Однажды в глухой Грузинской деревне

Через два часа Тимофей, нагруженный до предела, подошёл к условленному столбу. Тканевые пакеты, туго набитые покупками, врезались в пальцы, оттягивая руки. Его грызла одна мысль, пока он шел: не заставить ждать. И он пришел вовремя. Но Ильи не было. Тимофей поставил пакеты у столба, выпрямил затекшую спину и начал ждать. Сначала спокойно, затем, озираясь по сторонам, с нарастающим беспокойством, после он начал накручивать круги от тоски. А потом и вовсе сел на один из пакетов, тот, что был наполнен тканями. Прошёл почти час. Он наблюдал, как в последние автобусы, уходящие в другие сёла, набивался народ, как водители захлопывали двери и увозили кого-то к ужину и домашнему очагу. Он вздыхал, отмахиваясь от первых назойливых комаров, когда небо на востоке начало темнеть. В горах всегда темнело быстро. Спустя два часа он уже хмурился, нервно расчёсывая шею, искусанную комарами. Хлопнул себя по колену, застав очередного. На него всё чаще и недоброжелательнее косилась кассир, худая престарелая грузинка в стеклянной будке, продававшая билеты на последние рейсы. Наконец, кассир вышла, защёлкнув за собой дверцу своей каморки. Она, поправив сумку через плечо, посмотрела на одиноко сидящего омегу. — Ты чего ждёшь? Автобусов сегодня больше не будет, — сказала она, собираясь уходить. — Я… не автобус жду. Это место встречи, — тихо ответил Тимофей. Кассир вскинула одну бровь и кивнула, без лишних слов, и зашагала прочь с пустынного вокзала. Тимофей почувствовал, как холодок разочарования и глупой надежды сменился усталой досадой. «Надо уходить, — подумал он. — У него свои дела нашлись, срочные, важные, может, закрутился…» И вот не прошло и получаса, как Тимофей увидел его. Вниз по пустынной улице, почти в темноте, бежал Илья. Длинные ноги мелькали, светлая рубашка развевалась. Он мчался как на пожар. Тимофей облегчённо выдохнул, звук вышел сдавленным, будто он и правда всё это время не дышал. Он поднялся. Илья, завидев его фигуру у столба, резко остановился, едва не поскользнувшись на пыльной дороге. Он упёрся руками в колени, пытаясь отдышаться, голова низко опущена. — Думал… ты ушел, — выдохнул он, поднимая лицо. На нём была неподдельная, ничем не прикрытая радость и облегчение. Тимофей неловко улыбнулся, чувствуя, как камень свалился с души. — Я бы не ушел, — просто сказал он. Илья, отдышавшись, выпрямился во весь свой богатырский рост, подошёл и одним движением подхватил все пакеты Тимофея — легко, будто в них были перья, удержав их в одной мощной руке. — Пошли, — сказал он, и это прозвучало не как приглашение, а как констатация факта, как возвращение в общую реальность после тревожного перерыва. — Проведешь экскурсию. Тимофей согласно кивнул и зашагал рядом, стараясь попадать в его длинный шаг. — Затянулось с разрешением? — уточнил он, глядя вперед. Илья закатил глаза, и в этом жесте было столько искреннего, уставшего раздражения, что Тимофей едва сдержал улыбку. — Пришлось ходить из кабинета в кабинет. Бюрократический ад. Чуть позже один умный человек подсказал, что вопрос решается бутылочкой хорошего вина. Сожалею, что сам до этого своевременно не догадался. — А вопрос-то решён? — спросил Тимофей. — Решён, — лицо Ильи снова озарила победоносная улыбка. — В понедельник — старт кружка в школьной библиотеке. Кстати, будем обсуждать «Джамилю». Вы планируете явиться? — Он произнёс это с лёгким, заискивающим подъёмом в голосе, глядя на Тимофея искоса, с надеждой. Тимофей смущённо улыбнулся, глядя себе под ноги. — Постараюсь… часок выкроить. Они обменялись улыбками, а потом Илья резко остановился. — Момент, жди здесь, — бросил он и, не выпуская пакетов из руки, направился к тротуарной лавке «Мороженое». Через пару минут Илья вернулся. В свободной руке он нёс два бумажных стаканчика. — Угощайся, — сказал он, и Тимофей несмело принял лакомство. Сам же Илья какое-то время рассматривал мороженное, а потом облизнул выступающую ванильную горку. — Ммм… вкуснее, чем Самарское. Тимофей ничего не ответил. Он наслаждался сливочно-сладким, холодным вкусом на языке, этот вкус