость, и как же это выводило из себя. Бессилие против его силы... Семён насупился, рука на колене сползла по ткани брюк и упала по швам. Закрыв глаза, послушно принялся выполнять команду. Просто посидеть, просто... Вдох, выдох. Он медленно погружался в ритм собственного дыхания и боялся лишний раз спугнуть замедляющееся сердцебиение новыми мыслями. Когда дыхание Бабурина стало чуть ровнее, Константин заговорил снова: его голос был низким и неспешным, выстраивая логическую цепь. — Вот как всё будет, Семён. Сейчас Доронин позвонит твоей бабушке. Ему нужно будет с ней поговорить, как ты понимаешь, о подписании согласия на твоё медицинское освидетельствование. Без этой бумаги мы ничего сделать не можем — как ты наверное догадался. Он объяснит ей всё... Никаких лишних подробностей. Только просьба о подписи. Лейтенант следил за лицом мальчика, а сам его тон был твёрдым. Бабурин впервые за время нахождения в кабинете поднял на глаза на него. Не в бок, не под ноги, а как и следовало — на собеседника. Молча на всё кивал. — Больше от неё ничего не требуется. Как только бумага будет у нас — отправишься в медпункт. С тобой пойдёт рядовой сержант, для сопровождения. А я тут останусь — нужно кое-что подготовить... Оглядываясь на то, что запланировали для Сëмы на следующие два дня, поездка в больничку не должна была стать большой трагедией в глазах бабушки. А ехать туда без Тихонова стало с одной стороны облегчением, что больше не станет его обтяживать соплями, а с другой, как не прискорбно, — страшно. Занавес. Антракт. Прошло минут сорок от силы, как Семён покинул родной дом. Ожидание тянулось вечность, сколько он не пытался на этом зацикливаться. Очень хотелось вообще не пересекаться с бабкой, пока она бы всё подписывала. Чтобы её скандалы наконец прошли где-то далеко, возможно ещё на подъезде сюда... Доронин, следуя приказу, позвонил и отправил за Светланой Архиповной служебную машину — так, по его мнению, было надёжнее. Теперь же, а вернее спустя пять минут после разговора Бабурина и Константина, ему приходилось разгребать последствия этой «надёжности» прямо в коридоре. Шум за дверью начался ещё там — голос, высокий, срывающийся на визг, перекрывал успокаивающие басы Доронина. — Да вы что, люди добрые, с ума посходили?! Моего Сёмочку куда-то везти?! Да я его с пелёнок, я его... Он ж у вас тут, под боком! Чего ж его ещё куда-то таскать-то?! Обманули! Сказали, вернëте! Я эту вашу бумажку не подпишу! Ни за что не подпишу! Беспредел! С первым донёсшимся из коридора высоким возгласом, Семёна нагнала житейская мудрость «не загадывай ничего наперёд». Старушка кричала, требовала его назад с новой силой, пока он с новой сжался от стыда. Дверь в кабинет распахнулась, и в проёме возникла бабушка. Ничего теперь не разделяло их друг от друга. Лицо было окаменевшим от гнева. А за её плечом маячил уставший Доронин, с папкой в руках. — Сёма! Родной мой! – бабушка рванулась было вперёд, и за эту секунду вспыхнуло заново то ужасное, удушающее чувство. Если бабка сейчас подойдёт ближе... Если снова вцепится... Если начнёт ныть, Бабурин не выдержит. А тогда ничто уже не остановит старую, и лишь убедит в своей правоте. Но Тихонов, не вставая из-за стола, поднял руку. Жест был не агрессивный, но непререкаемый, как шлагбаум. Она замерла. Ненадолго, но то, какой напор оказал один взмах его руки, восхищало и пугало одновременно. — Светлана Архиповна... – голос Тихонова прозвучал громко, чётко и устало, перекрывая эмоции. – С ним всё в порядке. Но сейчас ему нужна помощь, а не истерика. А помощь тут одна — ваша подпись. — Какая такая подпись?! Чтоб его опять к чужим людям? Да вы поглядите на него! Он же трясётся весь! Ему домой надо! А не по кабинетам шастать! — Ему нужно, чтоб человек, который это сделал, сел в тюрьму. – холодно и раздражённо отрезал Тихонов. Его слова повисли в тишине. – Для этого нужны показания. Медицинские. Иначе этого человека могут через год-другой отпустить, списав на вменяемость. Вы этого хотите? Про «вменяемость», Тихонов, порядком устал повторять, но что тут ещё можно сделать? Светлана Архиповна открыла рот, но звук не вышел. Её взгляд метнулся от Тихонова к бледному, отстранённому лицу Семёна. — Да я... Я не... – её голос сдулся, превратившись в растерянный шёпот. — Медпункт — десять минут езды. Максимум двадцать. Потом он вернётся к вам. А после — его на два дня определят в больничную палату. – казалось, самое страшное — первичный запал удалось приструнить. Но время подошло для перевода в больницу... — В палату?! – голос Светланы Архиповны вновь взвился до визга, но теперь в нём слышался уже не только гнев, а животный страх потери контроля. – Да вы что! В какую такую палату?! Моего-то внука! Незнакомые люди, уколы эти ваши… Да там и кормить-то поди не будут как следует! Он же у меня домашний, он супчику тёплого должен... Я сама! Я сама за ним ухаживать буду! Новая вспышка гнева такого масштаба откатила Сёму практически в начало истерики под конец допроса. Тело вновь затрусило, пока мозг отчаянно кричал во что бы то ни было держаться. Её глаза, искажённое гневом морщинистое лицо, сжатые кулаки, тон, от которого и у самого невольно в горле першило... Бабку было практически не узнать. От такой хотелось бежать, но другой у него не было. И ведь весь этот фарс из-за дорого внука. Не от ненависти или обиды, а от любви. Не правильной, не той которую бы он когда-либо хотел или нуждался. В какую уж горазда. Стыдно, но пока за Семёна так отчаянно боролись, от старухи ему сейчас было до горечи противно. Тихонов закрыл глаза на долю секунды, собирая терпение. Когда он их открыл, его взгляд был жёстким и прямо бьющим в её истерику. — Светлана Архиповна, хватит! – рявкнул, не крича, но с такой подавляющей силой, что она на мгновение смолкла, широко раскрыв глаза. – Палата — не для уколов. Палата — чтобы он отоспался. Чтоб вы его не трясли каждые пять минут с вопросами. Чтобы он мог прийти в себя без риска, что кто-то чужой к нему в окно постучится! Вы думаете, он один такой был у этого маньяка?! Вы думаете, у того соучастников не может быть, которые сейчас могут решить, что ваш внук — мишень, иль гештальт незакрытый? Он сделал резкий, короткий вдох, сбивая её с толку шквалом логики. Слово за словом, аргумент за аргументом. Бабурин даже не вслушивался. Просто мысленно благодарил его за это. Бабушка была полностью обезоружена и лишь бессильно глядела на него, а он, изредка, в ответ смотрел, подкрепляя слова Тихонова. — ...