Однажды в глухой Грузинской деревне

Спустя полчаса Илья уже погрузился в гущу событий, а на столе одно за другим начали появляться разнообразные яства, — будто гости были вовсе не неожиданными, а очень даже долгожданными. Возникли тарелки с дымящимся лобыстаном и сармой в виноградных листьях, пиалы с хашламой, душистый плов с корицей, лепешки «флуджа», соленые сыры сулугуни и тулум, маринованные огурцы и перец, свежая зелень. В графинах заиграло рубиновое домашнее вино, на столе появился компот и сладкий гиппокрас. Весь этот пир словно материализовался из воздуха стараниями невидимых, суетящихся на кухне рук. Вскоре Илья понял, что диалог о «путниках» был ничем иным как ритуальной, закодированной формулой традиционного сватовства — «просиксимо». Сваты символически представлялись усталыми путниками, просящими у хозяев воды. Хозяева в лице Семена, выступавшего как ритуальный «защитник» дома, не сразу соглашались, а спрашивали, достойны ли эти путники того, чтобы их напоили. Этот древний, поэтический обряд облагораживал процесс сватовства, придавая ему достоинство и культурную глубину. Отказ, если он бы следовал, формально касался бы «гостеприимства», а не личного неприятия жениха, что смягчало потенциальный конфликт. Илья узнал, что почтенный старец — главный сват, «кумбарарос», его звали Хардампий, тот самый старик с белой бородой, — был уважаемым, красноречивым мужчиной со стороны жениха и вел все переговоры. Отец жениха и сам жених, которого представили как Эфгена Агапова, молчали весь вечер. Сам же Эфген, сидевший с видом каменного изваяния, даже не прикасался к еде и питью — его тарелка и стакан оставались пустыми, что, как позже шепнул Илье Семен, было знаком предельного уважения и серьезности намерений. После нескольких тостов и светской беседы о политике и работе, кумбарарос начал свою речь. Он расхваливал жениха: Эфген, выходец из достойной семьи в которой были и врачи, и учителя, и даже священники, являлся выходцем из села Авраам-Ло, блестяще закончил школу, поступил на военное дело в Киеве, и сейчас служил на офицерской должности в ГДР, достойно зарабатывал, и вот, приехав в отпуск на родину, наконец решил остепениться, увидел Тимофея со Спартаком в городе и через родственников проявил интерес относительно статуса юноши, узнав что препятствий для брака нет. Как человек военный, во времени стесненный, через неделю ему нужно было вернуться в Магденбург решил миновать смотрины и сразу посвататься. Затем прозвучала ключевая, иносказательная фраза: «Мы пришли взять ваш цветок, чтобы посадить его в нашем саду». В ответ Семен, играя свою роль, театрально проявил скромность и сомнение: «Омега еще очень юн». Хотя по его лукавой улыбке было ясно, что он так не считал. Это была часть ритуала — прощупывание почвы и совместимости планов на будущее. Кумбарарос парировал, говоря, что возраст Тимофея — самое то, и обрисовал планы Эфгена, куда входило рождение как минимум троих детей: «Чем моложе омега, тем легче ему будет рожать сыновей». Рождение альф было оговорено как важное условие брака, и Семен конечно, не удержался от шутки о том, что у этого семейства лучше всего получаются омеги и, возможно, Эфгену прежде чем получить альфу, придется зачать с десяток омег. Шутка была оценена, все кроме Луки и Ильи посмеялись, и кумбарос ответил, что это не может быть сложностью ведь зачатие детей - это самый приятный процесс в жизни. Дальше Семен принялся расспрашивать о планах Эфгена на жизнь, где по завершению военной карьеры он планирует жить, как часто пообещает навещать родителей омеги и приглашать внуков к старикам. Когда все цели и планы были озвучены, в гостиную позвали Тимофея. Он несмело вошел, а в дверном проеме тут же показались любопытные головы других омег дома. Семен задал ему закодированный вопрос: «Тимофей, этот человек пришел к тебе за водой. Дашь ему?» Тимофей несмело взглянул на сидящего альфу, затем коротко скользнул глазами по отцу, Илье и Семену. Он был встревожен, бледен и нервозен. «Я сейчас принесу», — тихо сказал он Семену и с разрешения старшего удалился. В комнате ненадолго повисла ожидающая тишина. «Сейчас узнаем ответ, — шепнул Илье на ухо Семен. — Если принесет сладкий напиток — значит «да», и можно приступать к «стефанике». Илья вопросительно поднял бровь. - Обручению, - пояснил Семен. - Если горький или кислый, — значит, «нет». — Он тут же добавил, понизив голос: — Но лучше, конечно, чтобы «да». Хороший альфа, красавец, при деньгах, при профессии. Очень, очень достойная партия. Семья очень важная. Признаюсь, мы на голову пониже будем». Спустя время дверь снова открылась. Тимофей прошел со стаканами в руках и, не глядя ни на кого, подошел к Эфгену. Тот поднялся из-за стола и принял стакан. От их близости Илье стало нехорошо; они красиво смотрелись рядом, в голову полезли ревнивые мысли, перед глазами вставали картины их возможной совместной жизни, отчего накатили тревога и даже тошнота. Альфа прижал стакан к губам и опрокинул в себя. Илья, не отрываясь, смотрел на него и с облегчением заметил, как тот коротко, почти неуловимо поморщился. Все в комнате, неотрывно наблюдавшей за этим действом, поняли. Отказ. Тимофей опустил глаза и с разрешения Семена бесшумно удалился. Сваты, помрачневшие, но сохраняющие вежливость, переглянулись. Кумбарарос с достоинством и сожалением произнес: «Что ж, ваш источник не утолил нашу жажду. С вашего разрешения, мы продолжим странствие». Лука и Семен почтительно кивнули, поднимаясь из-за стола вместе с гостями. На лице Луки читалось облегчение. На лице же Семена было скорее старательно скрываемое раздражение. Илья, повинуясь общественному инстинкту, встал вместе со всеми, и далее Лука и Семен вызвались проводить путников. Те вежливо согласились. Илья, сопровождая делегацию, шел чуть поодаль и превратился в слух. - Желаю вам в скором времени утолить вашу жажду. Очень жаль конечно, что так вышло, если бы решение завтсело только от нас, мы непременно ответили бы согласием, но сердцу не прикажешь, - вздохнул Семен, когда все альфы остановились у иномарки. Кумбарос поджал губы и хотел было открыть рот, как вдруг жених прошептал что-то ему на ухо, открыв дверь Мерседеса, сел внутрь и принялся заводить машину. Кумбарос будто переваривая услышанное, замер, а после обратился к Семену и Луке. - Сердцу не прикажешь, соглашусь, и юность на то и юность что полна порывистых ошибок и необдуманных решений. Но если, однако, у людей близких, мудрых и важных получится достучаться до разума молодого, то имейте в виду, что этой ночью путники остановятся в доме Афиногена Кирьякова, и если Тимофей передумает и примет решение, то с первыми петухами, пришлите к нам молодого гонца, - кумбарос скосил взгляд на смущенно стоящего позади Луки и обнимающего отца за ногу Луку Ликича, и добавил вкрадчиво, посмотрев в глаза Луке, уже с крупицей яда в голосе. - Надеюсь, вы достаточно хорошо воспитали омегу, чтобы он слушал и слышал взрослых, взвесьте все, подумайте, все же для необразованного омеги из средней деревенской семьи ваш мальчик слишком привередлив.