Однажды в глухой Грузинской деревне

Илья, наконец, открыл книжный кружок. Дважды в неделю по вечерам школьная библиотека превращалась в магнит, притягивающий сначала самых активных школьников и учителей, а потом, благодаря сарафанному радио, — всех, в ком тлела искра интереса к слову. Народ - не зря это село славилось и гордилось своей образованностью - слетался как мотыльки на свет. Поначалу Илья, идя на поводу у аудитории, предлагал для совместного чтения и обсуждения то, что было привычно и популярно в селе: эпические сказания, народные притчи. Но постепенно, деликатно, он стал приглашать к прочтению и обсуждению более нетрадиционной литературы, того, что было дорого и интересно ему самому: русскую и мировую классику, где герои в порыве чувств совершали смелые поступки и задавали неудобные вопросы. Именно тут его ждало первое сопротивление. Появился реальный риск, что кружок превратится в обычную сельскую посиделку. Старшее поколение, чувствуя в собрании угрозу своему монопольному праву на истину, стало приходить со своей долмой, лобыстаном, сиропом. Под предлогом заботы они пытались отобрать у Ильи бразды правления: призывали молодых омег и девушек-бет к скромности и молчанию, пресекали альф и юношей, когда те в своих обсуждениях книг и рассуждениях уходили от «приложных» истин. Аромат еды и мягкий гул беседы о хозяйстве начинали заглушать хрупкий росток интеллектуальной дискуссии. Илья, поначалу отвлекшийся на пьянящие запахи и нежное давление традиции, быстро встрепенулся и одумался. Он обозначил строгие, почти спартанские правила: на кружок нельзя приходить с едой; нельзя прерывать говорящего и навязывать своё мнение; здесь все равны — нет разницы в поле, возрасте и статусе. Если есть смелость быть частью кружка на таких условиях, - добро пожаловать. Это была площадка для умозрения, и только. Однажды, когда один из отцов попытался публично «воспитывать» своего отпрыска прямо во время обсуждения, пропитанного долей сочувствия поворотного поступка Аксиньи из «Тихого Дона», Илья резко пресек его. — Здесь мы беседуем о персонаже книги, — твёрдо сказал он, обращаясь ко всем, но глядя на смущённого подростка и его родителя. — Сочувствие герою и попытка его понять — не равно моральный облик вашего сына. Давайте успокоимся и вернёмся к тексту. Истина рождается в споре, а не в диктате, не так ли? Было и хуже. Однажды ему пришлось удалить с кружка самого председателя колхоза, почтенного и властного альфу Афиногена Кирьякова, который половину мероприятия сидел молча и чернее тучи, с ненавистью наблюдая за всеми участниками, так бесстыже обсуждающими невесть что, а после грубо оборвал дискуссию о "Другой Жизни" Трифонова и "Вдовьем пароходе" Грековой заявив, что выбор книг не библиотечных, стыдных, привезенных молодым учителем и гуляющих по селу, ужасен, и «молодёжи нечего мозги пудрить». Илья деликатно напомнил о добровольности посещений кружка и о строгом соблюдении правил, среди которых - уважительное отношение друг другу - было одним из первых, и напомнил о расположении выхода. Тот, оскорблённый до глубины души, не только запретил своим детям ходить на кружки, но и отправил в райцентр пару ядовитых кляуз на молодого учителя. Неделю Илья жил в напряжении, ожидая проверок, но стараниями Луки и Семена, погасивших конфликт на корню,комиссия так и не приехала. Тимофей после кружка как-то сказал ему по секрету, что перед поездкой Луки в райцентр они с Геродотом весь день готовили виноградную пастилу, которую отец и дядя Семен впоследствии увезли в Цалку. Так что, вероятно, если бы не чудо-пастила, сделанная нежными, заботливыми руками Тимофея, послужившая покровом, Илье все-таки бы пришлось краснеть на ковре администрации. Примирение с председателем оформили по-мужски: подстроив совместный ужин в доме Семена и заставив Илью и Афиногена выпить вместе кувшин вина. Зла друг на друга они больше не держали, детям своим Аафиноген снова разрешил посещать кружок, но за один стол председатель с Ильёй по трезвости больше не садился. Тимофей, как и многие молодые, не пропускал вторничных «взрослых» кружков. А по пятницам, вместе с Лукой Лукичом, с удовольствием приходил на занятия для малышни, где Илья оживлял сказки и басни. Между ними часто вспыхивали жаркие споры о судьбах персонажей, моральном выборе, долге и совести, свободе, любви, дружбе, предательстве. Порой их позиции были противоположны, порой Илья намеренно занимал крайнюю точку зрения, зная, как аудитория, заражаясь азартом полемики, начинает искать аргументы, оттачивать свою мысль. В эти моменты их взгляды встречались поверх голов слушателей — и в зелёных глазах Тимофея вспыхивал не просто огонёк спора, а вызов, признание, живой отклик. Это был хороший кружок. Пусть о нём говорили разное — от восторгов до ворчания, что «молодой учитель блажь завёл», — польза была очевидной. Он стал бесконечным источником пищи для ума и души. А ещё… томления, украденных взглядов, кратких случайных прикосновений при передаче книги, от которых замирало сердце. Улыбки, понятные только двоим, посреди всеобщего обсуждения. Это нарастающее, тайное чувство, витавшее в воздухе между стеллажами с книгами, стоило любых сложностей и неудобств, что сопровождали ведение кружка. Поездки в Санту-Марию тоже прочно вошли в расписание Ильи. Понедельник, среда, четверг — он завершив смену, колесил на своём «Урале» по горным дорогам к детям, чьи знания были запущены, но не безнадёжны. Это стоило ему сил, но давало и моральное удовлетворение от их робкого роста, и твёрдые деньги в карман. Цель — собственный, пусть скромный, кинопоказ для кружка, для него — становилась всё ближе и ощутимее. Каждый километр, каждый заработанный рубль приближал тот момент, когда в тёмном зале библиотеки на простыне-экране загорятся кадры нового мира, и он снова увидит тот же восторг в зелёных глазах, что однажды созерцал в убогом цалкинском «Октябре».