Однажды в глухой Грузинской деревне

Тимофей в третий раз дошел до последнего дома в селе, где дорога резко поворачивала вниз, к остановке. И в третий раз ноги сами собой замерли, будто вросли в пыльную землю. Сердце колотилось так, словно он бежал сюда, а не шел мелкими, нерешительными шажками. «Идиот. Полный идиот, — мысленно бичевал он себя. — Никто же тебя есть не собирается. Просто сядете в автобус. Просто поедете. Поболтаете. Что ты себе навыдумывал? Все». Он сделал рывок вперед, решительный шаг, почти побежал — и снова замер, будто уперся в невидимую стену. Волна паники, горячая и тошнотворная, накрыла с головой. Повернул назад, к дому. Сделал пять шагов. Остановился. «Нет! Ну что за трус! — почти вслух прошипел он себе. — Нет, сейчас же развернись и иди!» В этот момент в окне крайнего дома дернулась занавеска. Окно распахнулось, и в проеме показалось заспанное, озадаченное лицо Флоры, она приходилась ему четвероюродной сестрой по линии папы и раньше жила в соседнем греческом селе в часе ходьбы отсюда через ущелье. Там не было школы, и все ребята ходили на учебу к ним в село. Они учились в одном классе. Едва закончив школу, она вышла замуж за Афимьядия, бету из села, где жил Тимофей, и переехала сюда, на самый выселок. — Тимка? Ты чего? — ее голос был хрипловатым от сна. — Живот прихватило? Давай к нам, что через все село домой бежать! Тимофей неловко замялся, чувствуя, как горит лицо. — Да я не… — Туда-сюда ходишь, как маятник, — Флора прищурилась. — Иди сюда, чего стоишь. Тимофей отчаянно махнул рукой, пытаясь отмахнуться и от нее, и от ситуации. — Да все в порядке! Я пойду… — Автобус еще минут через пятнадцать будет, ехать четыре часа, хочешь по пути обгадиться? Водителя тормозить, чтобы в кустах клещей собирать?— Флора уже посмеивалась, явно развлекаясь его смущением. — Успеешь. Давай, заходи. *** И вот он уже сидит в позе орла в деревенском туалете-«скворечнике», не потому, что хочет в туалет, а чтобы не вызывать подозрений, раз Флора решила, что он суетился из-за туалета, пусть будет так. Он сидел, уперев локти в колени и устроив подбородок на сложенных в кулаки ладонях, уставившись в паутину с жирным, мохнатым пауком в углу, и слушал, как снаружи, у зарослей малины, чавкает Флора. Она уже была на сносях. Крупная, отекшая неповоротливая, подурневшая, прожорливая, какими бывают беременные женщины-беты в ожидании девочек, нагло отбирающих у них всю красоту. Впрочем, многие его одноклассники-омеги тоже сейчас ходили такие же, подобная учесть миновала лишь тех кто уехал учиться, и Тимофея, который, как говорил Герадот, - скоро довертится носом и останется один, их смотреть до старости. — Повезло тебе сегодня, — донесся ее голос сквозь щель между досок. — Почему? — спросил Тимофей, наблюдая, как паук шевелит лапами. — Учитель новый, Илья Викторович, красавец, сегодня тоже в город едет. Полчаса назад заходил, стакан воды просил. Прямо на него полюбуешься в автобусе. Вот что значит — другой, не наш, — в ее голосе зазвучала мечтательная нотка. — Такой высокий… статный. Плечистый. И глаза… голубые-голубые, светлые. Ресницы такие густые, золотые. Улыбается — и словно солнышко. Слово скажет — на весь день настроение. Тимофей молчал, морщась от дурного запаха. — Хорошо бы, конечно, если б он у нас тут осел, — продолжала Флора, и послышался звук, будто она выплевывает что-то. — Ой, фу, клопа куснула! Гадость… - Зевака, - бросил ей Тимофей, поморщившись, клоп на зубах такая гадость. А после вернул их разговор к обсуждению Ильи. - Может, осядет еще! - Не. Не осядет. Точно. Я людей насквозь вижу. Годик отработает, экзотика приестся, да и упорхнет, свободная птица. — Ну, кто знает, — тихо сказал Тимофей в щель. — Может, повяжется с кем и останется. Его ведь сватают… Флора фыркнула. — Городской он. Им это неинтересно, наши порядки. Он всем отказывает, я слышала. Причем деликатно так… Наши селяки так не умеют. У них, у городских, жизнь другая. Ты что, думаешь, он будет, как наши альфы, два дня вокруг дома ходить на смотрины, глазеть да не трогать, а потом посватается? — она усмехнулась. — Он себе явно другое будущее видит. Они там и вяжутся позже, и до брака… ну, всякое бывает. Братья твои разве не рассказывают? - Такое. Нет. - Ну понятно. Стыдно. А там, если с русскими… они и за руки