А в больнице его накормят по диете, которую врач пропишет после осмотра. У него, может, желудок не готов к вашему «супчику» после того, что с ним было! Там за ним присмотрят медсëстры. А у вас дома — кто? Вы одна! Вы его в безопасность хотите, иль в новую беду загнать? Светлана Архиповна стояла, словно её окатили ледяной водой. Рот её беззвучно открывался и закрывался. В её глазах боролись ужас, обида и пробивающееся, неохотное понимание. — Так... Так что ж... Как же так-то... – пробормотала она уже почти шёпотом, вновь глядя на Семёна. Тихонов, видя, что её напор сломлен, слегка снизил тон, но остался неумолим. — Закон требует. Медицина требует. И безопасность вашего внука — тоже. Ваша обязанность сейчас — не мешать. А задача на сегодня — подписать бумагу и дать нам возможность сделать так, чтоб он послезавтра вернулся к вам живой, здоровый и чтобы тот, кто это сделал, никогда больше не вышел на волю. Вы подписываете или нет? Он не спускал с неё взгляда. Доронин, выждав паузу, молча протянул папку и ручку. Архиповна, сжав губы, с выражением глубочайшей обиды и покорности судьбе, дрожащей рукой поставила в указанном месте корявую, с сильным нажимом, подпись. — Только вы... Вы уж там... Не делайте с ним ничего, ради Бога... – выдавила она, уже не глядя ни на кого. Прошло всего ничего и нужные бумаги уже лежали на столе старлея. — Мы своё дело знаем. Всё будет хорошо. – глухо ответил лейтенант, забирая папку. – Доронин, проводи. Сержант уже наверное ждёт у машины. Старушка вышла, ничего не сказав напоследок, и это было лучшим, что она могла сейчас сделать для Сёмы. Он же просто переводил дух. Насколько же он недооценил этого мента… — Спасибо. – вдруг само собой вырвалось из уст мальчика. Вышло негромко, скомкано и, наверное, абсолютно неуместно. Что такому человеку как Тихонов с его благодарств? В этой крошечной паузе между бурей с бабушкой и предстоящей поездкой лейтенант отметил про себя одну деталь. Вежливость? Сбивчивое, сдавленное, но «спасибо» в конце всего этого кошмара... Такого не ожидаешь от оглушённого страхом пацана, особенно в сравнении с его же «спасителями-дружками» — Ромкой да Бяшей, от которых вчера веяло лишь развязной бравадой. В Семёне было что-то другое, какая-то внутренняя, не до конца растоптанная пружинка. Это вызывало не сантименты, а холодное уважение. И понимание, что с таким свидетелем можно работать, если не сломать его на первых же шагах. Ещё он думал об Антоне. О том худом, испуганном мальчишке, который первым нашёл чёрный гараж и побежал звать на помощь. Его тоже нужно будет вызвать, поговорить отдельно. Он мог заметить что-то, что не уловили другие. План мысленно составлялся сам собой: сначала медпункт, потом — разговор с Антоном, а параллельно — проработка маньяка. — Поехали. – сказал Тихонов просто, поднимаясь. Сержант, молодой, коренастый парень с невозмутимым лицом, ждал в коридоре. Их путь на служебной машине через посёлок был коротким и безмолвным. Теперь Семён смотрел в запотевшее стекло, на проплывающие мимо покосившиеся заборы, серые хрущёвки и грязный январский снег. Сельский медпункт размещался в пристройке к старой больничке. Запах встретил их ещё на входе: едкая смесь хлорки, старости и варёной капусты, откуда — непонятно. Линолеум на полу был протёрт до дыр, стены выкрашены краской грязно-голубого цвета, кое-где облупившейся. На стене висел пыльный плакат о профилактике гепатита образца середины восьмидесятых. Где-то капала вода, отбивая монотонный такт. Батарея под окном шипела и булькала, но в кабинете всё равно стоял промозглый холод, пробирающий до костей. Семёну коротко указали снять верхнюю одежду и проводили в один из кабинетов. Там, за столом, заваленным папками, сидела полненькая женщина в белом халате, но без шапочки. Светлые, пышные волосы были собраны в небрежный пучок. Лицо у неё было усталое, но не злое. — Садись. – сказала она, не глядя, заполняя какую-то форму. – Руки покажи. Угу... Сёма машинально протянул руки, поднимая рукава. Тётка взяла его ладони в свои — тёплые, гладкие. Она молча, привычным движением, начала осмотр с локтей, где её взгляд сразу задержался на крупных, размытых синячках багрово-желтоватого оттенка — явно от ударов. Следы были грубые, неаккуратные. Она тихо вздохнула, коротко и грустно, но ничего не сказала. Лишь потом её пальцы скользнули ниже, к запястьям, перевернули ладонь вверх. И тут она увидела другое: на внутренней стороне обеих предплечий, чуть выше вен, как будто не могли как следует попасть, выделялись несколько маленьких, идеально круглых синячков с запекшимися точками в центре. — Уколы... – констатировала она про себя, и её лицо стало ещё грустнее. – М-да... Надо бы ещё кровь у тебя взять, посмотреть... Потом. – затем она подняла на него взгляд и спросила уже громче, по-деловому. – Это было, иль появилось? В её голосе не было ни сочувствия, ни осуждения — только плоская, профессиональная заинтересованность, отточенная за годы работы в этом убогом медпункте. Но её взгляд, острый и уставший, задержался на лице Семёна дольше, чем было нужно. Она скользнула по его опухшим, покрасневшим глазам, по синеве под ними, по неестественной бледности. Взгляд этот был взвешивающим, почти следовательским, и в нём читался целый алгоритм, отработанный на десятках местных подростков. Всё просто: красные глаза + следы + дрожь = либо наркоман, либо жертва. Часто — и то, и другое сразу. Лишь полное отсутствие дерзости, затравленный, детский страх в его позе и то, что его привёз милиционер, заставляли её отбросить эту первую догадку. Бабурин изучал следы гематом синхронно с врачихой. Апатично, почти нехотя, но взгляд было невозможно оторвать. Это было что-то сродни застыть перед трупом сбитого животного, когда все омерзительные детали были вывалены на показ по асфальту. Синяя, почти чёрная краска островками забивала все руки, преимущественно с наружной стороны локтя. Женщина остановилась на выделяющихся пятнах на сгибе локтя, куда затем устремился и сам Сёма. Вот и банальная отгадка к его параличу там, в гараже. Мало того — оставленная пока он был в отрубе. Маньяк, наверное, так же задирал рукава, чтобы попасть в вену, касался его рук... — Появилось. – горько ответил мальчик. Семён встретился глазами с врачихой, решившей высматривать что-то в его лице. Уже который по счёту человек за два дня. Может, на этот раз он пытался