Мой Король

Душа только что скончавшегося от лихорадки старика, которую Киара с невозмутимым видом «утешила» и приняла в последний миг, оставила на её языке привкус старой пыли и угасшего страха. Второсортный, как тёплое, выдохшееся пиво. Она смотрела, как монахи-госпитальеры суетятся вокруг новых страждущих, и чувствовала тошнотворную пресыщенность. Веками она питалась грубыми пороками, потом перешла на изысканный вкус внутренней борьбы праведников. Но и это приелось. Ад стал предсказуемым, а мир людей стал однообразной комедией страданий. Её взгляд, скользнув по запылённому окну, наткнулся на дворец на холме. И там, в самой его сердцевине, она вновь ощутила это. Как тихий, высокий звон хрусталя, который чувствуешь не ушами, а костями. Тот самый свет, что резал её днём. Душа, которая не просто готовилась к раю, а ковкой собственной воли выковывала себе крылья ангела-хранителя. Интерес, острый и холодный, как лезвие бритвы, на мгновение пронзил скуку. — Посмотрю поближе, — подумала она. — Приближусь к прокаженному королю. Она позволила себе задержаться в лазарете, как странная, молчаливая женщина с каштановыми волосами и глазами цвета болотной тины, знающая толк в травах и перевязках. Она не творила чудес, лишь делала свою работу с пугающей, безэмоциональной эффективностью. Раны под её длинными, холодными пальцами будто затягивались чуть быстрее. Её прикосновение приносило оцепенение, заглушающее боль. К ней стали обращаться, сначала с опаской, потом с робкой надеждой. Именно здесь её и увидел Жерар де Ридфор. Личный врач короля вошёл в лазарет, его острый, честолюбивый взгляд выискивал в грязи и стонах что-то полезное для его господина. Его внимание привлекла тишина вокруг одного из лож. Там, над телом рыцаря с гноящейся рваной раной на боку, склонилась Киара. Её лицо было сосредоточенно, а движения осторожными и аккуратными. Жерар наблюдал. Он видел, как рыцарь, стиснувший от боли зубы, под её руками постепенно расслаблялся, дыхание становилось ровнее. Не исцеление конечно, но явное облегчение. В глазах Жерара, отчаявшегося найти хоть что-то, что могло бы замедлить неумолимый ход болезни его короля, вспыхнул интерес. Он заговорил с ней, задавая вопросы о методах, о происхождении. Она отвечала скупо, её голос был тихим и безжизненным, как шорох сухих листьев. — Откуда ты знаешь как это лечить? — Боль везде одинакова. Я слушаю, как тело хочет от неё избавиться, — сказала она, и её зелёные глаза на миг встретились с его взглядом. В них была глубокая, древняя пустота, в которой тонул свет. Жерар содрогнулся внутренне, но списал это на чудачество гения или фанатика. Когда он уходил, тень Киары, отбрасываемая заходящим солнцем, на мгновение удлинилась, коснувшись его собственной тени на каменном полу. И тончайшая нить её воли, проникшая в его утомлённый, полный тщеславия и страха ум. Она усилила его отчаяние и жажду найти решение, его подсознательную, она запустила мысль: а что, если эта холодная, бесстрастная женщина, не боящаяся вида любой плоти, сможет помочь королю? Ночью Жерару де Ридфору снился сон, с явным навязчивым умозаключением. Он видел лицо короля за маской, слышал его хриплый кашель, и мысль звучала в его голове: она не вылечит, но она может дать время. Проснувшись, он был абсолютно уверен, что эта блестящая, циничная идея принадлежит ему и только ему.