держатся, и целуются, и… да уж. Тимофей не нашел, что сказать. Знал, он конечно, что там все по другому. Что же, книги не читал? Щеки загорелись. Сидеть над дырой в полу, имитируя потуги больше не было сил. «Зад замерз», — решил он и вышел наружу, отряхиваясь. — Все, спасибо, но мне бежать, а то опоздаю! И он побежал через двор, выходя на сельскую дорогу и сбавив бег до быстрого шага, направился к остановке, не оглядываясь на Флору. И вот наконец она — остановка. И он — Илья. Сидит на скамье. Спина ровная. Высокая, стройная фигура, изящный профиль, взгляд, направленный на дорогу. Голубая свободная рубашка с коротким рукавом, темные брюки. И даже в простой этой одежде, мало отличающейся от одежек местных альф, он виделся Тимофею совершенно другим, - каким-то более элегантным, изящным, современным, легким, свежим. Да он просто держал себя иначе. И весь был… Другой. Сердце Тимофея ушло в пятки, а потом рванулось обратно, в горло, бешеным, неровным стуком. Ладони вспотели. Илья повернул голову в его сторону. Их взгляды встретились. И лицо альфы осветилось радостью и расплылось в улыбке — такой солнечной, такой теплой и открытой, что Тимофею захотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли, наоборот, утонуть в этом сиянии. Он сам не понял, как ответил на улыбкой на улыбку. Илья поднялся, поправил сумку через плечо. — Ну, здравствуй, Тимофей. — Здравствуйте, — пробормотал Тимофей, сминая в руках скомканный тканевый пакет. Голос прозвучал сипло, сорвано. Как-то совершенно неловко и глупо. Он сглотнул, прочистил горло. — Здравствуйте, Илья Викторович. Тот тихо посмеялся. — Мы можем стоять на одной остановке? Сидеть на одной лавке? — уточнил он, и в его голосе играла смесь искренней осторожности и легкой, почти невидимой насмешки над всей этой ситуацией. — Да, конечно, — Тимофей неловко улыбнулся. Они оба сделали шаг навстречу, но расстояние между ними оставалось почтительным, «пионерским». Илья снова уточнил, и Тимофей уже не мог понять, дурачится он или действительно выясняет границы дозволенного: — А в автобусе рядом с тобой можно сидеть? Или мне лучше на пару рядов подальше? Или с противоположной стороны? Тимофей не сдержал нервного смешка. — Можно… - Он закивал как болванчик. - Можно сидеть рядом. — А если плечом вдруг соприкоснемся? Все хорошо? Или как тут принято? — голубые глаза Ильи смотрели прямо, казалось, он уговаривал себя не рассмеяться то ли от неловкости, то ли от искреннего веселья. — Все хорошо, — Тимофей кивнул. — Мы не такие дикие. Илья закатил глаза, разводя руки и поясняя: — Просто не хочу быть неуважительным. А то вдруг… — Заставят повязаться? — рискнул пошутить Тимофей, вскинув бровь. Илья рассмеялся. — Ну, да. И это тоже. У вас тут есть некоторые правила… межполовых отношений, которые я пока не полностью прощупал. Тимофей цокнул языком, неловко улыбаясь. — Потому что щупать нельзя? Илья оценил шутку. — Ну, да. Руки при себе. Это я понял. — Это на смотринах и на общественных мероприятиях считается… ну, как бы обозначением чего-то большего, намерений, например, — объяснил Тимофей. — Что-то вроде заявки? — уточнил Илья. — Да. А так… Если в обычной жизни, не знаю, например я бы вышел на дорогу, а вы увидели, что на меня мчится машина, и дернули за запястье — никто бы ничего не сказал. Соприкоснуться плечами в автобусе — это тоже нормально. — Понятно, — Илья кивнул. — А заговорить с тобой в автобусе я могу? Или это как-то компрометирующе? Тимофей фыркнул со смеху. — Ну, можете, конечно. Что же, мы молчать должны? — Не знаю. Но если бы нужно было — я бы помолчал, — серьезно сказал Илья. — За столом, я смотрю, вы, молодые омеги, всегда молчите. Кроме того раза, у вас дома. Тимофей почувствовал, как снова краснеет. — Ну, у нас дома… была не очень формальная обстановка. И только самые близкие. Я позволил себе лишнее. А так… это традиция. Показатель скромности и ума. Илья усмехнулся. — Есть такое выражение: «Молчи — за умного сойдешь». Только молчание ничего по сути о человеке не говорит. - Заговори, чтобы я увидел тебя, — пробормотал Тимофей. — Сократ сказал? — оживился Илья. — Я сказал, — отозвался Тимофей, а потом кивнул. — Аристотель. — Вот! Ваши же греки говорили! - отметил Илья. - Как вы скатились до традиции «молчать»? Это какое-то… турецкое влияние?! -О́пис