увидеть в отражении её радужки, как выглядел со стороны? Женщина не ответила на его взгляд. Она лишь тихо хмыкнула — не в адрес Бабурина, а скорее в адрес всей этой знакомо-омерзительной картины — и наклонилась над картой. — Угу... – протянула она, заполняя графу. Её почерк был быстрым, неразборчивым, врачебным, в общем. – Появилось. То есть, вчера... Записываю. Она поставила галочку, затем отложила ручку и снова взяла его руки, уже без предварительной просьбы. Её движения были уверенными. Фельдшер нажала пальцами вокруг самого крупного синяка на локте, оценивая плотность и болезненность. Семён болезненно сморщился с тихим «ай!», когда мясистые пальцы сжали предплечье в месте гематомы. — Не дёргайся. Мне надо понять, глубокое это или поверхностное. – пояснила она без эмоций, хотя Семён и не дëргался. Женщина холодно объяснила что к чему и перешла к тому аппарату для измерения давления, что стоял у бабки в комнате. Старушка бежала к нему каждый раз как сильно перенервничала или когда болела. Достала тонометр — старенький, с потрёпанной манжетой. — Рукав закатай повыше. Давай, не стесняйся, я уже всё видела. – сказала, пока Бабурин спешно принялся за рукав, когда врачиха уже начала продевать руку сквозь измерительную часть агрегата. Плотно затянула выше локтя и перекинула остаток манжеты через кольцо на липучку. С каждым нажимом кожу всё больше давило вовнутрь. От давления становилось чуть ли не больнее, чем от предыдущего нажатия на синяк. Он нахмурился, но смолчал, весь внимая неясным замерам на манометре. Воздух со свистом наполнил камеру. Тётенька смотрела на стрелку, лицо сосредоточенное. – Давление низковато... Но после такого не мудрено. Ты, это, дыши ровнее. Наконец выцепив нужные параметры, женщина вынесла заключение и прокрутила воздушный клапан, убирая воздух из камеры. — Теперь сядь прямо. Голова не кружится? В глазах не темнеет? – попросила мальчика сесть ровно, что в его ситуации хотелось делать в последнюю очередь. Сёма вздохнул и разогнулся. До того сгруппированные живот и плечи обдало холодом. — Нет. – коротко и ясно. — Сейчас, погоди... – предупредила она, достав из кармана халата старый, поцарапанный фонарик-перо. Её пальцы мягко оттянули ему нижнее веко. В глазах было чисто, никакой желтизны. – Угу... Луч света ударил в глаз и Семён машинально закатил взгляд куда-нибудь, лишь бы подальше от его источника. Процедура быстрая, но малоприятная. Перед собой ещё некоторое время он видел прыгающие тёмные пятна. Врачиха выключила фонарик, убрала его и села обратно, скрестив руки на груди. Её взгляд стал слегка устало-деловым. — Так, слушай сюда. На освидетельствование ты пришёл. Я обязана спросить. Эти... – она кивнула на синяки от побоев. – Тебя кто бил? Тот же, кто колол? Или уже другие? Это важно. Записывать надо причины разные. Фельдшер ждала ответа, не сводя с него своих тёмных глаз. В этой комнате, пахнущей хлоркой и безнадёгой, это был просто следующий пункт в череде унизительных, но необходимых процедур. Пусть скажет спасибо, что не раздела его до трусов. А ведь она вполне могла… От его ответа сейчас зависело, пойдёт следующая запись в графу «телесные повреждения, нанесённые в процессе похищения и удержания» или же появится приписка: «…а также повреждения, полученные в ходе действий третьих лиц». Разница для дела была принципиальной, а для Семёна — ещё одним шагом в признании того, что кошмар не закончился у дверей гаража. Но на последовавший вопрос Сёме поперву не нашлось, что сказать. Он даже не подумал об этом. Запишет, мол, что были синяки, а дальше по показаниям и сами догадаются откуда и что с ними делать. На деле же задача упала тяжкой дилеммой на его плечи. Чего, сейчас стоило свалить всё на того урода? Оклеветать невинного без пяти минут сидельца на пожизненном. Да и лишний раз обезопасить свою школьную жизнь не мешало бы. С другой... Тот мент тоже прочитает заключение и огребать прийдётся уже от него. Старлей сходу бы всё понял, Бабурин ведь ещё и защищал их. Ромку и Бяшу, что за малейшую слабость готовы были кинуть его на произвол судьбы, заменив слабым почти во всём, Антоном. Всё же именно от их несоразмерных Сёминому проступку даже сидеть больно было. А что скажет бабушка когда увидит? — Другие. Обида на вселенскую несправедливость отдавала изжогой. Да, бывшие товарищи сами заслужили это. Фельдшер кивнула, не выражая удивления. Её ручка заскрипела по бумаге, заполняя нужные графы. — Ладно, на этом у меня пока всё... Документы пойдут по назначению. – она отложила ручку, но не закрыла карту. В этот момент дверь в кабинет со скрипом приоткрылась, и в проёме показался мужчина — врач в таком же вылинявшем халате. Пожилой, с седыми, плохо лежащими волосами и глубокими тенями под глазами. Дядька выглядел так, будто его только что разбудили. — Марья Ивановна, ты тут... – начал сиплым голосом и замялся, заметив Семёна. Фельдшер без лишних слов протянула ему открытую карту и направление. — Вот этого мальчика. Нужна кровь на токсикологию и биохимию. Срочно, в рамках освидетельствования. Мужчина моргнул, медленно соображая, пока его взгляд скользил по бумаге, потом по Бабурину. — Чего? Кровь? Сейчас? – переспросил он, и в его голосе слышалось накопленная за смену усталость. — Да, сейчас. – подтвердила тётенька ровным тоном. – Бери в третий кабинет. Врач тяжело вздохнул, кивнул и жестом показал Семёну следовать за ним. Они вышли в коридор и зашли в соседнюю дверь. Там было ещё более тесно и убого: узкая кушетка, застеленная клеёнкой, и маленький столик с инструментами да стулом. — Садись. Руку. – сказал врач уже более собранно, наливая из пузырька спирт на ватку. Его движения, хоть и медленные, были точными, выверенными, кажется, многолетней привычкой. Кровь. Таких анализов Семён боялся не меньше, чем любой ребёнок его возраста. Шприцы, иглы, скарификаторы... Эти образы наганяли панику ещё до основной процедуры. Однако если кровь из пальца отдавала острой точечной болью одномоментно, то с забором из вен дела обстояли туго... Те несколько раз, когда ему доводилось переживать подобное, что-то вечно шло не так: то вен не видно, то слишком тонкие. А может это просто врачи криворукие попадались? Приходилось перекалывать по несколько раз. Садисты, блин... Поэтому, сидя в затхлом, маленьком кабинете, руки сами собой невольно стал одолевать тремор. Сёма внимательно рассматривал содержимое стола, пытаясь угадать какой именно забор анализов