Однажды в глухой Грузинской деревне

Неделя растянулась в бесконечную череду тревожных дней. Тимофей ходил по дому как призрак, его обычно ловкие руки роняли тарелки, он забывал, куда только что положил нож для чистки картофеля, а однажды чуть не поджег полотенце, сунув его в печь по глупой рассеянности. Ел он через силу, кроша хлеб в тарелку с супом и оставляя большую часть нетронутой. Пища казалась ему безвкусной, словно ватой набитой. — Тимка, ты себя плохо чувствуешь? — спросил как-то Герадот, мягко ощупывая его лоб. — Температуры вроде нет. Случилось что? На тебе лица нет. Вообще не ешь. — Нет, нет, все в порядке, — бормотал Тимофей, отстраняясь. — Просто… не хочется. Лука наблюдал за ним исподлобья, молча. Он делал замечания резче и суше обычного: — Соберись, Тимка. Ты с нами? Или где? Даже Лука Лукич, вечно погруженный в свои мальчишечьи дела, заметил перемену. — Тим, а Тим! — дергал он его за рукав, привлекая вниманием к своей домашней работе. — Ты опять в окно смотришь, а я тебя про задачу спрашиваю! ты как будто не здесь! «Я и правда не здесь», — думал Тимофей. Его мысли были там, на пыльной остановке, ведущей в Цалку. В автобусе. Рядом с высоким, светловолосым силуэтом, от которого исходило такое спокойное, уверенное тепло. Эта мысль одновременно пугала и манила, заставляла сердце биться чаще, а по спине пробегал то ли холодок, то ли жар. По ночам его мучили странные, тягостные сны. В самом ярком из них он стоял посреди сельской площади, а его округлившийся живот был явен всем. Соседи шептались, указывая пальцами, а Афиноген Кирьяков, важный и насупленный, требовательно спрашивал: «Чей плод? Где твой альфа? Почему он не здесь?» И Тимофей, охваченный паникой, лгал, выдумывая на ходу: «Он… Его зовут Адонис. Он из наших. Уехал по делам в Самару, скоро вернется, и мы уедем!» Но дни во сне тянулись, автобусы приходили пустыми, а живот становился все тяжелее. Он просыпался с криком, зажатым в горле, весь в липком, холодном поту, и долго лежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца, сердясь на себя. «Что за глупости? Он просто предложил сесть в один автобус. Все. А ты напридумывал, ей-богу как дурак». В одну из таких бессонных ночей он, ступая по холодному полу, пошел на кухню напиться. В слабом свете керосиновой лампы за столом сидел Лука, читавший какую-то книгу. Их взгляды встретились. — Не спится? — спокойно спросил отец, отрывая сосредоточенный взор от страниц. Тимофей молча кивнул, набрав из таза воду в стакан. — Что читаешь? — скорее чтобы разрядить тишину, спросил он неловко переминаясь с ноги на ногу. — Да вот, первое, что попалось под руку, из вашего, — Лука поднял с края стола потрепанный томик. Тимофей увидел обложку: «Ромео и Джульетта». — «…Но страсти слепы, а у бурных чувств неистовый конец», — негромко, чуть нараспев прочел Лука отрывок, водя пальцем по строке. Помолчал. — Ты подчеркнул? - Нет, — безразлично отозвался Тимофей, делая глоток воды. - Это Таис подчеркивал. — Глупая трагедия, — вдруг четко сказал Лука, закрывая книгу. — Нелепая. Будь эти дети чуть сознательнее, чуть умнее — беды бы не случилось. Осознание связи «действие — последствие», — вот что отличает разумного человека от безумца, плывущего по воле волн. Тимофей поджал губы. - Они ставят свою страсть выше обязанностей перед семьями, усугубляют древнюю вражду. Это неприемлемая, эгоистичная позиция. - Наверное, - вынужденно согласился Тимофей. - Разумный человек должен искать пути примирения, избегать конфликтов, а не обострять. Тимофей вздрогнул. Ему показалось, что слова отца направлены прямо в его душу, выворачивая наружу все его тревоги. - Мудрый не создает проблем, которые умному приходится решать. — Ты так думаешь? — глухо спросил он. — Это не я думаю, так жизнь устроена, — поправил его Лука. Его взгляд стал пристальным. — Эти ребята - они не романтические мученики, а неразумные дети, которые из-за горячности и неопытности довели ситуацию до абсурдной и ненужной гибели. Тимофей шумно выдохнул, кивая. - Наверное. - Тебе нравится эта пьеса? Тимофей пожал одним плечом, избегая прямого взгляда. — Да. Это классика. Поучительная. Лука помолчал, изучая его. Потом отодвинул стул. — Иди сюда. Тимофей послушно, как в детстве, подошел. Лука притянул его к себе и усадил на колено, обняв одной сильной рукой. Вторая рука легла на его голову, крупные, шершавые пальцы принялись медленно, почти гипнотически гладить его волосы, затем щеку. — Правильно, на чужих ошибках нужно учиться, — голос Луки стал низким, вкрадчивым, проникновенным. — Свои — слишком дорого обходятся. Мы себе такое позволить не можем. Тимофей, скованный этим объятием, чувствуя тепло и непререкаемую силу отца, мог только кивать, уткнувшись подбородком в собственную грудь и опустив глаза. «Угу». Лука наклонился и поцеловал его в лоб, долго и крепко. Его губы были сухими и теплыми. — Я люблю тебя, сынок. И хочу для тебя всего самого лучшего. Ты это знаешь? — Знаю, — прошептал Тимофей, и комок встал у него в горле. — И я тебя люблю. *** Проходя мимо раскрытой двери спальни, он увидел Луку Лукича, сбросившего во сне одеяло. Он вошел, поправил сбившуюся простыню, накрыл брата до самых плеч. Мальчик что-то пробормотал, уткнулся лицом в подушку. Тимофей постоял над ним мгновение, ощущая странную смесь нежности и острого, режущего одиночества и толику жалкой, постыдной зависти. Вернувшись в свою постель, он уставился в темноту. Завтра — среда. Разум, холодный и четкий, нашептывал: «Не едь. Это риск. Последствия могут быть разрушительными. Для тебя. Для семьи. Твоя репутация — хрупкий фарфор. Береги ее». Но глубоко внутри, под грудой страхов и запретов, билось и рвалось на свободу что-то живое, трепетное, как птица, случайно залетевшая в комнату и отчаянно бьющаяся о стекло. Оно рвалось туда — навстречу неизвестности, навстречу тем светлым, чистым голубым глазам и тихому голосу. Оно рвалось к возможности хоть на несколько часов побыть просто Тимофеем, омегой, с которым искал встречи этот прекрасный альфа, молодым интересным юношей, а не просто «седьмым сыном Луки». Сердце трепетало. Он был молод, здоров, свеж, светел, но ему было дико страшно перед будущим, он аж дышал тихо. Мысли путались. Тимофей закрыл глаза приказывая себе «Спать». И принял рискованное, возможно, самое неразумное и опасное, поворотное в своей жизни решение. Ехать!