Однажды в глухой Грузинской деревне

Жизнь школы, этой каменной крепости знаний на склоне величественных кавказских гор, изменилась с приходом Ильи Викторовича Курякина. Он не просто вошел в расписание — он активно ворвался в ее размеренное бытие, словно свежий, мощный ветер с равнин. Уроки русского языка, которые для многих детей, с трудом переключавшихся с певучего греческого и грузинского на чужеродные падежи, долгое время ощущались как нудная, обязательная каторга, вдруг превратились в увлекательное путешествие по лабиринтам смыслов и звуков. Илья не зубрил с ними правила — он разыгрывал сценки, искал общие корни слов, смеялся над забавными ошибками, и ошибки эти перестали быть позором, а стали ступеньками. Он и сам с удовольствием учился у ребят основам турецкого и греческого. Литература же и вовсе стала любимым уроком у многих, даже у тех, кто раньше с тоской смотрел на толстые корешки в библиотеке. Он заставил читать даже самых ленивых и непоседливых, потому что читать у него означало не выстаивать у доски, задыхаясь от смущения, а проживать приключение. Как-то вечером Лука Лукич младший, влетев в дом с порога, еще не скинув школьную сумку, взахлеб, с горящими глазами, начал рассказывать Тимофею, возившемуся с починкой затухшей печки, о том, как Илья Викторович пересказал им на уроке «Вечера на хуторе близ Диканьки». — И там кузнец Вакула, он на черте летал, Тимка, представляешь? На самом черте! И черт маленький, противный, а Вакула его веревкой! — мальчик тараторил, размахивая руками, чуть не задев стоящий на подоконнике горшок с геранью. — А потом Оксана, она такая красавица, она сказала, что выйдет замуж, если он принесет черевички, как у царицы! И Илья Викторович остановился на самом интересном месте, где он полетел! Сказал: «А что было дальше, узнаете сами!» Лука Лукич, топая ногой от нетерпения, уцепился за рукав брата, пытаясь вырвать того из серого быта и перетянуть в мир красочных приключений: — Тимка, давай дочитаем! Дочитаем сейчас! У нас же есть книга! Тимофей в этот момент, занятый уборкой в доме — ему нужно было еще вымыть полы и перебрать картошку в подвале, — оторвался от заслонки печи и вздохнул. Лицо его, секунду назад зараженное улыбкой младшего брата, помрачнело под тяжестью обязанностей. — Литература у тебя в пятницу, вот ближе к ней и дочитаешь. А сегодня займемся уроками на завтра. Математику сделал? Грамматику грузинскую? — сухо ответил он, вытирая руки о тряпку. — Нет, нет, нет! — вскрикнул Лука Лукич, и в его голосе была настоящая, почти физическая боль от отложенного чуда. — Я хочу сначала «Вечера»! Пожалуйста, Тимка! Тимофей посмотрел на его сияющие, умоляющие глаза, на этот непритворный, заразительный восторг, который незнакомый учитель сумел посеять в душе его брата. Что-то дрогнуло в его строгой маске. Он тихо усмехнулся, качая головой, но усмешка эта была теплой. — Так вот, — голос его, обычно такой тихий, обрел вдруг бархатистую, сказительскую глубину, — сел Вакула на черта, взял его за хвост и крикнул: «Лети, нечистая сила!». И помчались они над землей, над сонными хуторами, так что ветер в ушах свистел… Лука Лукич замер, сев на пол рядом, так и не сняв с плеч ранец, поджав под себя ноги, и слушал, разинув рот. И в этот момент, через брата, через сказку, которую тот знал почти наизусть, Илья Викторович незримо вошел и в их дом, и в пространство Тимофея. *** А школа между тем гудела, а за ней и все село. На лавочке у колодца, в очереди в сельский магазин, на виноградниках колхоза — все обсуждали талантливого молодого учителя, который не тосковал, а горел, который умел говорить с детьми так, что они бежали на его уроки. И который, по слухам, еще и собирался кружок литературный открывать. Для всех! Слухи эти, обрастая деталями, дошли до каждой семьи. Многие были заинтригованы. За чашкой чая или стаканом молодого пьянящего вина под ужин селяне рассуждали: кружок — дело, в принципе, неплохое, но важно, чтобы произведения там были интересные, чтобы не только русская классика, но и что-то, более близкое местному народу . Илья же тем временем проявлял себя как человек последовательный и дипломатичный, умный и уважающий местные устои до мелочей. Он не ломился в дверь с громкими инициативами. Он появлял себя как скромный новый член общины, который естественным, ненавязчивым путем входил в жизнь всех семей села. То спросит у Нино Георгиевны рецепт аджики для матери в Самаре, то поможет Спиридону Янисовичу с учебным планом, посоветуется