Однажды в глухой Грузинской деревне

Дверь в дом Гуадовых открылась, впустив густой, насыщенный ароматами воздух. Первое, что увидел Илья, оказавшись в прихожей, — ослепительный свет кухни и две фигуры в его центре. Герадот, обычно такой сдержанный и плавный в движениях, суетливо перекладывал что-то с полки на стол. А рядом, у большого деревянного стола, спиной к дверям, стоял Тимофей. Его плечи были напряжены под тонкой рубашкой, руки в муке быстро и точно раскатывали тесто в идеально круглый, почти прозрачный лист. Во рту у Ильи тут же набралась слюна. Совершенно дикий условный инстинкт на лобыстан. Услышав шаги, Тимофей обернулся. Его зеленые глаза, огромные в бледном от напряжения лице, на мгновение встретились со взглядом Ильи. В них вспыхнула целая буря — тревога, паника, немой вопрос и что-то похожее на стыд. Он едва заметно, почти неотрывно от работы, кивнул на негромкое «Здравствуйте» Ильи и тут же вернулся к тесту, но движения его стали еще резче, еще беспокойнее. — О, Семен, Илья Викторович! — Герадот, заметив их, вскинул руки с видом человека, держащего оборону под натиском. Его лицо осветила широкая, но какая-то вымученная улыбка. — Вы проходите, проходите в гостиную, сваты там! Сафьян, Элас, идите сюда, на кухню, помогайте, все горит! Он махнул рукой, отправляя альф туда, где решалась судьба, а омег — туда, где кипела работа. Илья, застряв в дверном проеме, почувствовал ледяную тяжесть в животе. Эта лихорадочная суета, этот испуганный взгляд… — Может, вам еще помощь нужна? — спросил он, и голос его прозвучал глуше, чем хотелось. Но дядя Семен уже обхватил его за плечи сильной, дружеской хваткой и мягко, но неумолимо потянул за собой в коридор, ведущий в гостиную. — Какая помощь, какая помощь! — засмеялся он, и в его смехе звенела непоколебимая уверенность в порядке вещей. — Это омежьи дела, Илья Викторович. Демонстрация хозяйственности. Раньше, когда сваты нагрянут — хоть из-под земли доставай угощение, и все омега сам в одиночку, родители палец о палец не ударяли - сидели, общались со сватами. Это был тест, проверка на то, какой омега хозяйственный и предприимчивый. Сможет стол накрыть - можно кольцо надевать. Не сможет - пусть дальше сидит. Учится. Сейчас, конечно, попустили, помогают. Но суть та же. Илья, позволив себя увести, с трудом переваривал эти слова. — Попустили… А разве не принято предупреждать о таком? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе звучало лишь простое любопытство. Семен хлопнул его по спине, весело подмигнув. — Ну, это как посмотреть. Если семья скромная — да, предупредят, договорятся о смотринах сначала, потом о сватовстве. А если влиятельные или, — он кивнул в сторону улицы, откуда виднелся силуэт иномарки, — состоятельные… Могут и вот так, с порога. Проверка на прочность, что ли. Чтобы без подготовки, по-настоящему глянуть, что за омега в доме растет. И чем семья живет в обычный день. Прибрано ли. Опрятно. Тепло. Есть ли уют и мир. Внутри у Ильи все похолодело и сжалось. Сочувствие к Тимофею, итак день и ночь нагруженному бытовыми заботами застигнутому врасплох ближе к ночи, смешалось с горьким пониманием собственной беспомощности. Но вслух он лишь произнес, подняв брови: — Очень… любопытно. — О, сейчас будет много любопытного для человека нового! — пообещал Семен, его глаза блеснули азартом знатока. — Я тебе все поясню, не пропустим ни нюанса! Он распахнул дверь в гостиную, пропуская Илью вперед. Комната, обычно уютная и немного захламленная книгами и вязанием Герадота, теперь казалась вымершей и натянуто торжественной. Большой стол был пуст. За столом, на самых почетных местах, сидели гости. Лука, лицо которого напоминало в напряженности своей каменное изваяние — непроницаемое, с лишь легким намеком на гостеприимную скованность в уголках рта. Рядом с ним и напротив — целая делегация из пяти незнакомых Илье греков. Четверо были пожилыми, даже старыми. Лица, испещренные морщинами, солидные, с седыми, тщательно подстриженными усами. Они сидели с важностью патриархов, чье слово весомо. Но взгляд Ильи, против его воли, сразу притянул пятого. Тот сидел чуть поодаль, рядом с самым почтенным из стариков. Он был молод на вид, одногодка Ильи, может на год старше или младше. Лет двадцати пяти, не больше. И с первого же взгляда было ясно — он был центром всего этого визита, главным действующим лицом. Высокий, плечистый, жилистый. Черты лица — удивительно четкие и правильные: высокие скулы, прямой нос, полные, но сжатые в тонкую линию губы. Его коротко стриженные волосы, темные и густые, все же выдавали свою природу — на висках и затылке виднелись упрямые, мелкие завитки. Он был одет не по-деревенски — белоснежная рубашка, из дорогой прекрасно выглаженной ткани, часы неброские но очевидно дорогие, идеально сидящие брюки. Его руки, крупные, с длинными пальцами, лежали на столе спокойно, но в этой неподвижности чувствовалась уверенность, спокойствие и нрав человека власть имущего. Он не улыбался. Его темные глаза, внимательные и оценивающие, задержались на вошедшем Илье на долю секунды — без интереса, просто фиксируя новый объект, затем переключился уже с большим интересом на дядю Семена — и так же спокойно отвел глаза в сторону, к пустому дверному проему, ведущему на кухню. Ожидающе. В комнате на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь смутным гулом и звоном посуды откуда-то из глубин дома. Затем Семен, выступив вперед, нарушил молчание. Его голос прозвучал громко, ритуально-торжественно, с легкой театральной ноткой: — Путники, я смотрю, блуждаете? В нашем дворе решили воды просить? Лица стариков-гостей осветились улыбками — снисходительными, одобрительными. Самый древний из них, с бородой, белой, как снег на вершинах, медленно поднялся. Его движения были полны достоинства. — Так и есть. Не подадите ли гостям воды? — произнес он чистым, певучим русским, но с сильным, гортанным акцентом. Семен широко улыбнулся, перекатившись с носков на пятки, сложив руки на животе. — Возможно, и подадим. А может, и нет. Надо посмотреть, хорош ли путник, стоит ли его поить. Старик кивнул, собираясь что-то сказать, и уже открыл рот, но язык его потекла мелодичная греческая речь. Однако Семен тут же, вежливо, но твердо, поднял руку. — Простите, уважаемые. Друг нашей семьи, — он кивнул на Илью, — по-гречески не говорит. Давайте, чтобы всем было удобно, продолжим на русском. Все альфы, включая молодого, повернули головы к Илье и почти синхронно, с вежливой, но холодной учтивостью, кивнули. Самый старший выпрямился. — В таком случае, по-гречески говорить не будем, — произнес он, и в его голосе прозвучало понимание и почтительность. — Будем вести беседу так, чтобы всем было понятно. Молодой альфа в углу стола едва заметно склонил голову в знак согласия. Его взгляд снова скользнул к дверям. Ожидание в комнате стало почти осязаемым.