***

Неделю спустя Жерар привёл её в покои короля. Воздух здесь был густ от запаха лечебных трав, ладана и неизбежного тлена. Балдуин IV сидел в кресле у окна, закутанный в свои одеяния. Его лицо, как и в кошмарных видениях Киары, скрывала грубая льняная маска. — Ваше Величество, позвольте представить Киару. Она работает в лазарете у стены, её методы необычны. Я видел, как она работает с язвами, она даёт передышку. Возможно, именно это нам и нужно сейчас, — докладывал Жерар, и в его голосе звучала странная убеждённость, источник которой он сам не мог бы объяснить. Балдуин медленно повернул голову. Его взгляд, тяжёлый, как свинец, упал на фигуру женщины в тёмном платье. Она просто стояла, поглощая свет комнаты, казалось, делая пространство вокруг себя чуть холоднее. — Ещё один целитель с «особыми методами»? — его голос был хриплым, но в нём чувствовалась привычная, сухая ирония. — Моё тело — это уже памятник всем «особым методам» Востока и Запада. Тогда Киара заговорила. Её тихий голос, лишённый всякой почтительности и жалости, разрезал напряжённый воздух. — Я не лечу душу и не продаю надежду, Ваше Величество. Я работаю только с плотью. Я могу уговорить её разрушаться медленнее. Сделать так, чтобы язва беспокоила не день, а три. Чтобы боль, которая теперь ваш постоянный спутник, отступала на несколько часов, давая вам сон. Это не полноценное исцеление, только лишь небольшая отсрочка. Если вам это нужно, то я могу вам это дать. Она смотрела прямо в прорези его маски, и в её зелёных, бездонных глазах было любопытство, которое она позволяла себе проявить. Она предлагала сделку без прикрас: немного меньше агонии в обмен на допуск к себе. В обмен на возможность стоять рядом с этим ослепительным, угасающим светом. Балдуин смотрел на неё долго. Он видел ложь и лесть каждый день. Эта леденящая откровенность была чем-то новым. В ней было оскорбительное для короля, но дико привлекательное для умирающего человека отсутствие иллюзий. — «Уговорить плоть», говоришь? — он слабо, беззвучно рассмеялся, и это вылилось в короткий, сухой кашель. Выпрямившись, он кивнул Жерару. — Что ж, похоже, вы нашли самого честного лекаря в Иерусалиме. Она не врет, по крайней мере. Пусть попробует, мне уже нечего терять. Киара едва заметно наклонила голову. Губы под маской Балдуина, казалось, тронула тень улыбки. Когда Жерар удалился, оставив её наедине с королём, Киара сделала шаг вперёд. Её тень на каменном полу на миг взметнулась, приняв форму чего-то с распоротыми крыльями, и так же быстро опала. Она смотрела на человека в кресле, чувствуя, как от него исходит то самое тепло закалённой воли, которое резало её на расстоянии, а вблиги обжигало ледяным огнём. Балдуин наблюдал за ней поверх маски. После ухода Жерара в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском полена в камине и его собственным, чуть сдавленным дыханием. Он позволил себе просто смотреть, изучая её, как изучал карту перед битвой. — Вы красивы, — произнёс он наконец. Это просто была констатация факта, сухая и бесстрастная, как диагноз. Женщины не часто посещали короля. — Слишком красивы для лазарета, и уж точно не должны видеть ужасные язвы. Он слегка повернул голову, давая свету из окна упасть на свою закутанную фигуру. Жест был красноречивым и горьким. — То, что вы видите под покрывалом, — он сделал паузу, подбирая слово, лишённое жалости к себе, но оттого лишь более страшное, это ужасный распад моей плоти. Моё тело давно перестало меня слушать, оно живёт своей собственной, уродливой жизнью. Он вытянул руку из-под покрывала. На ней была тонкая кожаная перчатка, но даже сквозь неё угадывалась неестественная худоба, скрюченность пальцев. Он не снимал перчатку, но сам факт, что он показал ей это, должно было быть испытанием. — Ваши глаза не врут, — продолжил он. — В них нет страха и отвращения пока что. Это либо признак великой силы