с пожилой Эммой Афтандиловной, как лучше объяснить тему младшеклассникам. Он постепенно становился значимым, безопасным и притягательным человеком, желанным гостем в каждом доме, куда его каждый день теперь приглашали на ужины, как почетного, интересного собеседника. Главы семейств охотно подстраивали смотрины со своими незамужними омегами родственниками не только из местного села, на смотрины даже как бы случайно тащили омег из соседних деревень! Семен из-за этого в сердцах нервничал «Эх, упустили! Наш был парень!» Лука лишь цокал и откахивался. «А ты не цокай! Лучше ребенка нужно было воспитывать!» *** «Смотрите, какой активный, детей развивает, русскую культуру несет, да и к нашей с почтением», — отмечали старейшины семейств. Это планомерно повышало социальный статус Ильи с шаткого положения «приезжего молодого русского», против воли распределенного в глухую деревню , до звания «уважаемого учителя Ильи Викторовича». Человека своего, хоть и не грека, но понятного и полезного. Он консультировался с опытными коллегами, скромно, без тени высокомерия просил совета по местным особенностям, будь то тонкости взаимоотношений между кланами или выбор темы для родительского собрания. Проявлял неподдельное уважение к их многолетнему опыту. На педсоветах он был конструктивен, но не вел себя как выскочка, высказывался по делу, поддерживал разумные инициативы других. В учительской про него за чаем теперь говорили с одобрительным кивком: «Солидный, умный, в дела вникает, наших уважает. Не чета тем, что раньше приезжали». И когда Лука-старший, с его врожденной осторожностью спрашивал коллег об Илье, он слышал сплошные единодушные похвалы. Это обезоруживало. Сложно считать человека угрозой, если его превозносит весь уважаемый коллектив, чье мнение Лука, как педагог, не мог игнорировать. **** Как бы между делом, помогая Луке Лукичу-младшему сделать стенгазету, Илья однажды осторожно протянул: — Ты такой помощник у брата, наверное, много знаешь. Скажи, а Тимофей какие книги любит? Вот я для кружка интересное выбираю, хочу, чтобы было близко и понятно вам, местным. Может, что-то из домашней библиотеки посоветуешь? Под эгидой сборника для своего будущего кружка Илья, осторожно предупредив, что их разговор - это секрет, стал проявлять осторожный интерес относительно Тимофея. И Лука Лукич, польщенный доверием взрослого, важного учителя, выдавал Тимофея с потрохами: про томик Бунина, зачитанный до дыр, про нежную любовь Тимофея к Куприну, про Иллиаду и Одиссею, про Понтийские сказки и предания, истории о Хадже Нассеридине и сказ о Витязе в тигровой шкуре, Похищение луны, Тысяча и одна ночь, излюбленный всеми в селе "Королек". А позже, через того же Луку Лукича-младшего, верного, неподкупного гонца, Илья передал Тимофею аккуратно сложенную записку. В ней было осторожное, деликатное ничем не компрометирующее ни Илью, ни Тимофея приглашение в литературный кружок, который вот-вот откроется после всех согласований. В записке, после сухих деталей о месте, где будет проходить кружок, стояли строки, от которых у Тимофея перехватило дыхание: «Я хорошо помню наш спор об общине и личности. Как раз о таких вещах, о свободе, корнях и многом другом интересном мы будем говорить в кружке. У меня есть на примете несколько книг, с которых я бы хотел начать старт. Среди них эпическая "Одиссея", такой захваленный многими семьями в вашей деревне "Королек", "Тысяча и одна ночь" и еще я думаю о Хадже Нассеридине. Есть еще у меня на примете и «Сельские жители» Шукшина, вы, наверное, не читали, но тоже отличная работа. Не знаю с чего начать. Что посоветуете? Буду искренне рад вас видеть». Лука-младший, обожавший Тимофея, с удовольствием стал секретным мостом между ними. И на следующий день после передачи, лопаясь от важности, с утра, перед первым уроком прошел к Илье в кабинет и шепнул едва слышно: - Тимка сказал, что тоже любит чудиков, но начинайте лучше с Джамили! Илья понимающе улыбнулся. Что ж, приятно было узнать, что симпатичный ему омега знаком с Сельскими Жителями, относительно молодым произведением Шукшина. Еще более приятным было зашифрованное послание. «Джамиля» была историей о запретной любви и бунте женщины против патриархальных устоев. Этим выбором Тимофей как бы молча сказал : «Я понимаю - так вы хотите со мной говорить. И даете мне выбор для темы разговора. Я хочу говорить об этом». Такой тонкий, тончайший, почти прозрачный как тесто для лобыстана, ответ на его филигранный флирт. Действуя по