Однажды в глухой Грузинской деревне

Воздух в гостиной застыл, став тяжёлым и недвижимым. Илья, затянутый в водоворот событий, впервые в жизни присутствовал на настоящем семейном собрании. Он чувствовал себя так, будто его, постороннего, случайно впустили в святая святых, в механизм, который обычно работает за закрытыми дверями. Все началось с того, что Лука, войдя в дом после проводов сватов, мрачно бросил: «Не убирайте со стола. Сейчас все придут». Омеги, уже хватавшиеся за тарелки, в недоумении переглянулись. Они молча вернули на место блюда, добавили свежего вина. Старейшины начали стекаться один за другим. Они входили в дом не как судьи на трибунал, а как почтенные гости на вечерний ужин: целовали детей в макушку, улыбались, спрашивали о здоровье, о видах на урожай. Они искусно создавали иллюзию нормальности, тщательно обходя болевую точку. Илья, к которому некоторые обращались, спрашивая об успехах своих прямых внучат, даже на какое-то время поверил, что это просто очередное гостевание. Пока в дверях не появился Семен. Он вёл под руку Прадеда Варфоломея. Старику недавно исполнилось сто два года. Он был древним, как горы вокруг села, и так же неприступен. Его тело, согнутое почти пополам, опиралось на трость, ноги дрожали мелкой, неумолимой дрожью. Он передвигал их с трудом, как будто каждый шаг давался невероятным усилием воли. Всё семейство встрепенулось. Тимофей и Герадот бросились помогать, поддерживая под локти, усаживая в самое почётное кресло. Старик отстранил рукой предложенный стакан вина, не притронулся к еде. Облокотившись обеими руками на набалдашник трости, он обвёл собравшихся мутным, но невероятно острым, проницательным для его лет взглядом, надолго задержав его на бледном лице Тимофея. — Садитесь, — проскрипел он. И заметив, что сели все, кроме омег, повторил, — Вообще все - садитесь. Только тогда сели и омеги, и дети, затаив дыхание. Воцарилась тишина, в которой был слышен лишь тяжёлый, свистящий выдох Варфоломея. — По какой причине собрание? — спросил он, хотя всё прекрасно знал. Семен, прочистив горло, начал. Он говорил, выстраивая железную логику упущенной выгоды. Рассказал о сватах, о деревне Авраам-Ло, о блестящей семье. И, конечно, об альфе. Молодой. Красавец. Офицер. Служба в Германской Демократической Республике. При деньгах, при делах, с будущим. Мы, — Семен сделал ударение на слове, — Семья хорошая. Вели себя достойно, соблюдали все традиции сватовства. Альфа — редкость. Но наш Тимофей… взял и отказал. Он сделал паузу, давая осознать масштаб катастрофы. - Благо, Эфгену Тимофей приглянулся. Даётся время передумать. До утра. Прадед Варфоломей, насупив кустистые, совсем седые брови, перевёл взгляд с Семена на Тимофея после на Луку, потом на Герадота. — Герадот. Почему не вразумили сразу? Герадот, обычно такой мягкий и уверенный, опустил глаза, будто школьник, пойманный на шалости. — Мы… говорили с ним, — тихо вставил Сафьян, супруг Семена, желая защитить подвергшегося публичной порке родственника. — Он нас не слушает! Варфоломей медленно, с трудом качнул головой, глядя прямо на Тимофея. — Дурное воспитание. Раньше — сказали, и никто не думал спорить. Потом он снова посмотрел на Луку, и в его взгляде был суд уже не над омегой, а над главой семьи. — А ты, Лука? Где твое веское слово?! И началось. Вся ночь превратилась в долгую, изматывающую трагедию, где каждый из старейшин по очереди выходил на сцену этого домашнего театра. Они не кричали. Они давили весом прожитых лет, авторитетом, холодной, неоспоримой логикой бытия. Один за другим они приводили доводы, которые в их системе координат были неоспоримы: - Такой шанс раз в сто лет выпадает. Ослеплённый, что ли? - Посмотри на свой дом, Лука. Ты ему образования не дал. Красота и руки, вот его капитал. А этот альфа — сам образование, сам положение. Он твоего неуча возьмёт как равного! Да еще в люди выведет! Что лучше - быть руками при деревенском хозяйстве и пахать на убой или организовывать уют в служебной квартире не где-то в глухой деревне, а аж в Германии! - Начитался он романов! Жизнь — не книга. Там, где он видит «чувства», умный человек видит крышу над головой, уважение в обществе и сытость. Проснись, Лука и сына своего разбуди! Фантазии пусть составит детям своим для сказок! - Не будь мягкотел, учи его! Хочет любви, — родится она, в заботе, в детях. А останется тут… Будет дальше носом