Мой Король

Солнце в тот день било в окна лазарета с жестоким, безразличным милосердием. Оно резало глазные щёлы пыльными лучами, в которых кружились миллионы пылинок. В одном из углов, на грубой соломенной подстилке, умирала девушка от чахотки. Элисса лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как жизнь стекает из неё, как вода сквозь разжатые пальцы. Солнечный луч, упавший на её одеяло, казался не теплом, а просто ещё одним видом пустоты. Именно тогда тень отделилась от общей массы теней под толстой шторой. Сначала это было просто пятно, темнее прочих, а потом оно вытянулось и отпело форму. Из ничего, из сгустка солнечного контраста, возникла девушка. Невероятно, невозможная в этой вонючей, полной стонов комнате. Она была прекрасна, неземной, холодной красотой. Тёмно-каштановые волосы, казалось, впитали в себя всю тьму комнаты, а зелёные глаза светились изнутри мутным, болотным светом глубокого омута. На ней было простое, тёмное платье, но сидело оно на ней с таким аристократическим изяществом, будто она была королевой, посетившей трущобы из любопытства. Элисса не смогла закричать, она лишь закатила глаза, следя за фигурой, и её сердце, и без того слабое, забилось в животном, доречевом ужасе. Киара сделала шаг в луч солнца. И тут Элисса, в помутнённом сознании, заметила неправильность. Тень, отбрасываемая красивой девушкой на каменный пол, не повторяла её контуров. Она была рваной, пульсирующей. Это была не тень человека, а тень сумятицы. В один миг в её очертаниях угадывалось что-то огромное и птичье как растопыренные крылья с обломанными, кривыми перьями, будто их вырвали в драке. В следующий миг тень сжималась, превращаясь в клубок извивающихся щупалец или в оскаленную пасть без формы. Киара уловила её взгляд на полу и ухмыльнулась. Её губы, красивые и розовые, растянулись в улыбке. — Смотреть на тень демона дурная привычка, милая, — её голос был как приятный шорох шёлка. — Особенно когда впереди у тебя вечность. Она присела на корточки у изголовья, её платье не коснулось грязной соломы, будто оно парило в микромеллиметре над ней. — Я могу сделать так, что эта боль ушла.— Киара мягко провела пальцем по воздуху у горла Элиссы, не касаясь. Девушка почувствовала, как спазм в груди ослаб, словно кто-то открутил тиски на пол-оборота. Это было так сладко, так желанно, что слёзы выступили на её глазах. — Я могу избавить тебя от мучительной смерти. Элисса попыталась что-то сказать, но из её губ вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь. — Тсс, не трать силы, — Киара покачала головой, и в её зелёных глазах плясали насмешливые огоньки. — Люди так смешно всё представляют, рай с арфами, а ад с котлами. Позволь тебя просветить: рай — это скучно. Это вечный, неизменный, ослепляющий свет. Как жить в полдень, который никогда не кончится? Ужасно. А ад куда гораздо интереснее, не все души там страдают. Она наклонилась ближе, и её шёпот стал сладким, медовым, обволакивающим. — Дай мне свою душу, Элисса. Всю свою истерзанную судьбу, всю несправедливость, всю эту боль я возьму её, и она станет моей. А тебя сделаю одной из своих служанок. Киара протянула руку. Её длинные, бледные пальцы зависли прямо над сердцем умирающей. Тень от этой руки на одеяле извивалась, как живая. — Просто перестань цепляться, позволь этому телу отпустить тебя ко мне, и всё кончится. Сладкое забвение, а потом начнется новая, вечная жизнь. Разве не лучше, чем просто сгнить здесь? Её слова текли, как яд и нектар одновременно. Они находили отклик в самой глубине души Элиссы, в том отчаявшемся уголке, который уже готов был на всё, лишь бы боль прекратилась. Девушка чувствовала, как её воля, и без того тонкая нить, тает под этим сладким, гипнотическим голосом. Она хотела крикнуть «нет», крикнуть о помощи, но её тело было предателем, а душа, измученная и одинокая, слушала демонический шёпот и находила в нём странное, ужасающее