всем правилам, Илья официально объявил о кружке на педсовете, заручившись горячей поддержкой директора. Тот, видя в этом проекте пользу для школы и села, отправил Илью в райцентр, в Цалку, для оформления официального разрешения на продление работы сельской библиотеки под кураторством Ильи после закрытия школы. И вот, в один из таких дней, готовясь к поездке, Илья случайно подслушал Семена у входа в учительскую, что тот приглашает Маргариту и Луку с семьями на ужин. Илья в тот вечер уже был приглашен в гости к местному священнику и знал, что это будут очередные смотрины, ведь у того дома был сын, молодой неповязанный омега, и Илья не горел желанием неловко уходить от сводничества, а вот на интеллектуальный учительский вечер попасть хотелось, и конечно, что греха таить, Илье не терпелось законно пересечься с прекрасным Тимофеем. Он о нем часто думал. Что греха таить, мысли были разные. И те, низменные, что заставляли в кровати ворочаться, и те ,что тянули к чему-то возвышенному. Все же Тимофей был сказочно красив, и красота его была экзотическая и знакомая Илье лишь косвенно через искусство. Хрупкая, юная, кудрявая, тонкая, античная, нежная, южная красота скульптурного царька, ангела или даже божка. В нем узнавались и черты Давида Микеланджело и Давида Донателло, Падшего ангела Кабанеля и даже Аллегории Искусства Буше. И характер его бунтарский, глубокий ум, придавленный сводом традиций и правил, все это вызывало у Ильи неподдельный интерес. Что ж, ужин у Семена... Напроситься труда не составило. Достаточно было использовать профессиональный предлог. Илья, встретив Семена в коридоре, сказал: «Семен Эминович, хотел посоветоваться насчет окончательного списка литературы для кружка, да и узнать, что из русского может быть популярно у местной молодежи. Не заглянуть ли к вам вечерком, если, конечно, вы не заняты?» Семен сам, с хитрой искоркой в глазах, предложил: «Да приходи сегодня, как раз Маргорита и Лука с семьями будут. Обсудим и за едой, мой Сафьян хашламу сделает, ты должен попробовать! И весь вечер под неторопливую, душистую трапезу из традиционных понтийских блюд, таких новых и интересных для Ильи — томленая баранина в хашламе, пикантная сарма в виноградных листьях, рассыпчатый плов с корицей, — проходил в легкой, приятной компании, где живо обсуждались варианты интересной грекам литературы. Илья, весь внимание, делал пометки в своей потрепанной записной книжке. С некоторыми упомянутыми греческими и турецкими авторами ему предстояло познакомиться впервые, а что-то нужно было даже поискать, ведь литература определенных авторов, например о геноциде понтийцев уже не в Турции, а в Союзе, о котором положено было умалчивать, и вовсе была под запретом и трепетно передавалась из рук в руки между семьями и деревнями. Он ловил каждое слово, и это уважительное внимание к их культуре и предпочтениям в русской литературе еще больше располагало к нему хозяев и гостей. Общалось с ним свободно и оживленно все старшее поколение - альфы, беты, омеги, молодые альфы и мужчины-беты, а вот юные девушки-беты и омеги, среди них Тимофей и еще один молодой незамужний омега по имени Элин, племянник Маргариты, ни кружились вокруг стола, как тени: доливали вино, приносили новые блюда, убирали пустую посуду, и при этом — молчали. Их голосов не было слышно в общем гуле. Илья несколько раз, мягко и деликатно, одергивая себя от желания перехватить Тимофея за руку, он уже знал к тому моменту, что это считается лишним во взаимоотношениях неповязанных между собой молодых, предлагал им присоединиться к разговору, передавая им, как эстафету, вопрос или прося мнения (его, конечно, в большей степени волновал Тимофей, но он не мог выделять его одного). Омеги вежливо, с опущенными глазами, отказывали, исправно выполняя свою роль прислуживающих, но не равных участников мероприятия. Тимофей, смущенный и скованный под неусыпным, тяжелым взглядом отца, не вступал в беседу на чужой территории, хоть и очевидно было, что ему хотелось и было что сказать. Но он был лишь красивым, живым фоном, но не более. Илья, наблюдательный и чуткий, быстро понял, что дело не в нежелании Тимофея, а в Луке, в этих невидимых, но прочнейших оковах домашней иерархии. Прямой путь к контакту был закрыт. Впрочем, Луку за это Илья негодяем не считал. За полтора месяца жизни в селе, побывав на ужинах буквально в каждом доме и пообщавшись со всеми, отведав хрустящую флуджу с тыквой, понтийскую питу, первым протягивая стакан для гиппокраса