Мой Король

Киара стала его неотлучной тенью. В походе, который был медленной, мучительной процессией, она ехала на лошади рядом с его носилками, скрытая под капюшоном. Она не лечила его в пути, её силы были на исходе после той ночи, да и смысла не было. Она лишь притупляла самую острую боль, когда он терял сознание, ценой собственных приступов головокружения и кровавого носа, которые она скрывала. И вот равнина перед Тивериадой. Лагеря крестоносцев и армии Салах ад-Дина. Напряжение, разрезаемое палящим ветром. Балдуин приказал нести себя. Его вынесли на открытое место, посадили в кресло. Рядом, как статуя, стояла закутанная в чёрное Киара. Она не сводила глаз с Салах ад-Дина, выехавшего навстречу, но её внимание было целиком на Балдуине, она чувствовала, как каждый его вздох даётся ценой нечеловеческих усилий. И произошло то, что должно было произойти. Войны не было, диалог двух правителей, двух противников, уважающих друг друга. Салах ад-Дин, увидев короля в маске, но услышав его железную, не сломленную волю, отступил. Он дал годичное перемирие. Это была победа духа, одержанная умирающим юношей. Киара, стоя рядом, чувствовала, как его внутренний свет в этот миг вспыхнул ослепительно ярко, достигнув своей кульминации. Ангел был почти готов, но триумф был недолгим. Вернувшись в замок Керак, Балдуин узнал о выходке Рено де Шатильона, нарушившего перемирие. И тогда в нём, уже почти отлетевшем от мира, вспыхнул последний, яростный огонь. Он приказал нести себя в залу, где дерзкий барон насмехался над его «трусостью». Киара шла следом, как тень грозы. Она видела, как Балдуин, дрожа от боли и бешенства, поднялся с носилок. Он не мог ходить, но он стоял. И когда Рено приблизился с наглой ухмылкой, Балдуин, собрав остатки сил своего некогда сильного тела, ударил его Из последних сил несколько раз. Слепо, отчаянно, хрипя от усилия, он избивал его, пока Рено не рухнул на пол, а сам король не зашатался. Киара просто стояла, охраняя этот акт справедливого гнева, последнюю вспышку королевской воли. Но когда Балдуин, исчерпав всё, рухнул, она оказалась рядом в мгновение ока, подхватив его, не дав ему удариться головой о камень, после подоспели двое стражников. Его тело отказало окончательно. Теперь он уже не мог вставать, ноги не слушались, руки едва двигались. Боль стала константой, тихим, неумолимым гулом, на фоне которого протекали его последние дни. Он медленно умирал, как свеча, догорающая в подсвечнике. И Киара теперь не покидала его комнату. Она сидела в кресле в углу, её зелёные глаза, лишённые прежнего огня, были прикованы к его кровати. Она просто была. Была его последней точкой опоры в ускользающем мире, немым свидетелем медленного угасания того самого света, который она так отчаянно пыталась отсрочить. Она сдержала своё слово, и сопровождала его до конца. И теперь её конец, как тени, был неразрывно связан с его закатом. Час настал. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, будто его вытесняло само небытие. Балдуин лежал неподвижно, лишь его глаза за маской, уже потускневшие, были открыты и смотрели в потолок с той самой усталой ясностью. — Киара, — его голос был слабым, как шелест сухого листа, но она услышала его даже из своего угла. — Вот и пришёл этот час… Она подошла к кровати, её шаги были бесшумными. Она опустилась на колени у самого изголовья, чтобы быть с ним на одном уровне. И он увидел то, чего не видел никогда, по её бледным, всегда бесстрастным щекам тихо текли слёзы. — Я обещала, — прошептала она, её голос срывался. — На вашем смертном одре рассказать свою страшную тайну, за которую Вы возненавидите меня. Балдуин с трудом повернул к ней голову. — Как же я могу