утешение. Киара улыбалась, видя эту внутреннюю борьбу. Она была гурманом, а эта предсмертная агония, эта борьба между страхом и соблазном забвения, была редким, изысканным аперитивом. И она ждала, терпеливо и уверенно, пока душа сорвётся с крючка собственного существования и упадёт прямо в её холодные, жаждущие ладони. Элисса с трудом шевельнула губами. Её взгляд, затуманенный болью и страхом, застыл на зелёных глазах демонессы. — Я… — хрип вырвался сквозь кровавую пену. — Я попаду в ад? Вопрос был полон детского ужаса, вбитого проповедями с детства. Киара громко рассмеялась. — Милый, глупый человечек, — прошептала она, и её палец мягко провёл по мокрому от пота виску умирающей. Прикосновение было ледяным, но оно принесло мгновенное, обманчивое облегчение, будто жар отступил на секунду. — Ты уже в аду, и испытываешь мучения, разве я не права? Она наклонилась ещё ближе, и её тёмные волосы упали на лицо Элиссы. — Забудь глупые сказки монахов. У нас нет котлов и чертей с вилами. Есть лишь иная реальность, более честная, ты отдашь мне свою душу, а я дам тебе место в моей свите. Ты станешь моей служанкой и будешь мне служить. Элисса слушала. В её сознании, измученном страданиями, эти слова обретали смысл. Ад здесь? Да, это правда. Этот лазарет, эта беспомощность, эта агония — это и был её ад. А что там, после? Вечный свет? Она не чувствовала себя святой. Она чувствовала себя только усталой и разбитой. Демонический шёпот лился прямо в душу, минуя уши: — Просто согласись. Просто отдай мне то, что и так скоро ускользнёт. Отдай душу по своей воле, и вся эта тяжесть улетучится. Слёзы беззвучно потекли по вискам Элиссы, смешиваясь с потом. Она больше не могла говорить, но её глаза, широко открытые, застыли на лице Киары. И в них промелькнуло согласие. Киара уловила это мгновенно. Её улыбка смягчилась, и стала почти нежной. — Хорошая девочка, — выдохнула она, и склонилась. Её холодные, идеально очерченные губы коснулись горячих, потрескавшихся губ Элиссы. В тот же миг тело девушки задергалось в последнем, судорожном спазме. Глаза закатились, обнажив белки, но на её лице не было гримасы муки. Напротив, черты расслабились, напряжение лет боли вдруг растворилось, оставив после себя лишь пустое выражение покоя. Из её полуоткрытого рта не вырвалось ни звука. Вместо этого из неё стало вытягиваться что-то невидимое, но ощутимое. Воздух вокруг них замер, загустел. Солнечные лучи в этом углу комнаты померкли, будто свет поглотила внезапная туча. Киара вдыхала. Её грудь приподнялась, а тело Элиссы под её губами стало пустым, лёгким, как сброшенная шелуха. Серебристо-серый туман, душа Элиссы, устремилась из умирающей плоти в холодные уста демонессы. После чего Киара отстранилась, она смахнула невидимую пылинку с уголка рта изящным движением, и в её зелёных глазах вспыхнуло удовлетворение гурмана, попробовавшего редкое, пикантное блюдо. Тело на соломе обмякло окончательно. Глаза, ещё секунду назад отражавшие агонию, теперь смотрели в потолок стеклянно и пусто. Киара выпрямилась, поправила складки своего тёмного платья. Её собственная тень на полу на секунду приняла чёткую форму тех самых растопыренных, кривых крыльев, словно насытившись и расправившись. Она посмотрела на бездыханное тело, как на опустошённую, ненужную больше скорлупу. — Добро пожаловать в услужение, Элисса, — тихо произнесла она в тишину, которая теперь казалась ещё громче прежних стонов. — А теперь пора найти главное блюдо. И, не оглядываясь, она растворилась в солнечном луче, из которого появилась, оставив после себя лишь холодное пятно на полу да мёртвую девушку, чья душа отныне навсегда принадлежала тени. Киара выпрямилась, медленно проводя кончиком языка по губам, словно пробуя послевкусие. Вкус был предсказуемым. Горьковатая нота отчаяния, солёный привкус слёз, терпкое послевкусие угасшей надежды. Как дешёвое вино после долгого вечера. Удовлетворение от удачной охоты