был простым и прекрасным. Он облизнул горку в момент, подумав: «А какое оно на вкус, мороженое в Самаре?» И поймал взгляд. Взгляд Ильи был прикован не к его глазам, а к губам, к движению языка. Это был не случайный взгляд. Он был медленным, внимательным, заряженным тихим, взрослым любопытством. Взглядом, от которого кровь ударила в щёки. Илья, пойманный, тут же отвел глаза. — Ну так что тут у вас есть интересного? — спросил он, осматриваясь, и его голос прозвучал чуть быстрее обычного. Тимофей, всё ещё чувствуя жар на лице, начал перечислять: — Площадь Аристотеля. С памятником. Рядом набережная. Библиотека и клуб общественных инициатив… Если пройти ниже, то можно дойти до ущелья Даш-Баши, но сейчас темно, там делать нечего. — А дискотека? Что-то такое есть? — оживился Илья. Тимофей нервно рассмеялся. — Дискотека? Нет, конечно. Такого у нас нет. Кинотеатр… есть. — И часто ходишь? — Никогда не был, — признался Тимофей. — Никогда? — Илья приподнял брови. — Кино не любишь? — Нет, я… — Тимофей замялся. — Просто дорого. Как-то у нас не принято… Каждая копейка на счету. Он произнёс это и тут же сжался внутри. Но Илья просто спросил, и в его тоне не было ничего, кроме лёгкого любопытства: — А если я приглашу? Пойдёшь? Тимофей замер. Он поднял глаза. Илья смотрел на него прямо, серьёзно. — Я… — начал Тимофей. Он совершенно растерялся. — Дядя будет ругаться? — мягко уточнил Илья. — Нет…не будет, — неуверенно сказал Тимофей, больше убеждая себя, ему очень хотелось и в кино и еще и с Ильей это было так… Прекрасно, что казалось сновидением. — Я скажу, что один ходил. Он произнёс это и почувствовал, как по спине пробегает холодок бесстрашия. — Значит, идём? — переспросил Илья, и в его голосе снова зазвучала тёплая, ободряющая нота. Тимофей кивнул. Сначала медленно, а потом увереннее. — Да-да.Идём. **** Они подошли к невысокому беленому зданию с вывеской «Кинотеатр „Октябрь“». Вокруг, вопреки обступившей Цалку дреме, клубилось оживление. У входа и в маленьком фойе толпились люди — пары, компании. Было видно, кто на что «рассчитан»: молодые альфы с омегами, беты-юноши с девушками, еще не связанные кольцом, стояли чуть поодаль друг от друга, но их взгляды, быстрые и горячие, словно передавали то, чего не могли позволить себе руки. А те, у кого на пальцах уже поблескивало серебро или золото, держались смелее — держались за руки, перешептывались, открыто улыбались. Воздух был наполнен приглушенным гулом, смешками, предвкушением. Илья подвел Тимофея к афише, нарисованной гуашью на листе ватмана. Его взгляд пробежал по названиям, и на лице мелькнула тень разочарования. — «Романс о влюбленных»… и «Мимино», — пробормотал он немного разочаровано. - Нда… Фильмы не новые. «Романсу» было уже года три, Илья его еще на втором курсе смотрел. «Мимино» тоже не вчера вышел. Он посмотрел на Тимофея и тут же смягчился. Тот смотрел на афишу и читал аннотации с таким благоговейным интересом, словно перед ним были анонсы премьер как минимум с другого конца света. — Я… я ничего из этого не видел, — признался Тимофей, и в его голосе смешались стыд и неподдельный восторг. Илья улыбнулся. Он быстро, вкратце, пересказал сюжеты обоих фильмов: про летчика-вертолетчика из грузинского села, который весь фильм, путешествуя по миру и сталкиваясь с разными злоключениями, стремительно движется к пониманию того, что хорошо там, где нас нет, и что ни на какой земле не лучше, чем на родной. И второй - про сложную, мистическую любовь двух людей, разлученных случаем. — Ну так на какой хочешь? — спросил он. — Давай на тот, что сейчас будет, — не раздумывая, ответил Тимофей. Илья взглянул на расписание. — Сейчас как раз «Романс». Но он такой грустный. «Мимино», по-моему, душевнее… теплее. — Тогда давай на «Мимино»! — тут же согласился Тимофей. Илья тихо рассмеялся. — Ты что, со мной во всем собираешься соглашаться? Тимофей пожал плечами, и его зеленые глаза искренне блеснули в тусклом свете фойе. — Так я нигде не был. Мне все интересно. Куда позовешь — туда и пойду. Эта простая фраза заставила Илью на секунду замереть. Потом он решительно