Однажды в глухой Грузинской деревне

— ...просто он у нас обычно тихий, спокойный, — доносился слегка натянутый голос дяди Семена. — Непонятно, какая муха его укусила. Но ты уж не думай ничего... — Да что вы, Семен, все в порядке! — перебил его Илья, и в его голосе звучала искренняя легкость. — Мне, наоборот, понравилось. — Ну, у нас, конечно, больше ценится скромное поведение, — Семен не унимался, оправдываясь за племянника перед гостем. — Но и такое, знаешь, случается. В конце концов, Тимка у нас золотой парень. Трудолюбивый, хозяйственный и спокойный, послушный, как я уже сказал. - Семен, - неловко попытался остановить его Лука. - Не надо. - Вот еще! Кто моего племянника похвалит как ни я! - возмутился Семен продолжая. - И... ну, видно же, красивый. Порядочный, омега. Честный. Невинный. Семейный. В этот момент Тим, стоя у чайника, чуть не вскипел от неловкости. Дядя Семен! Его продавал! Городскому, посвященному, современному человеку, для которого, наверняка, все эти деревенские ритуалы были дикостью! Дядя вел себя как на смотринах! Прямо здесь, за столом, пихал его как вещь, перечисляя достоинства. Причем человеку, который явно не за товаром пришел, а просто в гости! Какое позорище! В голосе Ильи, когда тот заговорил снова, он уловил легкую, но заметную неловкость. Вот же… Тимофей покрутился на месте, едва не столкнувшись с семенящим за ним и чуть не в рот заглядывающим Лукой-младшим. Какая стыдоба! — Это, безусловно, ценные качества, — произнес Илья дипломатично, и его тон мягко, но неумолимо сменил направление. — Кстати, о душе... Я все обдумываю тот литературный кружок. Как вы думаете, директор школы согласится выделить помещение после уроков? Или лучше в сельской библиотеке? Чайник засвистел. Тимофей, шумно выдохнув, отключил газ и вернулся в столовую, держа перед собой дымящийся чайник, как щит. Лицо его все еще пылало от неловкости, которую создал дядя Семен, но он старался смотреть прямо перед собой, на чашки. Лука Лукич семенил за ним с сахарницей, серьезно выполняя роль помощника. — Папа, тебе сколько? Две? А тебе, дядя Семен? А Илье Викторовичу? — его звонкий голосок разрезал тяжелый воздух, и все невольно потянулись к нему, как к спасительной соломинке. Пока Тимофей молча разливал по чашкам темный ароматный чай, краем уха он ловил обрывки разговора. — С директором я поговорю, проблем не вижу. Библиотека — тоже вариант, там тише. Но нужно будет договориться с заведующей, Маргаритой Анастасовной. Она у нас тоже из местных, любит порядок. Разговор утек в практическое русло. Обсуждали, как Илья сможет выехать в Цалку за книгами или канцелярией. — Автобус всего раз в день туда и обратно, — пояснил Семен. — Так что если ехать, то на весь день. Но там есть и магазины, и кафе, и гостевые дома. Можно совместить. Затем речь зашла о жилье. Илья с благодарной улыбкой признался: — Меня, конечно, хорошо приняли. Но там ребятишек много, шумновато. И тесновато. Но я не в претензии, пока пойдет. Герадот, доливая в свою чашку чай, сказал мягко и как бы между прочим, глядя на Луку: — У нас же на втором этаже пустует целых две комнаты с тех пор, как старшие разъехались. Тишина. Если Илья Викторович хотите... мы не против… Лука бросил на супруга быстрый, слегка нахмуренный взгляд, но промолчал, давая гостю возможность ответить. В этот момент Тимофей, наклонясь, наливал чай Илье. Тот, увлеченный разговором, машинально поднял руку и легонько, но совершенно естественно, накрыл своей большой теплой ладонью запястье Тимофея, останавливая струю. — Достаточно, спасибо, — тихо, почти шепотом сказал он, поднимая глаза. В комнате на секунду стало тихо. Все увидели этот жест — простой, бытовой, но неожиданно интимный в данной обстановке. Тимофей замер, чувствуя жар прикосновения сквозь тонкую кожу на запястье. Илья, словно осознав, что сделал что-то лишнее, мягко убрал руку и обратился уже к Луке, его голос снова стал громким и открытым: — Нет, что вы, Герадот, Лука Лукич! Я не хочу вас стеснять. У вас было восемь детей, вы только начали познавать удовольствие спокойной, уединенной жизни. Я как-нибудь устроюсь. Очень вам благодарен за предложение! Семен вздохнул, и в его вздохе была легкая, почти неуловимая грусть. Лука же, напротив, слегка откинулся на спинку стула, и его лицо озарила облегченная, радушная улыбка. — Ну, раз так... Мы, конечно, не настаиваем. Но имейте нас в виду, Илья Викторович. Всегда рады помочь. Тимофей ушел на кухню, сжимая пустой чайник. Его запястье, там, где коснулась ладонь Ильи, по-прежнему горело. А в голове гудело от противоречий: стыд от рекламации дяди, неловкость от прикосновения, и странная, щемящая грусть от того, что Илья так легко отказался от возможности жить под одной с ним крышей.