Однажды в глухой Грузинской деревне

Гости ушли, дверь закрылась, и в доме Гуадовых наступила та особая, густая тишина, что бывает после шумного вечера, но на этот раз она была наэлектризована и тягостна. Семья молча прибрала основную часть беспорядка, пока Лука провожал Семена. Но как только дверь щёлкнула в последний раз, напряжение, копившееся весь вечер, вырвалось наружу. Лука вернулся в столовую, где Тимофей собирал последние тарелки. Его шаги были тяжёлыми и чёткими. — Тимофей, — голос прозвучал низко, без предисловий. — Объясни мне свою вольность. Каждое действие, сынок, ведёт к последствиям. Ты это понимаешь? Тимофей не поднял глаз, продолжая ставить посуду в стопку. Его пальцы слегка дрожали. — Ты с ним говорил, — продолжил Лука, нависая над столом, — Как будто он тебе кто? Брат? Сват? Друг? На равных спорил, забыв, кто в этом доме главный и кто гость. Ты думаешь, он посмел бы тебя тронуть, если бы ты вёл себя подобающе — скромно, почтительно, молча? Нет. Он потрогал тебя, потому что ты сам дал повод. Сам протянул ниточку. Тимофей лишь сильнее поджал губы, белесые от напряжения. В этот момент раздался звонкий, уверенный голосок: — Папа, а Афродита говорила, что у них в России все так делают! Что они там все друг друга трогают. Это у них нормально! Лука Лукич, стоявший в дверях с салфеткой в руках, смотрел на отца широко открытыми, правдивыми глазами, искренне желая защитить брата ссылкой на высший авторитет — старшую сестру, жившую в далёкой и загадочной России. — Лука, тихо, — быстро и резко шикнул на него Герадот, бросая тревожный взгляд на супруга. — Когда отец говорит, не перебивай. Но было поздно. Лука-старший медленно перевёл ледяной, испепеляющий взгляд на младшего сына. Он никогда не поднимал на детей руку; его взгляд, тяжёлый, как камень, и холодный, как горный ветер, был страшнее любой пощёчины. Лука Лукич сразу сник, съёжился и, прошептав «прости», уткнулся в складки одежды Герадота. Лука, не удостоив младшего больше внимания, вернулся к Тимофею, следуя за ним на кухню, куда тот отнёс тарелки. — И Семена не стыдно было перебивать? Дядю, главу семьи? Кем ты выставил нас всех, Тимка. Молодой омега — это лицо семьи. А ты показал чужому, русскому человеку, что в нашей семье есть раздор, и неуважение, что дети могут пререкаться со старшими, что мы — расхлябанные и конфликтные. Он методично, словно раскалывая грецкий орех, разбирал вечер по косточкам: и неподобающий тон, и спор, и этот взгляд, и эту дерзость. Тимофей стоял, уткнувшись взглядом в трещинку на каменном полу, сжимая в руках влажное полотенце. Каждое слово отца било точно в цель, пригвождая его к ощущению собственной ничтожности и вины. Закончив мытьё последней ложки и не в силах больше выносить этот монолог, Тимофей тихо, без интонации, спросил: — Можно, я пойду спать? — Нет, — отрезал Лука. — Садись. Он указал на стул у кухонного стола. Тимофей покорно опустился на него, похожий на приговорённого. Лука сел напротив, положив ладони на стол тяжёлыми плитами. — У каждого неповязанного омеги в этой деревне есть свои козыри. Ты это должен понимать. У кого-то — образование. У кого-то — богатое хозяйство. У кого-то — родня, связи в городе. У тебя козыри другие: скромность, хозяйственность, красота. И что ты сделал сегодня? Ты эти козыри сбросил со стола одним махом. Скромности — ноль. Послушания — ноль. Себя выставил строптивым и заумным без ума не в меру. Он помолчал, давая словам впитаться. — Бог с ним, с этим русским. Никто всерьёз его как жениха не рассматривал, один Семен фантазирует. Но он человек новый, интересный. Он кому-то расскажет о тебе. Кто-то ещё перескажет. И поползут слухи по деревне: «Тот Гуадов, седьмой, что без образования, — он, оказывается, с гостями пререкается, на отца голос повышает, руки ему чужие позволяют трогать». И кто, ты думаешь, после таких слухов придёт на смотрины в наш дом? Лучшие? Нет. Разведённые, которым лишь бы кто. Вдовцы, которым всё равно. Или откровенные подонки, игроки да пьяницы, которые подумают: «А, да этот и сам не без греха, с ним можно по-простому». Разве порядочный, серьёзный альфа захочет связать жизнь с омегой, о котором такие разговоры? --- В это же самое время, в маленькой комнатке на другом конце села, в доме завуча Асланиди, было тихо и темно. Илья Курякин лежал в узкой кровати, которая была ему мала: из-под одеяла торчали его длинные ноги, а пятки упрямо упирались в точеную спинку. Он не спал. Слишком много впечатлений за день. Через маленькое окошко лился поток чистого, почти фиолетового звёздного света. Горное небо, свободное от городской дымки, было усыпано алмазной россыпью, такой яркой и близкой, что казалось, протяни руку — и зацепишь Млечный Путь. Илья лежал, заложив руки за голову, и беззвучно улыбался этому небу. Перед его внутренним взором стояло не оно, а другое сияние — зелёные, вспыхнувшие искрой протеста и ума глаза. Изящный профиль, напряжённые пальцы, ломающие хлебную корку. И это лёгкое, электризующее прикосновение к тонкому, горячему запястью... «Тимофей Гуадов... — мысленно произнёс он, пробуя имя на вкус. — Что же ты за птица такая?» Он перевернулся на бок, и керосиновая лампа, давно потушенная, отбросила призрачный отсвет на его задумчивое лицо.