вертеть - красота и молодость уйдут! Кто его потом, немолодого, без образования, возьмёт? Ты ему должен эти вещи вразумлять! У тебя опыт, мудрость! Где надо - надави! Спасибо потом скажет! Семен лишь кивал, его лицо выражало солидарность со старейшинами — вот, мол, слушайте голос разума. Лука пытался защищаться, но его аргумент о том, что он боится отпускать сына так далеко, одинокого и беззащитного, встречался ураганом возмущения. — Эгоист! — парировал Семен, его голос звенел от искреннего непонимания. — Ты о себе думаешь, старик! Состариться на руках у ребёнка хочешь, обрекая его на муки! Он же сам, лет через двадцать, оставшись один, не скажет тебе спасибо! Он тебя проклянёт за эту слабость! Давили на всех. На Тимофея сыпались упрёки в неблагодарности и глупости. Луку и Герадота третировали за мягкотелость, за утрату отцовского авторитета. Собрание будто было призвано не решить судьбу, а встряхнуть, сломать и заново слепить семью в удобную для общины форму. У Ильи возникало жуткое ощущение, что он наблюдает не обсуждение, а публичную порку. Порку не розгами, а словами, раздавленным авторитетом. И самое грустное и тоскливое было в том, что Лука, Герадот и Тимофей — взрослые, умные люди — уже принявшие для себя совершенно верное решение, начали поддаваться. Они были как три деревца под натиском урагана: стволы гнулись до хруста, ветви ломались, листья обрывало, но корни — те ещё держались. Пока. Собрание разошлось глубокой ночью. Уходя, каждый старейшина, прощаясь, говорил Луке, Герадоту и Тимофею какую-нибудь «мудрую» наставительную фразу, будто вбивая последние гвозди, сея сомнения, удобряя их щедрой житейской мудростью. На диване, свернувшись калачиком, уже спал Лука Лукич, утомлённый слишком длинным и непонятным днём. Илья, собираясь уходить, провожаемый к калитке Лукой, не выдержал. Обнимая Луку на прощание, он тихо сказал ему: — Что бы кто ни говорил… Выбор всё равно за вами. Помните это. Ваш сын еще очень юн. Вам некуда спешить. И эти упреки о необразованности, правда, такая глупость, Тимофей говорил мне что завалил экзамены… - Говорил? - немного удивился и даже смутился Лука. - Да, - кивнул Илья. - Со всяким бывает, незачем ставить на нем из-за этого крест, уверен, в следующем году он поступит, если нужно репетиторство, я даже могу взяться бесплатно по старой дружбе, в благодарность за пастилу для райцентра. Лука посмотрел на него усталыми, покрасневшими глазами. В них плавало и смущение и неловкость и та самая муть сомнения, которую всю ночь так старательно сеяли старейшины. И тут он позволил себе с Ильей, по сути, с посторонним человеком, откровенность и неловкое признание. - Ох, Илья, Тимофей слукавил. Ему стыдно, наверное, я понимаю, но он никогда не проваливал экзамены. Знаешь, я всем своим детям дал образование. И отпустил. Со лёгкостью. А Тимофей… он так неудачно родился. Я думал — после него всё, хватит, отучу его тоже, и бог с ним, со стремлением родить наследника. Не получается альфа, и всё. А потом… появился Лука. Он смущённо потёр переносицу, опустив глаза. — Надо альфу поднимать. А это дорого. Мы с Герадотом решили… что Тимофея с учебой… можно и пропустить. Не учить. И так он такой вышел, что с руками и ногами возьмут, а там муж позаботится. А вот он вырос. И я… я отчаянно боюсь за него. Илья понимающе поджал губы, сочувствующие глядя на Луку. - Чувствую, что он такой беззащитный. По моей вине. И мне страшно кому-то его отдавать, тем более вдаль. Ведь он незащищённый, без профессии, без навыков. Я ограничил его. И теперь потакаю ему… хоть в чем-то хочу выбор дать… потому что виноватым себя чую. Но… — он поднял глаза на Илью, в них была настоящая, животная растерянность, — но может, Семен и другие… правы? Может, я, из-за своей вины, сейчас ошибку допускаю, что на поводу иду? Может, они и правы, Илья? И это хороший вариант? И надо надавить? — голос его был хриплым от напряжения. — Но…Я… я боюсь его отпускать. В его словах была вся трагедия отца, разрывающегося от вины на то, что недодал, обделил в знаниях и теперь колеблющегоя между желанием вину загладить, - дать сыну свободу выбора - и новой, страшной ответственностью — не сделать ещё хуже, и не упустить из-за своего виноватого потакания действительно хороший шанс. Возможно лучший из возможных. Илья не нашёл, что ответить. Он лишь крепче сжал плечо Луки и вышел в холодную, предрассветную тьму.