его ждёт. И картина не радовала. Препараты, ватки, нечитаемые шприцы. С последними он раньше не сталкивался: стеклянные, со жуткими металлическим наконечниками. Из главного: они казались толще во всём, чём только можно. Дяденька туго перетянул Семёну предплечье жгутом, простукал пальцами вену на внутреннем сгибе локтя. Неприятности на этом не закончились. Тот принялся нащупывать подкожный кровавый ручеёк прямо под толщей синяка, а тело, и так напряжённое до предела перед предстоящим, заостряло внимание на каждом тычке. Найти вену, естественно, оказалось сложнее, чем предполагал врач. Она не проступала как следует, прячась под отёком и синевой свежих гематом. Мужичок прищурился, склонился ниже, и тут его взгляд упал на те самые, идеально круглые следы от игл чуть выше запястья. Он замер на секунду, а затем тихо, без эмоций, пробормотал себе под нос, но так, что Семён отчётливо расслышал: — Что это у тебя... Эх... Кто-то тут до меня поработал, да неумело. Кололи чем попало и куда попало. – уже громче, с оттенком презрения, добавил он. – Видно ж. Все вены исколоты... Ладно, попробуем здесь. Теперь сиди смирно, я хоть по-человечески сделаю. Жгут переустановили выше, врачёва рука протянулась вновь с проспиртованой ваткой, которую Семён бы сейчас с превеликим удовольствием скорее понюхал. Кожа после неё легче ощущала холод, ознаменовывая скорое появление главного элемента. Дяденька сильнее сжал ладонь Семёна, снова прощупал кожу, уже выше. Нашёл более-менее целое место. — Кулак сожми. Сильнее. – скомандовал он, снова проводя подушечками пальцев по коже. Хилый дяденька снова надавил на жгут, попросил сжать кулак ещё раз, и наконец, после нескольких неудачных попыток, кожа натянулась, обнажив слабый синеватый контур вены. — Во, держи теперь, не шевелись. – предупредил он, уже направляя иглу. – Не смотри, если страшно. Через секунду мальчик почувствовал холодное прикосновение иглы, затем — резкий, глубокий... Укол. Игла вошла — толстая, стеклянная, советского образца. Теперь у него была возможность вдоволь насмотреться на эту страшную морду иглы, больше намоминавшую огромную комариную голову из стали. К этому моменту Бабурина уже трусило как осиновый лист, а кончик шприца не просто не попал, но и начал копошиться под кожей. Боль была не острой, а тугой, распирающей, будто протыкали не кожу, а плотную резину. Врач покрутил ею, пытаясь поймать угол, и Семён почувствовал, как она скребётся изнутри по мышце. Больно, до смерти больно. Стучащие друг об друга зубы принялись жадно разгрызать кончик ногтевой пластины другой руки. Не хотелось издавать хоть малейший звук перед мужиком-врачом. Самым страшным было, конечно, дёрнуться. Семён, близкий к подобному как никогда, легко мог представить, как острие впивается глубоко в мышцы, может и застревает там. А такая широкая ещё и вряд ли сломается. Будет полностью торчать из руки. Ну чего же он там так долго... — Стоим, стоим, почти... – пробормотал врач, и наконец в пробирку медленно, густой тёмно-вишнёвой струйкой, потекла кровь. Его боль и страх теперь были не просто словами в протоколе — они были законсервированы в этом стеклянном цилиндре, чтобы их могли изучить, разложить по полочкам, приобщить к делу. — Всё. – врач ловко извлек иглу, прижав ватку. – Держи крепче. Минуту не отпускай. Сëма спешно вынул свободную руку изо рта и прижал. Дядька подписал пробирку разборчивым почерком и убрал её в металлический лоток. Его работа была сделана. Он даже не взглянул на Семёна, просто махнул рукой в сторону двери: свободен. Сержант, тем временем, ждал в коридоре. Молча проводил Семёна обратно в первый кабинет, где Марья Ивановна, уже сняв халат, ставила последнюю печать на карте. — Вот. – она протянула папку сержанту. – Всё. Можете везти. Она тоже так и не взглянула на Семёна второй раз. Повернулась к шкафу, громко щёлкнула замочком. Этот мальчик с исколотыми венами уже стал частью архива, бумажным делом. Она мысленно ставила на нём штамп «сдан в отделение». На сегодня медицинский ужас был закончен, Бабурин юркнул из кабинета молчаливо-никакущим, но на одну проблему стало меньше. Ватку, к слову, всё забывал убрать вплоть до того, как пришлось надевать сверху дублёнку. Молча, чувствуя странную пустоту там, где ещё минуту назад был сжимающий горло ком, Семён вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, показавшись на удивление чистым после больничной вони. Служебная машина стояла там же, где её оставили. Дорога обратно прошла в таком же гробовом молчании. Один из самых неприятных дней в его жизни был официально задокументирован, упакован в папку, законсервирован в пробирке и остался позади в том самом здании. Теперь он, кажется, ехал домой. Вещи наверное нужно собрать, для того, чтоб в палату оформиться. Всё шло своим прозаичным чередом, вплоть до знакомых побитых частоколов и тропки к родной хате. Сержант заглушил двигатель перед знакомым домиком. Не сказал ни слова, только открыл дверь и ждал, пока Семён вылезет, мол, вперёд, сам с этим разбираться будешь. Семён и пошёл. Неохотно, с опаской, но прямо на встречу бабке с очень неопределённым настроением. Дверь грузно открылась, заскрипела. Он осторожно, будто боясь спугнуть относительную тишину дома, зашёл внутрь. Бабушка ждала его в коридоре. Не на кухне, а прямо тут, у вешалки, прислонившись к стене. Её руки были плотно сжаты на животе, а лицо в полумраке прихожей казалось невыразительным, восковым. Она не кинулась к нему, не запричитала, не схватила в охапку. Это было так непривычно и странно, что мальчик замер на пороге, не решаясь сделать шаг. Внутри всё упало. Опустошённость с морщинистого лица бабушки мгновенно передалась и Семёну. Тело реагировало быстрее чем разум, поняло всё намного раньше. Он едва ли мог пошелохнуться, видя, как недавно метушливая, верещавшая на весь участок, борющаяся за право единоличного им владения, она не отражала больше ничего. Будто всю живость в ней отключили, дёрнув тумблер. — Разденься. – тихо сказала Светлана Архиповна. Её голос был ровным, без обычной дрожи или надрыва. – Разденься, а дутики свои на тряпочку, а то снег натащишь... Ватными руками он начал снимать по очереди шапку, дублёнку и ботинки на положенное место. Как же всё было не правильно в её тоне. Каждое новое слово звучало обречённее предыдущего и без всяких слёз. Конечно, осаждение Тихоновым тогда её бы так просто не сломило. Верить в худшее отчаянно не хотелось, но это был самый прозаичный и прямой вариант. Взгляд её был печальный. — Меня... Привезли сюда. – начала она, когда он вешал дублёнку. – После того как ты уехал. Попросили собрать твои вещи. На те двое суток. В больничку... Бабка помолчала, её взгляд скользнул по его лицу, по синеве под глазами, которую не скрыть. — ...