духа, либо великого невежества. Так скажите мне, дева Киара, глядя на это, — он слегка пошевелил пальцами в перчатке, — и зная, что под маской всё в тысячу раз хуже, вы всё ещё верите, что можете что-то «уговаривать»? Или вы просто пришли за милостыней королевской благосклонности, как и все остальные? В его вопросе сквозила усталая, выжженная дотла циничность. Он выставлял напоказ самое ужасное, что в нём было, ожидая увидеть в её глазах хоть тень того омерзения, которое он давно уже чувствовал к самому себе. Это был его способ отваживать тех, кто приходил с пустыми словами и дрожащими руками. Киара подошла чуть ближе, её движения были плавными, бесшумными. Её тень легла на пол рядом с его креслом, и на миг её очертания показались слишком большими. Она смотрела прямо в прорези его маски, в его глаза. — Я вижу то, что заставляет эту руку, несмотря на боль и уродство, всё ещё держать скипетр. То, что заставляет разлагающееся тело сидеть прямо и править королевством. Вы сильны духом, и с процессом вашей воли, мне было бы интересно поработать. Она медленно, почти церемониально, опустилась на колени перед его креслом, сохраняя дистанцию, но находясь теперь на одном уровне с его скрытым лицом. — Я предлагаю эксперимент, дайте мне один сеанс с самой худшей из ваших язв. Если через час боль не уменьшится, а края раны не покажут признаков временного затягивания, я уйду и больше никогда не потревожу вас. Вы ничего не теряете, кроме, возможно, ещё одного часа разочарования, а оно, полагаю, вам уже не в новинку. Балдуин слушал, не двигаясь. Его циничный щит дал трещину. Она говорила на его языке тактики, причин и следствий. Он медленно откинулся на спинку кресла, и его плечи слегка опустились от смирения перед логикой её предложения. — Худшая язва, — он слабо кашлянул. — Она на левом боку, под ребрами. Жерар называет её «вратами отчаяния». Покажите мне, на что вы способны. И в его глазах, усталых и пронзительных, промелькнуло любопытство, которое когда-то заставляло мальчика изучать латынь, тактику и звёзды. Балдуин следил за ней, его усталый, но острый взгляд сквозь прорези маски был похож на взгляд сокола. Он принял ее вызов. — Итак, дева Киара, — его голос прозвучал тише, переходя к делу. — Вы получили доступ к «вратам отчаяния». Что вам потребуется? Мирра из Аравии? Кровь летучей мыши с кладбища? Порошок из копыта лошади? Моя аптека, и моё терпение видели уже всё, что можно вообразить. В его тоне сквозила горькая ирония. Он ожидал списка диковинных и бесполезных снадобий, как от всех шарлатанов. Киара, всё ещё стоя на коленях на холодном камне, слегка склонила голову. Её мысли работали молниеносно. Ей не нужны были травы или коренья.ю, но её демоническая сущность понимала, чтобы ритуал выглядел правдоподобно в глазах человека, верящего в силу веществ, нужна была видимость рецепта, основанного на реальных целебных свойствах. — Нет, государь, — ответила она своим безжизненным, тихим голосом. — Никакой экзотики, что насилует природу. Только то, что помогает ей вспомнить себя, чистоту до болезни. — Она сделала паузу, будто припоминая рецепт, известный лишь ей одной. — Мне понадобится чистейшая родниковая вода, чайная ложка масла алоэ, щепоть порошка из коры ивы, и несколько капель крепкого, старого вина, выдержанного в дубовой бочке. И, конечно, чистое полотно из небелёного льна. Она подняла взгляд, встречая его невидимый, но ощутимый взор. — А также простая, неглазурованная глиняная чаша, обожжённая один раз, в ней ещё жив дух земли, готовый принять наставление. И чтобы в этой комнате на время не было других светильников, кроме одной свечи из чистого воска. Мне нужно видеть только то, на что я смотрю, а не то, что вокруг. Её просьбы звучали разумно и даже обоснованно с точки зрения медицины того времени. Алоэ для заживления, ива против воспаления, вино как антисептик, вода и чистая ткань, всё