Однажды в глухой Грузинской деревне

Стол ломился от угощений, но центром вселенной была пара огромных блюд с дымящимся лобыстаном. Илья Викторович, с видом серьезного исследователя, взял свой первый сверток вилкой и ножом, намереваясь разрезать его. - Илья Викторович, нет-нет! — аж ахнул Герадот, едва не выронив свою вилку. — Резать не надо, макайте в соус и — в рот. - А соус прямо так, из общего блюда? — уточнил Илья, уже покорно откладывая нож. -Конечно! — звонко вставил Лука Лукич, демонстративно обмакивая свой кусок. — Мы же семья! Лука-старший и Семен переглянулись, и в их глазах мелькнула одна и та же улыбка — смесь умиления и забавы от того, как этот русский богатырь сконфуженно осваивает простейшие, казалось бы, вещи. Разговор потек плавно. Семен, отвечая на расспросы Ильи, начал раскладывать село по полочкам: - Вот Попандопулу — их дом на самом верху, у них всегда лучший урожай фундука и домашняя пекарня. Асланиди — те все медработники. Кирьяковы — все колхозники, Афиноген, голова семьи. Мы, Гуадовы и Эминовы — в основном учителя. И все мы, так или иначе, кумовья, сваты или троюродные братья. Здесь каждый ребенок знает, что его «школьный дядя» — это, скажем, я или Лука. И если он получит двойку, к вечеру об этом будет знать не только мать с отцом, но и бабушка, и дед, и, самый строгий и влиятельный дядя в семье, который придет с вопросом: «Это как же ты мне фамилию подмочил?» - И это работает? — спросил Илья, ловко орудуя с лобыстаном вилкой, подражая маленькому Луке. - А как же! — засмеялся Лука-старший. — Стыд — мощнейший двигатель. Хотя, — его взгляд стал ироничным, — некоторых упрямых ослов и это не пробивает. Особенно из семей, где папа может нажать. Семен вздохнул, отпивая домашнего вина: - Да, бывает. С Афиногеном, тем же председателем колхоза, иногда приходится… находить компромисс насчет его отпрыска. Сила общины — она и в поддержке, и в давлении влиятельных и власть имущих. Илья кивнул, его открытое, спокойное лицо было полностью поглощено беседой. Он откинулся на спинку стула, в то время как Тимофей, сидевший напротив, будто врос в свою позу, плечи подняты, спина напряжена, как у скрипача перед сложным пассажем. - Знаете, — сказал Илья задумчиво, — Вы описываете механизмы общинного сознания, где частное — всегда часть общего. Где за тебя радуются и за тебя же стыдятся. Я слушаю и думаю: да это же почти один в один, как в Ширяево в селе под Самарой, где я практику проходил. Только вместо фамилий Попандопулу — Сидоровы да Петровы, а вместо фундука — подсолнух. Декорации другие, а суть… - Люди одинаковые, — тихо, но четко прозвучал голос Тимофея. Все взгляды, включая удивленный взгляд Луки, обратились к нему. Он посмотрел на Илью, неловко вертя в пальцах корочку хлеба. — Просто здесь это сдобрено греческим гонором и кавказским горячим солнцем. А там — русской тоской да березками. Суть-то одна: ты никогда не принадлежишь себе. Илья внимательно посмотрел на него, и в его голубых глазах вспыхнул азарт узнавания — не человека, а мысли. - Верно подметили. И литература это знает. Когда ты часть целого и… Тимофей поднял глаза. Зеленые искры в них загорелись ярче. - И не можешь быть просто собой, ты всегда «сын Луки», «брат Луки Лукича», «племянник Семена». Твое мнение — это эхо мнения рода. - И это не плохо, — спокойно парировал Илья, — Отрыв, индивидуализм — он часто к бегу по кругу приводит, к тоске. Корни — это не только ограничение, это почва. Питательная среда. Вот вы, — он жестом включил всех за столом, — Вы сохранили язык, обычаи, ту же «Илиаду» и «Королька» на полке. Потому что община, как кольца на стволе, с годами только крепчает. Без этого — пыль по ветру. - Лучше быть пылью по ветру, чем камнем в этой горе! — вырвалось у Тимофея, и он сам, кажется, испугался своей горячности. — Камнем, который веками лежит на одном месте и только обрастает мхом. Защита? Да, она есть. Но цена — вся твоя жизнь. Ты платишь за нее собой! За столом повисла тишина, густая и звонкая. Даже Лука Лукич замер, чувствуя, что происходит что-то важное, взрослое и опасное. Лука и Семен переглянулись уже без тени улыбки. Интеллектуальный спор незаметно перерос в что-то личное. Семен мягко, но настойчиво прокашлялся. - Беседа-то захватывающая, но, может, стоит ее… запить? Тимофей, сынок, не сходить ли за чайником? Чай бы теперь хорошо. Тимофей, увлеченный спором, лишь махнул рукой, не отрываясь от Ильи. - Подождите, дядя Семен, мы же… Он говорит о сохранении, но не понимает, что сохранять можно и должно культуру, а не клетку для человека! - Тимофей, прекратить демагогию, — голос Луки прозвучал низко и властно. Он повторил просьбу брата, но уже как прямое указание. — Чаю. Пожалуйста. Словно ошпаренный, Тимофей оборвался. Он посмотрел на отца, на дядю, на спокойное лицо Герадота. Осознание того, что он, тихий, незаметный Тимка, только что вел страстный диспут на равных с образованным гостем при всех, накрыло его волной жгучего смущения. Он покраснел до корней волос. - Да… конечно. Извините. Он торопливо встал, задев коленкой стол, и почти выбежал на кухню. Лука Лукич, после секундного раздумья, шмыгнул за ним следом — поддержать или подсмотреть. Илья смотрел ему вслед, и в его взгляде не было ни насмешки, ни торжества. - Мы не закончили, Тимофей, я хотел бы продолжить этот разговор, — громко сказал он в пространство коридора. Из кухни, уже приглушенно, донеслось: - Да. Согласен. За столом все перевели дух. Герадот принялся разливать остывающее вино. Лука и Семен обменялись долгим, многозначительным взглядом. В воздухе пахло не только чесноком и тестом, но и переменами.