Собрала. Бельё чистое, носочки, штаны тёплые. Зубную щётку... – последнее прозвучало, как что-то совсем не нужное. Она говорила монотонно, перечисляя предметы, будто отчитываясь. Потом голос её дрогнул, сломав эту невыносимую ровность. – Сёмочка... Ты хоть кушать-то сейчас будешь? А может, мне тебе чего собрать? Бутербродов, яичек варёных? Яблоко положить? Может, хоть котлетку дать с собой? Ты же совсем ничего не ел... Она смотрела на него, и в её глазах была не просто забота. Была мука. Мука от знания, которое висело между ними невидимой стеной. Теперь она знала. Знала, ведь ей всё рассказали. Её любимый, единственный внук, оказывается, ей соврал. Прямо в глаза. И теперь она не знала, как к нему подступиться — к этому избитому, заколотому, обманувшему её мальчишке. — Не надо. – ответил он на предложение. В голове один за другим вспыхивали образы называемых блюд, но апетит не вызвал ни один, хоть Сёма и никогда не был прихотлив к еде. Особенно смотря на неё... В груди больно укололо. Бабурин снова почувствовал, как его, словно маленького, обвели вокруг пальца. Не сдержали незримое обещание, которое на деле никто бы не дал. Бабке ведь нельзя такое в лоб подавать... Хоть бы повременили. Ещё бы фотки показали... Или..? Эх... Было лишь позднее утро, но мальчику уже сложно было даже говорить. Зайдя за порог дома и в нём самом что-то гулко хрустнуло. Растворилась даже будоражащая мозг тревога. Брешь внутри старушки на секунду дрогнула. Они почти поменялись местами с начала разговора. — Глаза голодные... – её голос вдруг сорвался на шёпот, полный беспомощности. Светлана сделала шаг вперёд, но на этот раз не для объятий. Её рука потянулась, чтобы поправить его рыжую чëлочку, но замерла в воздухе и опустилась. – Сёма... Родной... Как ты вообще? Этот вопрос повис в промозглом воздухе прихожей. Вопрос совсем не о синяках или о его страхе. О доверии. О том, как теперь жить с этой новой правдой, которая вползла в их дом вместе с запахом больничного хлорка и милицейского бобика. Она спрашивала о нём — о том мальчике, который уезжал утром и которого теперь почти не узнавала. «Как ты вообще?» — а что ему было ответить? «Уже никак» или «Так, что исчезнуть хочется»? Это всё было непомерно тяжело для него нынешнего. Язык прилип к нёбу протестуя говорить что-либо в попытке её приободрить или хотя бы успокоить. Семён лишь ещё немного поглядел на бабушку, надеясь, что та поймёт всё и без слов, и прошёл в свою комнату. В то самое время, когда Семён переступал порог своей комнаты, в школе царила иная, гулкая реальность. Большая перемена. В коридоре столпились почти все девочки из шестого «В». А в центре внимания — две фигуры: Пятифанов и Будаев. Рома стоял, расставив ноги в широких штанах, засунув большие пальцы в карманы. Бяша, шепелявя, теребил пальцы, но глаза его горели азартом. Они были звёздами момента. — Ну, представляете, идём мы короче с Бяшей... – Роман хрипло, с налётом важности, вёл рассказ. – Антоха наш вдруг, вперёд рванул, мы за ним. Бежим, значит. Прибегаем — а он из этого гаража как выскочит, белый весь, глаза по пять копеек: «Там Семён!» Ромка сделал драматическую паузу, наслаждаясь вниманием. Девочки в страхе переглянулись. — Мы, значит, внутрь. Светло, воняет мазутой и ещё чем-то... Кислым. И видим — он. Свинья наша, Бабурин. Зарëванный, захрюканный, хы-хых! Связанный... – хулиган похабно улыбнулся, делая выразительный жест руками перед своей грудью. – Прям весь замотан. И не дрыгнет даже. А верёвки-то... – он снова фыркнул. – Верёвки ему прямо по титяндрам жирным прошлись! Точь-в-точь как на рынке, когда колбасу в упаковку перетягивают. Ха-ха-хах! Видать, маньяк тот просёк, какие у него окорочка аппетитные. Из такого, наверное, мой батя нам шашлыки на майские готовил. Он самодовольно оглядел девочек, ожидая смеха или хотя бы одобрительного азарта в глазах. Но вместо этого увидел, как они застыли. У Морозовой, что просто проходила мимо, даже губы дрогнули от омерзения. — Рома, ну что ты такое говоришь... – тихо, но чётко прозвучал голос. – Это же... Это ж Сёма. Ему и так было страшно. Он ведь пострадавший. Так нельзя. — Чего нельзя-то? – Рома нахмурился, его брови, выразительные и тёмные, съехались к переносице. Он сделал шаг вперёд, и девочки инстинктивно отступили. – Правду нельзя? Я ж не вру! — Знаешь, ты бы запросто мог на его месте оказаться. – попыталась вставить ещё одна девочка, но её голос был едва слышен. — Ай, ну короче, я, значит, сразу ножик свой боевой — хвать! И по этим верёвкам, которые его, как рульку, перетягивали. Шик-шик — и готово! Он тольк заныл, сопляк. Бяша, стоя сбоку, закивал, поддакивая: — Ага, он там весь аж трясся, на! — А этот... Маньяк, где был? – спросила одна из девочек, прижимая учебник к груди. Рома презрительно скривил губы. — А его и не было! Чуял, что с нами, с пацанами, не совладать. Мы бы ему... – тут Рома значительно постучал сбитой костяшкой по виску. – Мозги набекрень вправили. Зато Бабурина отбили. Хоть и тряпка он после этого, сопливый, на ногах не стоял. Девочки ахнули хором, в их глазах читался искренний, леденящий ужас. Они представляли тёмный гараж, верёвки и беспомощного, знакомого, не самого приятного одноклассника, которого ещё вчера видели в школе, злющего, гадкого. Одна, кажется Аня, даже прошептала: — Бедный Сёма... Какой кошмар... Это «бедный Сёма» явно задело Рому. Его бровь дёрнулась. — Чё бедный? Жив остался, и ладно. Главное — мы его выдернули. А то бы там и сдох, как те... – он запнулся, не называя намёком витавших в воздухе имён Ксюши и Вовы, и злорадно добавил. – Ну а теперь пусть дома отлёживается. В школе без него хоть воздух чище будет. Но в глазах девочек уже не было восхищения. Был испуг, брезгливость к жестокости Ромы и глубокая, щемящая жалость к Семёну, которого они представляли связанным, беспомощным и брошенным в темноте. История из уст Ромы звучала как подвиг, но пахла — грязью, страхом и предательством, которое все чувствовали, но не могли назвать. Пятифан ловко крутанул в пальцах гребень одной из девок, изображая нож-бабочку, хотя настоящий пришлось сдать