это было логично. Магическим был лишь её намеренно таинственный тон и требование к обстановке. Балдуин медленно кивнул. Он отдал приказ, и вскоре принесли всё, светильники потушили, оставив лишь одну толстую восковую свечу на низком столике рядом с креслом. Комната погрузилась в глубокий, трепещущий полумрак. Свет свечи выхватывал из тьмы только кресло короля, его закутанную фигуру, и бледное, сосредоточенное лицо Киары. Она действовала медленно, с показной серьёзностью: смешала в чаше воду, несколько капель масла алоэ, щепоть ивового порошка и буквально три капли вина. Жидкость приобрела мутноватый, зеленовато-янтарный оттенок. Она слегка помешала её пальцем, и её тень на стене при этом дёрнулась, приняв на миг форму чего-то с изогнутыми когтями. — Теперь, — тихо сказала она, окуная уголок полотна в приготовленный состав и отжимая излишки, — покажите мне то место, и приготовьтесь к тишине. Масло алоэ охладит, ива усмирит жар, вино продезинфицирует, а вода и земля чаши дадут основу для покоя. Я лишь направлю их общую волю на заживление. Она протянула свободную руку, ожидая, что он отодвинет покрывало. Начинался истинный демонический ритуал, который она сейчас проведёт, был скрыт за этой тщательно созданной ширмой из простых целебных веществ и тёмной, доверчивой тишины. Комната погрузилась в полумрак, наполненный запахами алоэ, вина и пыли. Киара, окунув полотно в смесь, прикоснулась им к краю язвы, которую Балдуин обнажил с бесстрастным видом опытного воина, показывающего свою самую страшную рану. Это была глубокая, гноящаяся расщелина на боку, края её были багровыми и неровными. Когда её пальцы коснулись воспалённой кожи вокруг раны, она позволила тончайшей нити своей демонической сущности просочиться наружу, чтобы насильно, против законов её природы, заставить живую ткань утихомирить воспаление, сомкнуть края. Для демона это было равносильно тому, чтобы заставить огонь гореть вспять, вбирая в себя тепло и свет. Это было действие, противоречащее самой её сути. И немедленно её настигла расплата. Сначала это была просто тошнота, потом внутри неё, в том месте, где у людей должно быть сердце, возникла слепая, жгучая боль, словно кто-то вливал в её сущность расплавленный свинец. Её демоническая природа восставала, кричала, рвалась наружу, требуя от неё прекратить это святотатственное подобие исцеления. Её собственная тьма пыталась съесть её изнутри за предательство. Но она продолжала. Её лицо стало смертельно бледным. В зелёных глазах, отражавших пламя свечи, плясали не отблески, а настоящие всполохи внутренней агонии. Она чувствовала, как язва под её пальцами послушно, с жутким шепотом сдвигающихся тканей, начинает стягиваться. Гной исчезал, края бледнели, воспаление отступало, оставляя после себя лишь свежий, розовый шрам. Это был обман, подделка, оплаченная её собственным страданием. Под конец ритуала, когда она убрала руку, её тело дрогнуло. Из её ноздрей тонкой, тёмной струйкой потекла кровь. Её руки затряслись так, что она едва не уронила окровавленное полотно. Мир поплыл перед глазами, и она сделала шаг назад, чтобы не рухнуть на пол. Голова кружилась, в ушах стоял оглушительный звон. Балдуин, наблюдавший за ней с тем же безразличием, с каким показывал рану, резко изменился в лице. Его пронзительный взгляд сквозь маску мгновенно сфокусировался на её состоянии. — Дева? — его голос, обычно хриплый, прозвучал резко и настороженно. Он подался вперёд, забыв на миг о собственной боли. — Что с вами? Киара, прижав дрожащую руку ко рту, сделала глубокий, прерывистый вдох. Унижение и слабость жгли её сильнее любой святой воды. Она отступила в тень, подальше от свечи, и, вытащив из складок своего простого платья маленький, невзрачный платок, с нечеловеческим усилием воли заставила руки прекратить дрожь. Она вытерла кровь с губ и носа, стараясь делать это быстро, без суеты, но