или красомело, влюбившись в сини и сорму с кисло-сладким соусом из граната, едва глотая мгновенно наполняющюю рот слюну от звучания раньше неизвестных ему слов "тавкэ" и "хэвте", готовясь продать душу за гэми и попахивающий грязными носками, но такой нежно тающий и приятный на вкус тулум, Илья знал, что семья Гуадовых, несмотря на первое его впечатление из-за невозможности сравнения с прочими, была, на самом деле, не консервативной, а самой что ни на есть либеральной во всем селе. Так, например, Лука никогда не бил детей и своего омегу, что в греческом селе, как и в любом русском, на самом деле, было нормой и не подвергалось осуждению извне. Помимо Эминовых и Асланиди, у которых семьи были не такие большие, всего по трое-четверо детей, Гуадовы были той редкой, действительно многодетной семьей, которая была озадачена необходимостью образования для своих детей. И если Эминовы и Асланиди давали высшее образование избирательно, редким способным омегам и девушкам-бетам и всем без исключения юношам-бетам и альфам. Гуадовы же, насколько понял из разговоров Илья, дерзко и амбициозно для того времени озадачились дать образование всем шестерым омегам, что были до Тимофея, что для деревни было неслыханной просвещенностью, все-таки омег, как и девушек-бет, больше рассматривали как хозяйственную силу и не стремились одаривать независимостью и возможностями. Из деликатности Илья не спрашивал о Тимофее, полагая что тот, возможно, завалил вступительные экзамены в этом году, дело житейское, но наверняка стыдное и осуждаемое в деревне. Илья полагал, что он, вероятно, готовится к поступлению в следующем. Луку-младшего, как Илья знал из его собственных рассказов на классном часе, родители морально готовили к становлению врачевателем. Что тоже было очень сильно для глухого села! В доме у Гуадоввх относительно остальных домов, где юные омеги всегда стояли, молча склонив головы и опустив глаза, Илье удалось посидеть за одним столом и горячо побеседовать с Тимофеем, что, однако было лишь однажды, и, судя по всему, имело некие последствия для омеги, но всё же говорило о некой свободе внутри семьи, что автоматически отнимало у Ильи моральное право считать Луку законченным негодяем, ретроградом и консерватором, но не отнимало повышенного интереса и тяги к его прекрасному во всех возможных смыслах сыну. Он выбрал обходной, точечный маневр. Когда в дом к Семену зашли новые гости, — соседи с новостями о новорожденном теленке, — и внимание Луки и остальных патриархов на какое-то время рассеялось, переключившись на разговор о хозяйстве, Илья, будто направляясь выйти во двор подышать, оказался рядом с Тимофеем, выносившим во двор для мытья пустые графины. Их глаза встретились на секунду. Голос Ильи был тихим, неформальным, без учительских интонаций. — Тимофей, вы, случаем, не бываете в городе? В Цалке? — спросил он, как бы между прочим. Тимофей, застигнутый врасплох, вздрогнул, на секунду подняв взгляд, и покраснел. Он судорожно подставил графин под воду, открывая кран и принявшись мыть посуду. — Бываю… раз в месяц. За покупками, которые здесь не достать, — смущенно, почти шепотом, сообщил он, сосредоточенно намывая посуду, один графин за другим. Вода была холодная, вечерний воздух прохладным. Илья видел, как синеют под потоком воды его пальцы. — А когда планируете ближайшую поездку? — Илья уточнил, его тон был дружелюбно-деловым. Тимофей, внутренне сжимаясь от предчувствия, выпалил: — Через неделю. - Конкретнее. Тимофей притих. Альфа дал возможность для капитуляции. - В среду, - спустя какое-то время произнес омега. Илья кивнул, лицо его оставалось спокойным, но в голубых глазах вспыхнула быстрая, словно рассчитанная искорка. — Как раз в эту среду мне нужно ехать в Цалку, — сказал он ровно, — чтобы согласовать последние вопросы по открытию книжного клуба в библиотеке. Оформление бумаг. Он сделал небольшую, многозначительную паузу, давая словам осесть. Тимофей стоял, будто парализованный. Он понимал с кристальной ясностью, что Илья не просто констатирует факт. Он подстраивает им совместную поездку. Наедине. Вне дома, вне контроля, вне стен. Это было дерзко. Опасно. И… даже скандально, если вдруг кто-то бы узнал, что поездка спланирована по сговору, а не случайна. От этой мысли захватило дух и бросило в жар. Паника, сладкая и невыносимая, сжала горло. Не дожидаясь ответа, не давая возможности отказаться или согласиться вслух, Илья мягко добавил: — Если поедете на автобусе — увидимся на остановке.