милиции. История обрастала деталями, которых не было, а тот факт, что гараж нашёл именно Петров, упоминался вскользь, мельком, как незначительная техническая деталь. В наступившей тишине одна из одноклассниц не выдержала и тихо спросила: — Ромочка... А как он вообще... Сёма-то... Как он к этому... Маньяку попал? Ромка закатил глаза, изобразив высшую степень презрения к человеческой тупости. — А очень просто! – он щёлкнул пальцами перед самым её носом, заставив её вздрогнуть. – Наш Бабурин — лох конченый, в лесу один остался. И тут ему дядька какой-то повстречался. А наш бифштекс, вместо того, чтоб драпать, как все нормальные — повёлся! Поверил, как мелкий дошкольник! Пошёл с ним за ручку, глубже в чащу... – Рома фыркнул, и в этом звуке было столько злорадства, что у девочек похолодели спины. – Вот до чего додинамился. Сам, своими же жирными ногами, к нему в лапы припёрся. Девочки ахали. Весь коридор гудел от обрывков фраз: «Маньяк» «Гараж» «Семён» Страх был настоящим, щекочущим нервы. Действительно: на месте Бабурина мог оказаться любой. Эта мысль витала в воздухе, делая историю Ромы и Бяши ещё более эпичной и жуткой. Вдали от этой толпы, прислонившись к холодной стене, стоял Антон. Он молча поправлял очки — те самые, которые ему недавно, с нескрываемой искренностью вернул Семён. Голос Ромы, хлёсткий и жестокий, долетал обрывками. Каждое такое слово заставляло Петрова внутренне сжиматься, а уши, казалось, вянуть и гореть от стыда, которого он даже толком объяснить не мог. И вдруг, поверх этого гогота, в памяти чётко и ясно всплыл другой голос. Тихий, сдавленный, без единой ноты былой задиристости. Голос Семёна... «Тош... Ты... Ты тоже меня прости, начудил я... Ну, тут. И в школе...» Из того гадкого, наглого мудака, который портил его школьную жизнь, не осталось и следа. Перед Антоном тогда стоял просто забитый, напуганный до полусмерти мальчик, который пытался хоть как-то, хоть краешком, залатать ту пропасть, которую сам же и вырыл. И в этой перемене была такая горькая, несправедливая жестокость, что у Антона тогда, в лесу, сжалось сердце. А сейчас, слушая Рому, это чувство вернулось, удесятерённое. «Свинья...» — пронеслось в его голове. Это он тогда сказал? Антон и сам не понял, как это вообще случилось... Но именно это слово, вырвавшееся от обиды, от подсказки и беспомощности, стало той самой искрой. Это он «помахал» перед носом Семёна «красной тряпкой», это он потом дал моральное право, сигнал. Горечь подступила к горлу комом. Рассказ Ромки, такой бравый и неприятный, был плевком в ту тихую, горькую сцену с извинениями. И Антон был соучастником всего того, что случилось... «Может, он и правда изменится?» – подумалось вдруг. И тут же, почти рефлекторно, родилась мысль: «Надо... Надо будет позвонить его бабушке. Узнать, как он. Когда будет возможность...» Он не знал, зачем. Может, чтобы услышать в трубке его голос и понять, осталось ли в нём что-то от того сломленного, но чистого человека, или уже всё заросло новой, молчаливой обидой. А может, просто чтобы хоть как-то, хоть на расстоянии, загладить тот свой крик, ту самую первую жестокость, которая оказалась страшнее воровства очков. Звонок на урок прозвучал как спасение. Антон оттолкнулся от стены и, не глядя на расходящуюся с Ромой толпу, побрёл к кабинету. В голове стучало одно слово, обращённое теперь к самому себе: Свинья. Не Семён. Он сам. И это осознание было тяжелее любого пинка. Уже на распрямлëнном одеяле кровати располагалась сумка с аккуратно сложеной стопкой вещей. Бабурин сел рядом, на дорожку, и уткнулся лицом в ладони, локти же упёрлись в колени. Просто молча сидел без назойливых мыслей. Не было уже дела ни до кого. Надо — подождут. Бабушка тогда так и не дождалась ответа. Она лишь тихо вздохнула, и этот звук был похож на стон — беззвучный, вышедший вместе с последней надеждой. Не хочет кушать... Светлана проводила внука взглядом, пока он не скрылся в своей комнате, и ещё немного постояла в коридоре, опершись о стенку. Не долго. Хватило времени, чтобы в тишине пустующей прихожей в её голове снова всплыла та сцена — то, что было после, когда сержант уже увёз Семёна, а её, потерянную и опустошённую, впустили-таки в кабинет к лейтенанту. Она сидела на том же самом стуле, где час назад сидел её Сёмочка. Кабинет Тихонова пах пылью, табаком и чем-то едким — может, усталостью, может, бессилием. Сам лейтенант стоял у окна, лицом к серому свету, и оно у него было будто вырезано из камня. Она тогда помнила, как набрала воздуха в грудь. Ещё не сломленная, лишь уставшая от прошлого крика. — Зачем? – вырвалось у неё, и в голосе звенело искреннее, наивное непонимание. – Он же вам, и мне говорил... Он ж сказал! Тот... Тот нелюдь его даже не тронул! Только ударил сзади, чтоб оглушить, да связал... Сёмочка сам сказал! Он цел! Ну испугался, понятно дело... Так зачем же его по врачам-то таскать? Ребёнка зря тревожить? Тихонов медленно повернулся к ней. Его глаза, тёмные и непроницаемые, уставились на неё с такой тяжестью, что она инстинктивно откинулась на стуле. — Не тронул... – повторил он её же слова, отчеканивая каждый слог. – Пётр Михайлович, тот самый, как вы сказали, нелюдь, действительно, по версии вашего внука, «не трогал» его. Оглушил, связал, увёл в гараж. И всё. Так он вам сказал? Она кивнула, ещё не понимая, куда он клонит, но сердце уже начало ныть тупой, тяжёлой болью. — А про то, что случилось до встречи с этим Петром Михайловичем, он вам что сказал? – спросил Константин. – Про то, что было на опушке, прежде чем он «заблудился»? Во рту у неё пересохло. «Рома с Бяшей его провожать пошли... А я домой» — вспомнились ей слитные, быстрые слова Семёна. Она молчала. — У нас другая версия событий. Хотите знать правду? Вашего внука... – продолжил Тихонов, не повышая тона, но от этого каждое слово било как молотом. Эти слова он выдохнул с сожалением. – Жестоко избили. Его же бывшие друзья. Те самые, что «провожали» Антона, по его словам. Их мы тоже поставим на учёт. Будем разбираться. Она сидела, онемев, и мир вокруг начал рушиться с тихим, ужасающим, стеклянным треском. Её Сёмочка... Его били? Опять? Неужели это снова с ним случилось... Те, с кем он ходил? С кем дружил? И он... Он ей соврал? — Никакого «заблудился» там не было. А то, что сделал маньяк... – голос Тихонова стал тише, но от этого ещё страшнее. