Однажды в глухой Грузинской деревне

Кухня дома Гуадовых была полна теплого, сытного пара и ароматов, которые, казалось, висели в воздухе густыми, аппетитными слоями. Герадот раскатывал на большом столе тончайшее, почти прозрачное тесто для лобыстана. Рядом, у печи, стоял Тимофей, помешивая в медном тазу соус — густую, бархатистую смесь на основе мацони, чеснока и мелко рубленной зелени, от которой шел умопомрачительный запах. Его движения были плавными, будто он не просто готовил, а совершал неторопливый ритуал. В столовой гремела посуда. Десятилетний Лука Лукич с важным видом раскладывал на столе приборы. Лука-старший, проходя мимо, бросил оценивающий взгляд и тут же замер. — Лука, стой. Что делаешь? — Накрываю, — озадаченно буркнул мальчик. — Вижу. Но нож и вилку положил не с той стороны. Смотри. Он подошел, мягко отвел сына в сторону и переложил приборы правильно. — Нож всегда справа, лезвием к тарелке. Вилка — слева. Так гость, правша, сразу найдет, что ему нужно, не будет искать. Это уважение к нему. Понял? — Понял, — серьезно кивнул Лука Лукич. — Молодец. А теперь добавь еще одну тарелку и приборы. Будет еще один гость. Из кухни донесся спокойный голос Герадота: — Помимо Семена? Кто еще? Лука обернулся к дверному проему, упираясь руками в бока. Его взгляд сначала осторожно, почти невольно, скользнул по фигуре Тимофея у печи. Сын стоял, слегка склонив голову над тазом, и свет от огня золотил его профиль. Длинные, темные ресницы отбрасывали тень на щеки, завитки непослушных волн падали на лоб. Каждый штрих в нем был изящным и правильным: аккуратный нос, четкий подбородок, хрупкая линия шеи, выступавшей из ворота простой рубашки. Иногда Лука диву давался: как так вышло, что этот ребенок, будто собрав в себе всё самое прекрасное и от него, и от Герадота, получился таким… хрупким цветком, выросшим среди камней. Великолепным. Поймав на себе взгляд супруга, Лука перевел глаза на Герадота и приподнял одну бровь, едва заметно кивнув в сторону сына. Мол, понимаешь, о чём я. Очередные смотрины. Герадот всё понял с полувзгляда. Он лишь слегка поджал губы, понимая, что в открытую жениха лучше не обсуждать, а то Тимофей замкнется и спрячется на все смотрины в свою «раковину». — Так кто ж придет-то? — спросил он, возвращаясь к тесту. — Новый учитель. Русский язык и литература. Илья Викторович. Пригласил его, чтоб не чувствовал себя одиноко в первый вечер. Человек он, видно, правильный, — ответил Лука, намеренно делая акцент на социальной стороне приглашения, а не на матримониальной. — Расскажи, что за коллега, — попросил Герадот, как бы невзначай, но в его тоне звучал конкретный интерес. Лука, облокотившись о косяк, начал, тщательно подбирая слова, чтобы не спугнуть Тимофея преждевременными намеками: — Из вчерашних студентов. Но не походит на тех городских, что тоску нагоняют. Живой, глаза горят. На уроки, видно, с душой идет. Детей расположил к себе сразу. И, представь, он нашему укладу даже обрадовался — что мы на нескольких языках говорим, что дети к учителям с почтением. Профессионал, чувствуется. Тимофей оторвался от соуса и поднял глаза на отца. В его зеленом, чуть отрешенном взгляде мелькнул слабый интерес. — Из Тбилиси его прислали? — тихо спросил он. В его интонации было легкое удивление: зачем тбилисцу так удивляться грекам, их языку и воспитанию? Все же знают, что они здесь есть. - Что за чудак? Со своими удивлениями? — Нет, — покачал головой Лука. — Из Самары. — Ого, — Тимофей приподнял брови. — Это же Россия. Далеко же его занесло… Наверное, был самый недалекий и отсталый на курсе, — он тихо хмыкнул, вспомнив рассказы старших братьев о том, как распределяли самых безнадежных в самые глухие углы. — Тимофей! Что за глупости говоришь? — тут же, но без особой строгости, пожурил его Герадот. — Смотри, при нем такое не смей бормотать. — Что при нем не говорить? Что Илья Викторович недалекий? — звонкий, заинтересованный голосок Луки-младшего донесся из столовой. Он подслушал, как всегда. На кухне воцарилось мгновенное, шутливо-возмущенное оживление. — Лука! Не подслушивай, когда взрослые говорят! — Ты ничего не понял, не повторяй! — С гостем надо быть вежливым, а не такие вещи думать! — наперебой зашумели на него отец и Герадот. Тимофей встретился взглядом с младшим братом и чуть улыбнулся его расстроенной физиономии. — Ладно, ладно, Лука, я глупость пошутил. Не слушай меня, — мягко сказал он, возвращаясь к своему соусу. Но в воздухе уже висело легкое, едва уловимое напряжение предвкушения. В дом должен был войти кто-то новый. Чужой. И от этого в привычный уклад вечерних приготовлений вкрадывалась трепетная, неизвестная нота.