кивнул. — Пошли. У кассы была короткая очередь. Когда подошла их, Илья уверенно сказал кассирше: — По два билета. На оба сеанса. Тимофей ахнул. — Что вы?! Это какие деньги! Илья взглянул на него с доброй насмешкой, отсчитывая купюры. — У меня нет шестерых детей, которым нужно давать образование. Для меня это не такие уж большие деньги. Главное, чтобы твой дядя не ругался. Закончим мы, пожалуй, часов в десять. Я провожу. Тимофей не стал больше спорить. Он стоял, погруженный в странное, щемящее чувство восторга. Все было впервые: и этот вечерний город, и толпа незнакомых людей, и само ожидание сеанса. Он чувствовал себя частичкой чего-то большого и важного — обычной для других, но невероятной для него жизни. Они, чтобы не мешать просим покупать билеты, отошли чуть в сторону, к высокому, пыльному подоконнику. Илья прислонился к стене, Тимофей присел на подоконник, оставив между ними почтительное, но уже не «пионерское» расстояние. Пакеты Илья поставил на пол. Его взгляд скользнул по окружающим парам, задержался на тех, где пальцы осторожно переплетались, где взгляды говорили громче слов. Потом он, словно невзначай, положил свою широкую ладонь на подоконник, совсем рядом с ладонью Тимофея. Тимофей замер. Он опустил глаза и увидел: его собственная рука лежала тут же, на шершавой поверхности. Кончики их пальцев почти соприкасались. Сердце в груди забилось тревожным, тяжелым молотом. Он видел, как ладонь Ильи, большая и теплая, слегка сдвинулась, мизинец альфы осторожно коснулся его указательного пальца. Это было почти незаметное движение, вопрос, брошенный в темноту. Паника, сладкая и тошнотворная, сжала горло Тимофея. Он резко, будто обжегшись, отдернул руку и убрал ее на колени, сжимая в кулак. В глазах потемнело от стыда и смятения. Илья увидел этот жест. Легкая, понимающая усмешка тронула его губы. «Ладно, — подумал он с легкой горечью. — Лишнее. Спешка». Он уже собрался убрать свою ладонь, дать Тимофею пространство, как вдруг почувствовал едва уловимое прикосновение. Маленькие, прохладные пальцы осторожно, словно пугливая птичка, опустились на его костяшки. Они не сжимали, а просто легли сверху, а потом мизинец Тимофея — такой тонкий и неуверенный — провел по его суставу, едва касаясь. Это было поглаживание, вопрос, шаг из раковины наружу. Илья медленно повернул голову. Тимофей не смотрел на него. Он, ярко краснея, свободной рукой отчаянно пытался заправить непослушную кудряшку за ухо, уставившись в пол. Но его пальцы все еще лежали на руке Ильи, выдав все его смятение и отвагу. В этот момент громкоговоритель хрипло затрещал: — Граждане! Приглашаем на сеанс фильма «Романс о влюбленных»! Проходите в зал! Заклинание рухнуло. Тимофей вздрогнул и убрал руку, как преступник, пойманный с поличным. Они оба поднялись. Не глядя друг на друга, но ощущая между собой невидимую, натянутую как струна связь, они пошли на голос, зовущий их в темноту. **** Они вошли в зал. Если фойе было скромным холлом, то зал кинотеатра «Октябрь» являл собой настоящее убожество, по сути карикатурное представление деревенских о том, как должен выглядеть кинотеатр. Тесная, пропахшая пылью и затхлостью комната. Вместо рядов мягких кресел — пронумерованные деревянные стулья. Напротив — голая стена, на которой белела простыня с неровно обрезанными краями. На неё был направлен старенький проектор, стоявший на тумбочке посередине зала. «И за такое деньги берут», — промелькнула у Ильи первая, снисходительная мысль горожанина. Но тут же он поймал себя на этом и мысленно вздохнул. Он не в Самаре и не в Ленинграде. Он в горной глуши, где этот синий луч в темноте и мелькающие на простыне тени были для местных событием, окном в другой мир. Звук из колонок шипел и хрипел, временами заглушая диалоги. — Опять эту гармошку настроить не могут! — громко возмутился кто-то сзади. — Не нравится — не смотри! — отмахивался, не оборачиваясь, киномеханик, копошившийся у проектора. У местных и впрямь не было культуры тихого просмотра. Зал жил своей жизнью. Зрители громко переговаривались, комментировали действия героев, спрашивали друг у друга, что