Однажды в глухой Грузинской деревне

Время в автобусе текло незаметно, растворяясь в бесконечной ленте дороги и сменяющих друг друга пейзажах. За окном проплывали террасированные склоны, как зеленые ступени к небу, глухие ущелья, где серебристой нитью вились реки, ниспадали водопады, и красовались, ослепительные на солнце, снежные вершины вдали. Для Тимофея это была обыденная, родная картина, часть его самого. Обычно лишенный компании, он редко вот так смотрел в окно и восторженно созерцал природу вокруг, предпочитая погружаться в книжные приключения. Для Ильи же все это было еще непривычным, захватывающим дух зрелищем, и он то и дело поворачивался то к одному то к другому окну, словно боясь упустить хоть кадр. Разговор тек легко, под мерный гул шумного двигателя автобуса. Тимофей, набравшись смелости, расспрашивал Илью о жизни в селе. — А в доме у покойного дедушки Евлампия не страшно одному? Удобнее, чем комнату снимать? — Удобнее, конечно, в трусах теперь можно ходить, — Илья улыбнулся, заметив смущение Тимофея. — Тихо. Непривычно сначала было, конечно. Но я обживаюсь. Уже как будто и уютно у меня. — Не хочется назад? В город, к привычному? — спросил Тимофей, стараясь, чтобы вопрос прозвучал просто из общего любопытства, не частного. Илья задумался, глядя на мелькающие сосны. — Скучаю, конечно. По цивилизации. - Ну да, у нас тут театров и кинотеатров не водится. Кружков по интересам, там, и прочего. Одна библиотека школьная и та скудная, - неловко оправдался Тимофей. - И чтобы до райцентра доехать, нужно буквально полдня катиться с горы. Илья усмехнулся отмечая: - Катиться с горы мне нравится! - а затем задумчиво добавил. - По центральному отоплению еще скучаю, по водоснабжению и туалету в доме. - Дааа, - понятливо протянул Тимофей. - Возня с дровами и углём для печки отнимает время. - Еще как, - не сдержался и воскликнул Илья. - Полтора-два часа в день — время, которое в городе я бы тратил на отдых, встречи с друзьями, чтение или прогулки по городу. Воду все время из колодца таскать, греть. Все время. По комфорту, вообщем, скучаю, по свободному времени, которое здесь безвозвратно пожирает быт. Тимофей тоскливо кивнул. У него быт пожирал большую часть дня. Та же печка, вода, уборка, готовка, огородничество, сад, хозяйство… Большая часть его дня состояла из этого самого быта. - По анонимности и личной свободе скучаю, - продолжил рассуждать Илья. - В городе после лекций я мог пойти один в кино, зайти в кафе, выпить стакан пива, просто побродить по улицам, наблюдая за людьми, будучи никем для них. Здесь каждый шаг на виду. - Как под лупой, - согласился Тимофей. - И здесь никогда ничего не происходит, поэтому обычным вещам придается очень большое значение. Кто куда пошел, кто на кого посмотрел, кто что сказал. Все обсуждается по десять раз и обсасывается. Илья кивнул. - Есть немного. Еще по своим скучаю, ну, знаешь, по ментальности своей, когда не ищешь подход как к кубику рубику, осторожничая, а просто можешь быть собой. По друзьям, по папиным пирожкам тоскую. С капустой. Ммм... По брату. - Вас двое в семье? - спросил Тимофей. - Да, я старший, - с теплой улыбкой ответил Илья. - Он омега? - Альфа, - усмехнулся Илья, а Тимофей не удержался и примерил эту модель на свою семью: - Если бы у моего отца получались альфы сразу, в нашей семье тоже было бы не больше двоих детей. Илья хмыкнул, стараясь сдержать смешок и просящуюся пошлую шуточку, которую молодой омега строгих правил бы явно не оценил. - Вы пишете друг другу? - полюбопытствовал Тимофей. - Пишем да. И с друзьями из института переписываемся, делимся опытом. Там пару человек в Казахстан отправили, у них тоже интересная жизнь там. Забавно спустя время перечитывать письма. Открываю в эпистолярном жанре какое-то удовольствие, — он посмотрел на Тимофея. — Но назад… нет, все же не тянет. - Не тянет? - не поверил Тимофей. - Нет, вообще. Здесь каждый день — как открытие. И красиво. И люди… теплые. Настоящие. Их плечи снова соприкоснулись на повороте, и взгляд Ильи, направленный на Тимофея, стал… Каким-то другим. От которого у омеги по телу пробежали мурашки, и дышать стало тяжковато, он смущенно опустил глаза. - Звучит как лукавство. - Мне незачем лукавить, - просто ответил Илья. И между ними ненадолго повисла тишина. Илья не торопился ее разрывать, обратив взор к пушистому, взмывающему по горному массиву вверх лесу. — Я тоже пишу письма, — тихо признался Тимофей, больше для того, чтобы разбить неловкость. — Старшим братьям? Всем Шестерым?! — спросил Илья с неподдельным интересом. — Это здорово, наверное. Всегда есть поддержка со стольких сторон, разные мнения, советы. Тимофей горько усмехнулся про себя, сведя брови. — Нет. Я не со всеми переписку веду. Они все… очень разные. Если бы мы не были братьями, вряд ли бы даже дружили с некоторым. Особенно с Сашей, — голос Тимофея стал чуть жестче. — Он когда учиться уехал, я аж выдохнул. - Обижал тебя? - Вечно