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. – Это, Светлана Архиповна, называется психологическая травма. Её не видно на рентгене. Но последствия могут остаться на всю жизнь. Его же там чуть не... Эх... Вы поняли. А из этого рождается... Страх. Паника. Кошмары... Мы не можем это просто «не тревожить». Должны, просто обязаны это зафиксировать. Чтоб потом — лечить. Иначе этот урод, даже сидя в тюрьме, будет продолжать мучить вашего внука каждую ночь. И не только он, а сам Семён себя терзать будет. Он замолчал, дав ей вдохнуть давящую, ледяную правду. Она не могла вымолвить ни слова. Перед её глазами стоял не образ чудовища из леса, а совсем другой — её внук, избитый своими же, и потом ещё и связанный, и... — Почему... Почему тогда он... – выдохнула наконец. — Ему, видимо, стыдно. И страшно. И он в этом всём запутался. Освидетельствование нужно, чтобы разделить эти два вида насилия: от руки гопников и от руки насильника. И чтобы попытаться помочь ему справиться и с тем, и с другим. Понятно теперь? Она кивнула, на самом деле уже ничего не понимая, и чувствуя, как пол уходит из-под ног, а стены кабинета смыкаются вокруг. Этот спокойный, методичный разбор её горя на части оказался в тысячу раз страшнее любой истерики. Воспоминание отхлынуло, оставив во рту вкус меди и пыли. Руки её, всё ещё сжатые на животе, немели и дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она силилась вдохнуть полной грудью, но воздух не шёл, будто тот кабинетный холод сковал лёгкие. Бабуля, очнувшись от воспоминаний, оттолкнулась от стены и, пошатываясь, как после тяжёлой болезни, побрела на кухню. Просто потому, что надо было куда-то деть это тело, чудовищную правду внутри. Она села на стул у холодной печки, уставившись в замерзшее окно. За ним был её мир, который ещё вчера казался таким простым и знакомым. От понимания, что помочь её мальчику теперь будет невыносимо тяжело и трудно — куда сложнее, чем просто сварить суп или запретить ходить в тот проклятый лес или в школу... Глухой, нарастающий гул мотора за окном вырвал её из оцепенения. Бабка не сразу сообразила, чей это звук. Потом сердце упало. Скорая. Чтоб забрать её Сёмочку... Минутами позже во двор, разбрызгивая грязный снег, заехала белая «буханка». Дверь хлопнула, послышались приглушённые голоса. Процедура, запущенная тем лейтенантом, набирала ход, не спрашивая её согласия. Оставалось только ждать и слушать, как затихает машина, увозя мальчика в ту самую, теперь уже необходимую, палату. Во дворе послышалась возня, пытающаяся вырвать Бабурина из безпросветного онемения. Быстро же они. Семён всё сидел, идея встать казалась ещё более невыполнимой, чем подниматься в школу в первый день после каникул, особенно в старую. А ведь если врачи зайдут внутрь начнутся разговоры. Громко загудят голоса, их, бабушкины. Чем дольше его не будет — тем больше шума отобьют стены комнаты. Мальчик выдохнул, убрал руки по обе стороны кровати. Все выборы стали вдруг казаться такими лёгкими. Ну пойдёт он к ним на встречу, ну выйдет сам из дому так и не кинув взгляд на бабку. Ну останется сдесь, заставляя их прийти за ним аж сюда, игнорируя все просьбы. Будто бы он в любом случае был лишь пассивным наблюдателем за жизнью, которую, по идее, проживал уже тринадцать лет. Бабурин оттолкнулся от матраса по инерции. Ржавые пружины заскрепели, ознаменовывая выбор. Он этого не хотел, но проступивший здравый смысл на подкорке диктовал, как будет выгоднее. Закинул сумку на плечо и поплёлся в прихожую, к верхней одежде. Бабушка... На периферии зрения её фигура мелькнула застывшей на кухне. Даже не встала. Он глянул в её сторону и мир лишь сильнее потускнел. Старушка сидела, казалось, в глубочайшем безмолвном трауре, будто его уже как несколько месяцев похоронили, а сам Сёма лишь призрак. Не одному ему в этом доме было невыносимо тяжело и смогут ли они жить с этим дальше, не ясно. А если нет, то что? Происходящее казалось удивительно понятным и нереальным одновременно. Как фильм или книга, где переживаемое сострадание к героям было закономерно отстранённым. Бабурин, наверное, должен был что-то сказать, но не получалось. Повернулся назад к гардеробу и снял дублёнку. Затем шапка, ботинки, ничего нового. В дверь застучали, а значит пришло время прощаться. Открывать он, правда, не спешил. Втупился в пол не собираясь с мыслями или с силами, а скорее ожидая пинка свыше решить всё за него. Чёрным по белому в голове холодно отпечаталось: «Твой самый близкий человек страдает. Прямо рядом. Из-за тебя...» Просто как факт. — Пока. – чуть повернув к старушке голову выдавил Семён. Наибольшее, на что он был способен. И, не дожидаясь ответа толкнул ручку двери на себя и на встречу уставшим с утра по раньше физиономиям сотрудников скорой. Дверь захлопнулась за его спиной, отсекая запах дома — старого дерева, варенья и безнадёги. Морозный воздух вдруг снова ударил в лицо. Во дворе, посреди растоптанного снега, стояла та самая машина скорой: её мотор работал неровно, с придыханием. Он тарахтел, подрагивая кузовом, а из выхлопной трубы валил сизый, едкий дым. Вышел мужчина, и дверь буханки со скрипом открылась перед Семёном. Из темноты салона пахло лекарствами, холодным металлом и, опять, табаком. — Забирайся, парень. – сказал негромкий мужской голос. Внутри было ещё двое. Спереди: водитель, крупный мужчина в ушанке, и ещё один, помоложе, в гражданской куртке. Третий — мужчина лет сорока, в синем рабочем халате, с усталым, но незлым лицом, как раз который открыл дверь и тут же нырнул обратно. Он подвинулся, давая место. Семён втиснулся внутрь, поставив сумку между ног. Дверь захлопнулась с тяжёлым звуком. Машина вот-вот тронется... И тут боковым зрением он ухватил движение. Дверь дома снова распахнулась, и на пороге возникла бабушка. Она на ходу натягивала старое пальто поверх платья, а на голове — платок, сбитый набок. Её лицо, ещё секунду назад казавшееся окаменелым от горя, теперь исказил внезапный, животный спазм — будто тело, вопреки воле разума, рванулось вслед за увозимой частью себя. Она выбежала, споткнулась на скользкой ступеньке, ухватилась за косяк и, выпрямившись, замерла, уставившись на него. Потом её рука медленно поднялась и замерла в воздухе. Махнула раз, другой — коротко, сжато, будто благословляя. Прощальный жест. В её глазах, даже с этого расстояния, читалось что-то невозможное — желание побежать за машиной, как в тех самых дурацких, щемящих душу фильмах, где герои бегут за уходящим поездом, зная, что не догонят, но не в силах