Мой Король

Пару месяцев спустя

Место, где оказалась Киара, не было ни небом, ни адом. Это была пустота на краю мироздания, сфера тишины и печали, откуда были видны и мерцающие огоньки рая, и клубящиеся бездны преисподней. Она сидела на чём-то вроде холодной, прозрачной скалы, подпирая колени, и смотрела вниз, на угасающую точку Иерусалима. Её крылья, теперь обломанные и безжизненные, лежали за спиной. Он проявился, как проявляется изображение на запотевшем стекле. Сначала было лишь ощущение чистоты, тишины и невероятной, сконцентрированной силы, потом появилась и сама форма. Балдуин стоял перед ней. Его тело было цельным, сильным, облачённым в лёгкие, сияющие доспехи, похожие на застывший лунный свет. Светлые, почти серебристые волосы обрамляли лицо, на котором не осталось ни единого шрама. Его черты были теми же благородными, строгими, —но теперь они излучали спокойное, безличное величие. А его голубые глаза были прежнего цвета, но в них теперь горел не человеческий огонь, а сияние далёкой, совершенной звезды, всевидящее и бесконечно отстранённое. В его руке был меч, будто выкованный из самого сгущенного света и холода. Киара, почувствовав его присутствие, резко подняла голову. Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Её зелёные глаза, потухшие, расширились, в них отразился его ослепительный образ. Она не могла вымолвить ни слова. Ангел Балдуин сделал шаг вперёд. Его движение было плавным, лишённым тяжести. Он остановился перед ней и, не меняя бесстрастного выражения, поднял свой световой меч. Острие его нежно, почти невесомо, коснулось её плеча, того самого, к которому он когда-то прикасался губами через серебряную маску. Прикосновение не жгло. Оно было ледяным и абсолютно чистым, словно смывающим с неё последние следы мира живых и её собственных слёз. Он заговорил. Его голос был тем же и совсем другим многоголосым, как шум ветра в вершинах, и невыразимо одиноким. — Ты была права в моём преображении. Он стал чем-то большим. Существом, чья сила могла, если бы оно того пожелало, стерть с лица земли целые царства одним взмахом крыла или ударом того самого светового меча. И эта сила была настолько чужда и страшна в своём совершенстве, что слезы горя на её щеках смешались со слезами первобытного страха перед тем, во что он превратился. На краю же миров Киара, под ледяным прикосновением меча ангела, смотрела в его звездные глаза и понимала, что он её награда и её вечное проклятие. Он стал тем, кем должен был. И между ними теперь лежала не болезнь и не статус, а сама природа бытия. Он был светом, который она охраняла. И теперь этот свет видел её насквозь, не узнавая в ней ту, что когда-то плакала над ним и целовала серебряную маску. Он видел лишь демона, которую мог рассеять одним движением, и молчание между ними было громче любого прощания. Ледяное прикосновение светового меча всё ещё пылало холодом на её плече. Киара подняла на него взгляд, её зелёные глаза, полные демонической печали, искали в его звёздных глубинах хоть искру того, прежнего Балдуина. — Убьёшь меня? — спросила она. Он задумчиво и медленно, с бесконечным достоинством, опустил меч, и его сияние погасло. — Как забавно и трагично, — произнёс Ангел Балдуин, — что ни на земле, ни на небе мы не можем быть вместе. Судьба, кажется, обладает извращённым чувством юмора. Киара слушала, и в её сердце что-то дрогнуло. — Я могла бы… — она сделала паузу, глядя на его идеальный, недосягаемый профиль, — …соблазнить тебя сейчас, как демон. Сделать так, чтобы твой чистый свет запятнался желанием, тоской воспоминаниями. У меня ещё есть на это силы. Он повернул к ней голову. В его звёздных глазах не было ни гнева, ни искушения. Только глубокое, печальное понимание. — Но не будешь этого делать, — закончил он за неё. — Но не буду, — подтвердила она, и её голос сорвался. — Потому что ты заслужил этот покой. Тогда произошло нечто неожиданное. Ангел Балдуин, существо из чистого света и воли, медленно опустился рядом с ней на холодную прозрачную скалу. Он сел, как когда-то сидел с ней у камина, и устремил свой взгляд в ту же бездну, куда смотрела она. Они сидели молча, два изгоя из своих миров, наблюдая, как внизу, в точке Иерусалима, начиналась новая, уже лишённая их обоих история. Потом он тихо рассмеялся. Звук был похож на лёгкий звон хрустальных колокольчиков, грустный и светлый. — Как непривычно, — сказал он, и его голос на миг стал чуть теплее, чуть ближе к тому, прежнему. — Теперь я могу тебя полноценно трогать. И, сказав это, он поднял руку. Его пальцы, которые когда-то были искривлены болезнью, а потом скрыты перчаткой, теперь были совершенными и сильными. Он осторожно, с той же исследовательской нежностью, что и в ту ночь, коснулся её щеки. Но на этот раз его кожа, холодная, как мрамор, но живая светом, коснулась её демонической, бледной кожи. Прикосновение было чистым, он мог прикоснуться к ней, не опасаясь осквернить свою душу, потому что его душа теперь была не здесь. А она могла принять это прикосновение, не боясь повредить его, потому что ему уже ничто земное не могло повредить. Они сидели так, ангел и демон, на краю мироздания, связанные нитью невозможной любви, которая оказалась сильнее и земли, и неба.