третировал. Работу на меня самую грязную и тяжелую вешал, а сам за чистенькую брался. И не скажешь ничего, - старший же! Он замолчал, поймав себя на том, что в сердцах начал ныть и жаловаться, что наверняка его не красило, но Илья молча ждал, и Тимофей продолжил: — Близок я только со старшим, Таисом. С ним переписываюсь, в основном. - Мне показалось, вы с Лукой тоже очень близки… - Да, но он маленький, - отмахнулся Тимофей. - Он у меня как свой ребенок, я его с пеленок нянчу. — Понимаю, — кивнул Илья. - У нас с Колей также. Но разница поменьше, чем у вас. И они вновь замолкли. Одномоментно скосив взгляды на знак с указанием названия села. Авраам-ло. На остановке уже толпилась группа ожидающих. Илья посмотрел на них и осторожно спросил, будто переступая незримую границу: — А как вышло, что ты здесь, а не… Не учишься где-нибудь? В большом городе? На лингвистическом, например? Вопрос, как игла, кольнул в самое больное место. Тимофей сконфузился, неосознанно ссутулившись, отвел глаза. — Ну… Пока как-то так сложилось. Илья, не давая омеге полностью уйти в себя, беззлобно ткнул его плечо своим, вытягивая из ракушки. — Завалил экзамены? - беззлобно спросил он. - Переволновался что ли? Стыд, горький и жгучий, накатил новой волной. Говорить правду — что его даже не пустили на этот старт, отец сказал, что поддерживать его жизнь в городе не может, ведь теперь у них есть наследник, и надо копить на серьезную, дорогую учебу для Луки, что родители сочли его единственным, кого можно просто так взять и обделить, самого ненужного, нежеланного, для кого и такая деревенская, лишенная перспектив и будущего жизнь, сойдет, кого можно оставить прислугой и нянькой в доме, а потом просто сбагрить какому-нибудь альфе, и дело с кольцом… Нет. Тимофей прошептал, отведя взгляд в сторону: — Да… Завалил. Не стал говорить правду. Слукавил. Соврал. Стыдно было говорить правду. — Бывает! — легко отозвался Илья, словно и не заметил его муки. А затем подбодрил. — Мой брат двоюродный тоже на военку провалился, а другого не хотел. Год готовился, и теперь — курсант. Так что все поправимо, главное, руки не опускать, путь осилит идущий. А на кого хотел пойти учиться? Зачем соврал? Дурак. Илье достаточно будет спросить кого угодно в деревне, и ему расскажут правду. Вот удумал! «Ври уж до конца, раз начал», — приказал себе Тимофей, чувствуя, как горит лицо. — В педагогический… Хотел. Литература. — Филология? — уточнил Илья, и в его голосе звучала одобрительная заинтересованность. — Ну… да, — кивнул Тимофей, продолжая глотать горький комок лжи. — Я люблю литературу. — Я заметил, — мягко сказал Илья. — Всегда читающего человека видно. — Угу, — пробормотал Тимофей, воровато бегая взглядом , сам не понимая, зачем врет. В этот момент автобус резко затормозил. Двери распахнулись, внутрь хлынул поток людей, гам, живность. Кто-то втиснул между сидений нервно блеющего ягненка, золотого, как из греческого мифа, нежного будто облако, перепуганного. Кто-то, громко переговариваясь, стал устраивать сумки, толкая животину еще глубже. Пространство наполнилось шумом, запахом дороги, скота и спелых фруктов. Тимофей, будто спасаясь от своего стыда и неловкости, прильнул лбом к прохладному стеклу, делая вид, что смотрит на суету толпящихся у входа в автобус на улице. Он сердился на себя за ложь и за постыдное желание казаться лучше, чем есть, и снова ушел в свою раковину, где было безопасно. Илья, почувствовав эту резкую перемену, этот щелчок, не стал его тревожить. Он лишь отодвинулся немного, давая тому пространство, позволив Тимофею побыть наедине со своими мыслями. Илья протянул руку к перепуганному ягненку, громко блеющему и забившемуся в угол. Он уточнил у хозяина: - Можно, на руки возьму? - Да, конечно, - добродушно отозвался старик. - Смотри, чтоб не обгадил! Илья заботливо взял ягненка на руки, и тот, дрожащий всем телом, приник к его груди. Илья погладил малыша по горячему ушку. - На продажу везете? - полюбопытствовал он у старика. - Нет! - гордо улыбнулся носатый сгорбленный старичок. - У меня правнук родился в Цалке! Это гурбан! Зарежу его! - Гурбан? - не понял Илья. - Это как? - Жертвоприношение, - отвлекшись от своих мыслей, пояснил Тимофей. - Когда дело какое-то сладилось. Ребенок здоровый родился, болезнь прошла. У нас так делают. - Убивают ягненка? - Да, - просто, как само собой разумеющееся, ответил Тимофей. - Мясо его варят, раздают тем, кто дело сладил, близким и нуждающимся. - Вы точно православные? - смутился Илья. - Точно! - гордо выкрикнула женщина, сидящая рядом со стариком. - И ягненка не жалко? - Не жалко! - спокойно ответил старик. - А священнику как такое? Он разрешает? Тимофей неловко улыбнулся, а водитель, смешливо глядя на Илью просто крикнул. - Да кто ж его спрашивать будет! Автобус двинулся дальше. Оставив Илью с большим количеством вопросов, чем ответов. Как в этом народе разом уживалась и небывалая просвещенность, и совершенная дикость?