остановиться. Ещё секунда — и она, казалось, сделает шаг, сорвётся с места... Но бабушка не побежала. Она осталась стоять на пороге их дома: маленькая, сгорбленная фигура в тающем свете зимнего утра, всё так же замершая с поднятой рукой. Расстояние между ними уже было слишком велико для любых слов. Оно было слишком велико, в принципе, для чего бы то ни было. Буханка дрогнула и медленно, преодолевая сугроб, тронулась с места. Мужчина в халате рядом с Семёном посмотрел в окно на удаляющуюся фигурку, потом перевёл взгляд на мальчика. — Бабушка провожает... – начал он мягко, резанув по больному. – Сильно переживает, поди... — Да брось ты, Витя. – раздражённо откликнулся водитель, не отрывая глаз от дороги. Его голос был хриплым от утреннего кашля или от сигарет. – Не трогай ты пацана. Пусть без нервов посидит, доедет спокойно. Устал уже, наверное, от этой круговерти. Мужчина по имени Витя вздохнул, но умолк. Неловкое молчание повисло в салоне, нарушаемое только рокотом мотора и скрипом подвески на ухабах. Виктор снова посмотрел на Семёна, изучающе, просто как медик. Его взгляд скользнул по его плечам, по плотной фигуре в дублёнке. — Диету, кстати, тебе там правильную подберут. – вдруг сказал он уже другим тоном, как будто продолжал внутренний диалог. – В больнице-то. С питанием сейчас строго. Особенно при... – он запнулся, поймав на себе неодобрительный взгляд водителя в зеркало заднего вида. – При обследовании. Лишний вес нагрузку даёт. На сердце, на суставы. Всё учтут. Он говорил это как о чём-то очевидном и неизбежном, вроде погоды за окном. Как о ещё одном пункте в длинном списке того, что теперь предстояло «учесть», «исправить» и «подобрать» в этой новой, временной жизни под названием «больница». Салон трясло и качало на колдобинах. Через довольно долгие минуты молчания буханка с глухим стуком заехала за ворота и остановилась у глухого бокового входа. Вот она — лечебница. Мотор заглох. Тишина, наступившая после рокота, оказалась ещё громче. — Ну, прибыли. – сказал Витя, первым нарушая молчание. Его голос прозвучал негромко, как будто в библиотеке. Дверь открылась, впустив внутрь порыв холодного воздуха и запах больницы — стойкую смесь хлорки, варёной свеклы и чего-то сладковато-медикаментозного. Перед мальчиком был не главный вход, а какой-то служебный, с облупленными ступенями и замшелым козырьком. Виктор вышел следом, кивнул водителю, и буханка, пыхнув выхлопом, медленно покатила в сторону. Они остались вдвоём. — Пойдём. – коротко бросил Витя и направился к двери. Внутри оказался длинный, слабо освещённый коридор с линолеумом, блестящим от частого мытья. Пусто. Только где-то вдали слышался приглушённый звон посуды и голоса. Они прошли мимо закрытых дверей с табличками, мимо тележки с бельём, остановились у небольшого окошка «поста», отделённого от коридора стеклом. За ним сидела старая женщина в медицинской шапочке, что-то заполняя. Она подняла глаза. — Бабурин Семён Евгеньевич. Сопроводительные от участка. – сказал мужичок, протягивая через окошко ту самую папку, которую ему передали от Тихонова. Медсестра взяла её, бегло просмотрела верхний лист — там уже стояла подпись Светланы Архиповны и печать. Её взгляд на секунду остановился на Семёне, скользнул по нему, но без особого интереса. Она что-то отметила в своём журнале, занесла данные в старую книгу учёта. — Палата 312. – сказала тётка монотонно, возвращая папку Вите, но обращаясь к Бабурину. – По коридору налево, потом на второй этаж. Вещи с собой. Она уже отвернулась, возвращаясь к своим бумагам. Их присутствие перестало её интересовать. Витя легонько хлопнул Семёна по плечу — жест не то ободряющий, не то означающий, что теперь Бабурин официально стал частью этого гадюшника. — Всё, парень. Береги себя. И он ушёл тем же быстрым, деловым шагом, каким привёл его сюда, растворившись в боковой двери, ведущей, видимо, в служебные помещения. Мужик ушёл, оставив Бабурина стоять как вкопаного возле стойки регистрации. Преодолеть лабиринт больницы ему предстояло самостоятельно и, оглядываясь на свой возраст, это казалось правильным. Главное сейчас было вспомнить, где лево... Он всегда ориентировался на ведущую руку. Так что, тактильно вспомнив, в какой Семён обычно держал ручку, направился в найденом направлении. Это каждый раз занимало всего пару секунд, но ужасно бесило и в который раз доказывало слова бабки, мол, у левшей пространственный критинизм. Грязными разводами по тишине помещения стучали о ленолеум ботинки. Тёмный коридор же разводил лишь свет сочащийся из рамы дальних дверей. Преодолев растояние мальчик дёрнул на себя крашеную ручку на себя и заглянул: справа огромная серая будка лифта, впереди чуть по-дальше — ещё одни двери с прозрачным стеклом за кромешной чернотой. В желудок железной коробки даже заглядывать было страшно, и, не понятно на что надеясь, Бабурин поплёлся мимо. Интуиция оказалась сильнее плохой ориентации на местности — за углом прямо перед дверью красовался проход на лестницу. Видимо, понимание этих планировок приходило как и мастерство разбирать врачебный потчерк — к старости. Бетонные тонкие ступени привели на предположительный второй этаж. Снова двери. Теперь лифт был слева, а новых возможностей потерятся было аж две: прямо и справа. Выбрав наугад, Сёма зыркнул и принялся рассматривать палаты или кабинеты на наличие опознавательных знаков. Первое попавшееся: «Кабинет невтопатолога», ясно, мимо. Интересное соседство предстояло, если судить, исходя из схожести слов «нервы» и «невро-чёто там». Зайдя в оставшийся коридор наконец-то на табличках засверкали цифры. К слову, свою палату он, оказывается, уже помнил только по последней. Двойка... Двойка... Двойка... Удачей было, что все номера, похоже, начинались с «310». Всё. Почти в самом конце заветные «три один два». Семён легко толкнул дверь и окунулся в голубизну здешних выкрашеных стен. Две койки, на одну из которых он тут же плюхнул сумку, две тумбочки и одинокий стул в углу. Он начал снимать верхнюю одежду следом к вещам. Было прохладно, но терпимо. Сейчас поваляется пару часиков пока о нём вспомнят и, может, отойдёт. На душе всё ещё было по-странному пусто. Холодная подушка приняла со строго регламентированой гостеприимностью. Бабурин скинул друг об друга дутики на весу и полноценно умостился сверху на аккуратно сгрупированые наволочки и покрывало. Уставшие глазки смотрели в противоположную стену и постепенно смыкались...