только что сказал персонаж, если звук пропадал совсем. Иногда чья-нибудь меткая, идущая от сердца реплика — простая, грубоватая, но попадающая в точку — вызывала взрыв общего, дружного смеха. В такие моменты Илья, вопреки себе, не мог сдержать улыбки и смеялся вместе со всеми, чувствуя странную общность с этим шумным, неотесанным горным миром. Но в основном его мало волновали перипетии сюжета на экране. Его кино разворачивалось здесь, на соседнем стуле. Тимофей сидел, разинув рот, ловя каждое мгновение. Его глаза, широко раскрытые, отражали мерцание экрана. Блики прыгали по его идеальному, замершему в восхищении лицу, выхватывали из темноты завиток у виска, длинные ресницы, линию губ, слегка приоткрытых от напряжения. Он был полностью поглощен, увлечен, унесен в этот вымышленный мир. Он жил им. Это зрелище было для Ильи прекраснее любой кинокартины. Он украдкой любовался, наблюдая, как Тимофей вздрагивает от неожиданной сцены, как замирает в моменте тишины, как его пальцы бессознательно сжимаются в кулаки в кульминационный момент. Так прошли оба фильма подряд. В короткий перерыв между сеансами, когда свет ненадолго зажегся, Илья спросил тихо: — Нравится? Тимофей только кивнул, не в силах вымолвить слово. Его глаза сияли. — Очень. Спасибо. После «Мимино», когда толпа повалила к выходу, они вышли на тихую, уже по-настоящему ночную улицу. Молча пошли в сторону дома дядюшки Спартака. Илья видел, что Тимофей всё ещё не здесь. Он плыл где-то в другом пространстве, переполненный впечатлениями, фантазиями, пережитым опытом. Эта задумчивость, это сияние внутри него были такими явными, что Илья, довольный и умиротворенный, не мешал ему. Он просто шел рядом, чувствуя, как его собственная усталость растворяется в этом тихом, разделенном счастье. Они дошли до нужного дома — невысокого, каменного, с крошечным палисадником. Тимофей взошел на две ступеньки крылечка, и они оказались почти одного роста. Наступила неловкая пауза, которую надо было чем-то заполнить. — Ну что… Хороший вышел вечер? — спросил Илья, чувствуя, как звучит банально. Тимофей кивнул. Потом, глядя куда-то в сторону, произнес чуть слышно: — Наверное… лучший в моей жизни. Их взгляды встретились, и Илья не почувствовал даже доли сарказма в сказанном омегой. Илье стало вдруг неловко и как-то стыдно за свой цинизм, за мысли об убогом зале. Он засунул руки в карманы. — Ну, нет, лучший — это вряд ли, знаешь ли. Этот «кинотеатр»… мало вообще на кинотеатр похож. Вот если бы ты сходил в настоящий «Октябрь» в настоящем городе, например, где-нибудь в Тбилиси или у нас, в Самаре… Тебе бы понравилось куда больше. Он увлекся, желая поделиться с ним целым миром, который тот не видел. — Там огромное здание, с колоннами. Не простыня, а гигантский экран, в три раза больше. И кресла — мягкие, откидные. И тишина в зале — слышно, как иголка упадет. И звук — ты каждую нотку музыки чувствуешь грудью. И выбор фильмов — не только старые, но и премьеры, самые новые, в цвете… Полное погружение, понимаешь? А это… это так, было… Он запнулся, потому что Тимофей посмотрел на него прямо. Его глаза в темноте казались бездонными. — Это было прекрасно, — сказал Тимофей твердо и четко, перебивая его. И прежде чем Илья успел что-то понять или ответить, Тимофей резко, словно делая отчаянный выпад, коротко шагнул вперед. Он стремительно, почти неловко, прикоснулся губами к щеке Ильи. Сухое, теплое, мимолетное прикосновение, длившееся меньше секунды. - Спасибо! Илья в момент совершенно потерялся, застыв на месте. А Тимофей, уже алый от собственной неслыханной дерзости, опустил глаза и выхватил у него из рук свои пакеты. — Спокойной ночи! — выпалил он, сорвавшимся шепотом и нырнул за калитку, которая захлопнулась за ним с глухим щелчком. Илья стоял, касаясь пальцами того места на щеке, где еще горел след от губ. Потом, опомнившись, крикнул в темноту двора, уже ничего не видя: — Сладких снов! В ответ ему неслись лишь запахи ночного сада да далекий лай собаки. Он повернулся и пошел прочь, и по лицу его, озаренному уличным фонарем, медленно расплывалась глупая и счастливая улыбка.