было мимолётным и тут же сменилось знакомой, вечной скукой. Но что-то было не так. Она замерла, глядя на пустую оболочку на соломе. Дело вовсе было не в трупе дело, а в самом воздухе. Тонкое, едва уловимое дрожание, будто от далёкого колокола, который бьёт не по металлу, а по границе миров. Её взгляд сам собой скользнул к узкому, запылённому окну лазарета. За ним, на возвышении, высился дворец Иерусалимских королей. Обычное каменное строение, грубое и функциональное. Но сейчас сейчас от него исходил свет. Не физический, не тот, что отражался от песчаника под палящим солнцем. Это был метафизический отсвет. Для её демонического восприятия дворец мерцал ровным, холодным, невыносимо чистым сиянием. Оно не слепило, а резало, как лезвие из льда. Оно было тихим, но от него исходила такая мощная волна святости, что Киара невольно отступила на шаг назад, в тень. На её временной, тканной из пыли и теней коже зашипели и побелели крошечные точки, будто от брызг святой воды. Первая мысль была мгновенной и полной ненависти: «Здесь где-то есть Ангел». Она ощетинилась, готовясь раствориться, но остановилась и позволила себе выглядеться. Нет. Это было не так. Ангельское присутствие было бы активным, целенаправленным. Оно жгло бы, как открытое пламя, звучало бы, как медный гонг. Это же сияние было пассивным. Оно не излучалось, а исходило, не защищало, а просто было. Как свет от далёкой, невероятно яркой звезды, холодный и недостижимый. И сосредоточен он был не вокруг дворца, а внутри него. Как будто в одной из его каменных клеток томился живой источник святости. Киара медленно, противясь инстинктивному желанию бежать, подошла к самому окну. Холод от излучения усиливался, вызывая внутри неё глухое, болезненное гудение камертон её сущности звучал фальшиво в этой чистоте. Она прижала ладонь к грубой каменной раме, не касаясь солнечного света напрямую. Закрыла глаза, отключив человеческое зрение и позволив себе видеть потоками, тенями и разрывами в реальности. И увидела. Из дворца, из одной конкретной точки, тянулся в небо столб тихого, яростного, абсолютного света. Он был не золотым, как у ангелов, а серебристо-белым, цвета лезвия, закалённого в страдании. Вокруг него клубились и таяли, словно дым на морозе, обычные человеческие грехи, страхи, слабости. Но сам столб стоял незыблемо, а на его вершине, уже почти за пределами земной сферы, свет начинал кристаллизоваться, формируя контуры огромных, сводчатых крыльев и короны из нетелесного пламени. Это была душа в процессе преображения. Душа, которая добровольно закаляла себя в горниле невыносимой боли и непосильной ответственности, чтобы в момент смерти не просто уйти в рай, а мгновенно, силой собственной воли, стать чем-то большим. Стать Ангелом-Хранителем не по милости Божьей, а по праву заслуженного величия духа. Киара открыла глаза. В её зелёных, болотных глубинах отражался далёкий дворец и тот незримый, ослепительный столб. Скука мгновенно исчезла. Уголки её губ дрогнули, растягиваясь в странную, заинтригованную полуулыбку. — Так вот ты какой, — прошептала она в беззвучной тишине своей собственной сущности, глядя на дворец. — Еще не ангел, но уже не совсем человек. Ты умираешь от проказы. Она отпустила каменную раму. На её ладони остался лёгкий белый ожог, похожий на иней, который медпенно таял, впитываясь обратно. Перед ней был уникальный шанс понаблюдать, и даже по взаимодействовать с душой, которая вот-вот станет легендой небес. И ей внезапно, до жути захотелось посмотреть в глаза тому, чей свет резал её на расстоянии. Узнать вкус той воли, что могла выковать ангела из тлена плоти. Не сводя глаз с сияющей точки, Киара растворилась в тенях лазарета, оставив позади смерть и скуку. Её путь лежал теперь к дворцу, прямо к Прокаженному-Королю. Ночь в Иерусалиме была не просто темнотой, а плотным, бархатным одеялом, заглушавшим дневной шум и боль. В королевских покоях царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хрипловатым дыханием спящего короля. Он лежал на спине, под лёгким покрывалом, вопреки ночной прохладе. Его тело, скрытое тканью, казалось неестественно худым и хрупким. Но внимание приковывало лицо, или то, что от него оставалось видно. Оно было скрыто под простой, льняной маской, грубо прорезанной для глаз и рта. Маска, пропитанная травами и смолами, должна была заглушать запах болезни и скрывать её следы от случайного взгляда. В прорезях виднелись сомкнутые ресницы и сухие, бледные губы, слегка приоткрытые в тяжёлом сне. Балдуин IV спал, но сон его не был покоем. В своих видениях он снова командовал войсками у Монжизара, но меч в его руке был тяжёл, как гора, а прокажённые пальцы отказывались держать поводья. И среди этого хаоса снов он ощутил присутствие. Туман на краю поля битвы сгустился, приняв форму. Неясную, расплывчатую, но однозначно женскую. Она просто стояла, наблюдая, и от неё веяло такой древней, безразличной тишиной, что даже во сне Балдуин почувствовал ледяной укол по спине. В углу его спальни, из тени колонны выплыла Киара. Её тёмное платье сливалось с мраком, и лишь бледное лицо и руки светились в лунном свете, падающем из узкого окна-бойницы, как два болотных огонька. Она скользила по каменному полу бесшумно, не оставляя следов. Подойдя к ложу, она замерла, вглядываясь в замаскированную фигуру. От этого тела, от этой измученной плоти, исходило то самое сияние, что резало её не так давно. Здесь, вблизи, оно ощущалось иначе. Не как ослепляющий луч, а как глубокое, ровное тепло редкого металла, раскалённого не в кузне, а в самом сердце воли. От этого тепла её собственная, холодная сущность слегка ныла, но боль была странно приятной, как онемение от крепкого мороза, щекочущее нервы. Киара медленно склонилась над ним. Так близко, что её дыхание могло бы коснуться маски. Она видела, как под тонкой тканью шевелятся его губы, бормоча что-то невнятное. Её демонический взгляд легко проник сквозь физическую оболочку. И она увидела его горящую душу. Пламеня было прозрачным и твёрдым, как алмаз, выточенный в самом сердце бури. Он был так прекрасен в своей уязвимой, человеческой силе, что у Киары на миг перехватило дыхание. В её сознании, привыкшем оценивать души как еду, пронеслась мысль, чистая и неожиданная, лишённая её обычной иронии: «Какая красивая душа…» И следом, уже без тени сомнения: «…такую даже есть не хочется». Это было откровение. Гурман, нашедший произведение искусства, которое слишком совершенно, чтобы его потреблять. Желание не сожрать, а рассмотреть, понять, потрогать, даже если это обожжёт. Узнать, из чего сделана эта странная, нечеловеческая стойкость. Она не заметила, как её собственная, рваная тень на каменной стене за спиной на мгновение успокоилась, приняв почти человеческие очертания, повторяя её позу любопытства. Балдуин во сне вздрогнул, его рука в перчатке судорожно дёрнулась, будто пытаясь схватить меч. Киара не отпрянула. Она лишь ещё внимательнее всмотрелась в прорезь для глаз, пытаясь разглядеть цвет этих глаз за сомкнутыми веками. Ей вдруг дико, до физической боли, захотелось их увидеть. Увидеть того, кто глядел из-под этой маски на мир, который он был обречён потерять. Она медленно выпрямилась. Охотничий азарт, с которым она пришла, угас, сменившись на любопытство. Она смотрела на спящего короля, как на загадку, стоящую того, чтобы ради неё задержаться в этом душном, болезненном, освещённом его странным светом мире. — Посмотрим, Король-Проказа, — прошептала она так тихо, что даже воздух не дрогнул. — Сможет ли ваша душа пройти такой сложный путь и действительно стать ангелом. И, сделав последний, долгий взгляд на замаскированное лицо, она отступила в тень и растворилась, оставив в комнате лишь тяжёлое дыхание спящего да ощущение, будто кто-то только что внимательно, без осуждения и страха, прочитал самую сокровенную страницу его души.