тёмные пятна на ткани были красноречивы. — Прошу прощения, государь, — её голос звучал приглушённо, но ровно, сквозь внутреннюю бурю. — За мой неподобающий вид, все уже в порядке. Она спрятала окровавленный платок, выпрямилась, хотя каждая клеточка её тела кричала от боли. Но когда она снова посмотрела на него, ее глаза были спокойны. — Через час, государь, боль от этой язвы станет глухой, а потом утихнет. Края будут стянуты, так продлится несколько дней, может, неделю. Потом процесс возобновится, я не могу вас исцелить полностью, только дать вам передышку. Балдуин молчал, изучая её. Он видел подлинные страдания на её лице, кровь, которую она пыталась скрыть. Это была цена за его здоровье. — Зачем? — спросил он тихо. — Ради чего вы это сделали? Чего вы хотите? Золота? Покровительства? Безопасности в стенах города? — Я хочу служить вам, государь, — сказала она просто. — Служить своему королю. Я могу дать вам немного больше времени в строю. Она действительно хотела наблюдать за этим невообразимым светом, что исходил от короля. Быть рядом, и ценой собственных мучений отодвигать момент, когда этот свет покинет мир, став для неё навсегда недосягаемым ангелом. Балдуин откинулся на спинку кресла, его взгляд стал непроницаемым. Он видел перед собой загадку, завернутую в боль и самоотверженность. И впервые за долгое время в его душе, иссушённой болезнью и ответственностью, шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее интерес. — Неделю без боли в этом месте, — он медленно произнёс, как бы пробуя на вкус эту невозможную концепцию. — Что ж, Киара, если ваш прогноз сбудется вы останетесь со мной здесь. А пока что, вам, кажется, нужен отдых больше, чем мне. Уйдите, и приведите себя в порядок, я велю приготовить для вас комнату. Он с силой дёрнул за шнур звонка у своего кресла. Почти мгновенно в дверь постучали и вошла старшая служанка Марта, женщина лет пятидесяти, с лицом, вырезанным из старого дерева, и глазами, видевшими всё. — Марта, — его голос прозвучал властно, без тени той усталости, что была там минуту назад. — Дева Киара, новая целительница. Ей потребуется отдельная комната в цитадели. Маленькая, но с окном, выходящим во внутренний двор, и чтобы рядом была кухня для горячей воды. Марта, не меняя выражения лица, кивнула. Отдельная комната для странной женщины из лазарета, это было необычно, но не беспрецедентно для особых лекарей. Балдуин сделал паузу, его взгляд стал оценивающим. — Что касается омовения, — он продолжил, отдавая приказ с чёткостью полевой диспозиции. — Она будет мыться в моей личной купальне, в утренние часы, когда ею не пользуюсь я. Прикажи наполнять медный таз и греть достаточное количество воды, и чтобы ей принесли чистое полотенце и простой, но добротный халат. Марта подняла бровь, едва заметно. Личная купальня короля, даже в его отсутствие, была привилегией высочайшего уровня. Это говорило не просто о необходимости помыться, а о том, что король поместил эту женщину под свою личную защиту и предоставил ей часть своего личного пространства. Это был знак, который все слуги умели читать без слов. — Будет исполнено, государь, — без тени удивления в голосе ответила Марта и сделала реверанс. — Прикажете прислать кого-нибудь ей в помощь? — Нет, — коротко отрезал Балдуин. — Достаточно, чтобы ей дали покой и всё необходимое. Она… — он запнулся, подбирая слово, — …выглядит утомлённой, и чтобы никто не беспокоил её вопросами. Её дела быть со мной. Последняя фраза прозвучала как печать. Марта снова кивнула, понимая, что эта «дева Киара» теперь находится под прямым покровительством короля, и её статус, где-то между почётным гостем и личной тайной. Когда служанка удалилась, Балдуин снова остался один. Он медленно провёл рукой в перчатке по тому месту на боку, где ещё недавно зияла ужасная язва. Теперь под тканью он чувствовал как его состояние постепенно облегчается.