возненавидеть тебя? — выдохнул он. — Ты была единственным светом в этой тьме. И тогда она отступила на шаг. Она закрыла глаза, и по её телу пробежала дрожь. Воздух вокруг неё замер, потемнел. С её спины, из ничего, разорвав ткань платья, выросли два огромных, иссечённых, чёрных как смоль крыла. Они были несовершенны, с обломанными перьями, но в них чувствовалась древняя, нечеловеческая мощь. Её зелёные глаза, когда она открыла их, вспыхнули тем же ядовито-зелёным светом, что видел пьяный пилигрим в переулке. Её облик исказился, стал больше, тенистее, полным тихой, вселенской скорби. Она была демоном, во всей своей пугающей, трагической красоте. Балдуин смотрел. Его разум, уже отчасти оторвавшийся от тела, принял это. Он просто понял, все странности, её силу, её боль, её жертвы, всё обрело чудовищный смысл. — Так вот почему, — прошептал он, и в его голосе прозвучало не ужас, а глубокое, горькое разочарование в самом себе. — Моё облегчение… мои передышки… они куплены тёмной магией, я стал соучастником, и моя душа теперь она запятнана. Я не попаду туда, куда надеялся. Его слова, полные отчаяния не за себя, а за осквернение своей святости, пронзили Киару острее любого святого копья. — Нет! — выкрикнула она, и её голос, усиленный демоническим эхом, заставил дрогнуть свечи. Её крылья сжались в порыве боли. — Нет, мой Король, вы всё не так поняли! Я пришла к вам не затем, чтобы погубить! Я увидела вашу душу издалека. Она сама выбрала этот путь! Каждая душа, рождаясь, выбирает себе испытания. Вы выбрали самые тяжкие — власть, болезнь, ответственность, одиночество, чтобы закалиться. Чтобы не просто попасть в рай, а переродиться в ангела-хранителя! Вы — редчайшее явление! Она снова опустилась на колени, её демонический облик пошёл трещинами от силы её эмоций. — Сначала я думала лишь посмотреть ради интереса, потом захотела поглотить такую чистоту. Это был бы пир, но я познакомилась с вами. И я не смогла, я стала охранять и беречь Вас. Я отодвигала боль не для того, чтобы продлить ваши муки, а чтобы дать вам дожить до этого часа цельным! Чтобы вы не сломались раньше времени! Чтобы ваша душа завершила свой путь достойно! Потому что такой чистоты, такой силы воли, я не встречала веками! Вы не были для меня едой, Балдуин! Она говорила с такой страстной, обнажённой искренностью, что её демоническая сущность, казалось, светилась изнутри этим признанием. Балдуин слушал. Его дыхание стало ещё тише. Он смотрел на это чудовищное, плачущее существо, которое называло его душу чудом. И в его глазах, сквозь маску и боль, промелькнуло нечто похожее на прощение, но не для неё, а для себя. Он поверил, что его путь был чист, несмотря ни на что. Потом его взгляд потускнел, вернувшись к земному. Он медленно, с огромным усилием, покачал головой. — Позови Сибиллу, — прошептал он Эти слова стали для Киары приговором. Он не просил её остаться, потому что она была доказательством того, что его святость была под охраной тьмы? Или потому что ему было слишком больно видеть её страдания? Она не знала. Её крылья бессильно опали. Демонический свет в глазах погас. Она снова была просто бледной, разбитой женщиной в разорванном платье. Она смотрела на него, и слёзы текли по её лицу безостановочно. — Я всё понимаю, — выдохнула она, и её голос был пустым. — Прощайте, мой король. Она поднялась и, не оглядываясь, вышла из комнаты. В коридоре она нашла Сибиллу, сказала только: «Ваш брат зовёт вас», после чего она растворилась в тени, оставив принцессу одну на пороге покоев умирающего короля, в то время как сама отступила в темноту, с разбитым сердцем и исполненным долгом, цена которого оказалась куда страшнее, чем она могла представить.