поли ми́лаи, поли ле́и, - гордо изрек Тимофей. - О узнаю звучание! Это по- гречески! - добродушно улыбнувшись и склонив голову к плечу отметил Илья, он уже четко понимал, когда местные греки говорят на турецком, а когда по-гречески. - Что означает? - полюбопытствовал он, хитро прищурившись. - Кто много говорит, тот много лишнего говорит, - с удовольствием и каким-то даже внутренним торжеством отметил Тимофей, глядя на альфу снизу вверх. - Держать рот на замке во многих культурах считается полезным. В России тоже, — отметил он. - Вы же говорите. Молчание — золото. — Мы еще говорим: "Птицу видно по полету, а человека — по речам", — мгновенно парировал Илья, он как и Тимофей явно получал удовольствие от этой беседы. — Ага, а как же "Язык мой — враг мой!" - интуитивно, совершенно неосознанно Тимофей сделал шаг навстречу. — Да также, как "Глаза — зеркало души, но рот — ее дверь", - поспешил отразить подачу альфа, также не сдержавшись от шага вперед. - Однако "Слово - серебро, а молчание - золото". И "Великий ум молчанием красен!" А "Пустая бочка пуще гремит!" - принялся отчаянно «нападать» Тимофей. Илья хохотнул. - У нас соревнование? Тимофей дернул плечами. - Может быть, - усмехнулся омега, чувствуя, как смущение и паника уходят, и его охватывает совершенно детский азар,т какой его накрывал изредка, рядом с Лукой Лукичем, когда они играли или дурачились. - Лучше молчать и казаться дураком, чем раскрыть рот и развеять сомнения! В ответ на это Илья лишь поджал губы, уперев руки в боки и кивнул, улыбаясь: - Да, я как раз об этом. Молчание — это может быть как признак большого ума, так и полного его отсутствия. Различить эти два состояния довольно сложно. Поэтому говорить своевременно и по делу важно. А вас заставляют молчать всегда! Это неправильно! - Это в большей степени про скромность, - пояснил Тимофей. - Сейчас мне стоит ответить - "В тихом омуте черти водятся?" - заискивающе улыбнулся Илья, а Тимофей, завидев появившийся из-за хребта столб пыли, отметил. - Автобус приехал. *** Они прошли внутрь, поздоровались и рассчитались с водителем, взрослым мужчиной-бетой с большими густыми усами и темными хитрыми глазами. Илья осмотрелся, автобус был совершенно пуст. — Ого, — удивился Илья, — ни души. — С других сел народ еще наберется через пару часов, — пояснил водитель. Тимофей сел у окна. Илья, опустился рядом. Плечи их соприкоснулись. Тимофей смущенно отвел взгляд в окно. Автобус тронулся. Илья, сияющий от радости — от выезда, от приятной компании, от всего этого утра, — стукнул его легонько плечом. — Что? — обернулся Тимофей. — Ничего. Просто хорошее настроение, — улыбка Ильи была такой яркой, что, казалось, освещала весь пустой салон. — Так о чем мы там говорили? - О скромности! - А, точно, - усмехнулся Илья, а затем изрек, - Не всяк чернец, на ком клобук. Тимофею стало неловко, он напрягся, задумчиво опустив глаза. Так не хотелось показаться дураком, они так чудно общались, но как минимум два слова ему были непонятны. - Не каждый монах, на ком монашеская шапка, - догадливо пояснил Илья. Тимофей в ответ на это лишь приоткрыл рот. - Ааа… Согласен, - кивнул он. - В турецком, кстати, тоже есть похожее. Выражение. - А ну… -Са́кин аты́н чифтеси́ пек олу́р. Значит "Смирная лошадь может сильно лягнуть". - Неплохо, - принял Илья. -Итак, мы приходим к общему выводу, что традиция молчать и скромничать не так уж хороша? Тимофей кивнул. - Я-то всегда так считал. А вот община, которая вас так восхищает культивирует именно это! - Ну на то она и община, чтобы... Воооу… Автобус резко повернул на серпантине, и они вновь соприкоснулись плечами, скосив взгляды в сторону пропасти. В окно выл виден обрыв, водитель ловко курсировал на самом краю, а снизу на ребят смотрела темнеющая пугающая глубина горного каньона. Автобус при этом не сбавлял, а набирал скорость. Водитель поправил усы, и его внимательный, слишком понимающий взгляд через зеркало заднего вида скользнул по двум фигурам на предпоследнем ряду. Он слышал как вскрикнул приезжий, заставляя местного кучерявого омежку снисходительно усмехнуться, придерживая его за предплечье. - Испугались? Не бойтесь! Я эту дорогу с закрытыми могу поехать, вот смотрите! - похвастался грузин и, закрыв глаза, продолжил движение по извивающейся горной дороге.